Глава 4.
Когда все наконец-то устроились, а уборщица, громыхая ведром отправилась намывать коридор, Забельский откашлялся и раскрыл потрепанную толстую тетрадь.
— Это мои записи, — проникновенно начал краевед. — Здесь есть стихотворение Франсуа де Мале́рба, французского поэта восемнадцатого века. Я зачитаю, с вашего позволения.
Mais elle était du monde, où les plus belles choses
Ont le pire destin:
Et Rose elle a vécu ce que vivent les roses,
L’espace d’un matin.
— Виктор Олегович, ваш французский превосходен, — удивилась Яна.
— Я учился в Парижском колледже искусств.
— Фига себе! — едва слышно прошептал Пухов и зажал рот рукой.
— Ну да, ну да, во французской стороне, на чужой планете.
— Да, но я тоже…
Участковый решительно оборвал Яну и грозно посмотрел на краеведа.
— Уважаемый Виктор Олегович, давайте конкретнее. Я не понимаю, что вы сказали, и мне не стыдно в этом признаться.
— Сейчас, сейчас объясню, — зачастил Забельский. — Это четвертая строфа знаменитой оды Малерба «Утешение господину Дюперье по случаю кончины его дочери». В нем поэт сравнивает умершую девушку с увядшей розой. Приведу один из поэтических переводов:
Но она была из мира, где лучшее имеет худшую судьбу:
И Роза, она прожила столько, сколько живут розы, одно утро.
— Что это нам дает? — раздраженно спросил Жуков.
— В июле 1832 года последнюю строчку строфы, узнав о смерти Стефании, написала в своем дневнике ее подруга Александра Россет-Смирнова. «Роза, она прожила столько, сколько живут розы, одно утро». По-французски, конечно, написала.
— Подождите, подождите, — от волнения Яна даже вскочила со стула. — Вы хотите сказать, что преступник подбросил в музей брошку-розу в память о Стефании Радзивилл?
— Именно, — самодовольно ответил Забельский.
— Как романтично! — воскликнула Инна. — Я тоже хочу, чтобы ради меня совершали безумные поступки.
— До или после смерти? — ехидно спросил участковый.
— Вы злой человек, товарищ капитан, — обиделась Инна. — Мужлан.
— А сердце, черное сердце здесь при чем?
Голос Милены Евгеньевны пронзил пространство, затерялся в вышине башенки, вернулся обратно: «сердце, при чем…». Все невольно заслушались.
— Я думаю, это отсыл к болезни Стефании, — задумчиво начал краевед. — Чахотка разрушила ее легкие, сердце умерло, стало черным прахом.
— Да, но обычно черное сердце символизирует злого человека, — вмешалась Яна. — Про Стефанию этого сказать нельзя. Она была добра, непривередлива, жертвовала деньги на благотворительность. Она своим горничным по завещанию оставила по десять тысяч рублей. Где вы такое видели?
— Подумаешь десятка. Я за месяц больше получаю, — пробурчала уборщица, подходя к директору. — Милена Евгеньевна, там это — люди пришли. Их Семеныч, того этого, не пускает, а они ругаются. Говорят, что в музей хочут.
— Нина Андреевна, скажите, что сейчас откроем.
— Я, того этого, доложить вам должна…
— Андреевна, идти куда послали. Не мешай! Товарищ капитан, музей должен работать. Забирайте розу и давайте простимся. Желательно навсегда.
— Навсегда, Милена Евгеньевна, не получится. Я вернусь. Документы любят оформление и подписи.
— А я могу прийти, чтобы лучше осмотреть ваш прекрасный музей? — Яна вложила в вопрос тонну лести.
— О чем речь! Вам всегда здесь рады. Экскурсоводы, за мной! Нужно обсудить, что говорить посетителям.
Ларина взмахнула рукой истинно по-королевски. Одних отпустила, других позвала.
На улице собралась большая толпа. Все галдели, требовали открыть музей.
— Набежали, ить-твою, — разозлился Жуков. — Может, они сами это проделали, чтобы план по билетам выполнить? Такая вот реклама вышла. Как думаете?
— Идея хорошая, — рассмеялась Яна. — Вопрос, кто из музейщиков мог бы забраться на крышу, спуститься в зал по веревке, потом подняться обратно и спрыгнуть вниз. Вы представляете себе Милену в балаклаве?
— Ее «гнездо» ни одна балаклава не вместит. Глаза на лбу будут!
Пухов заржал, прикрывая рот рукой.
— Молчу, молчу! Ну правда, товарищ капитан. Она бы не залезла.
— Она нет, а остальные?
— По пропорциям подходит только Инна, но у нее маникюр.
— И что? Кому и когда накрашенные ногти мешали?
— Геннадий Петрович, дело не в цвете ногтей, а в их длине. Три сантиметра! Три! Они, конечно, нарощенные, крепкие, но ни одна девушка с такими когтями на крышу не залезет. С ними пальцы просто по-другому двигаются.
— Фига себе! Три сантиметра! Как? Как это делают?
— Гелевые типсы. Максим, спроси у Катюшки. Она точно знает.
— Ну да, ну да. Забельский тот вообще пухляк. Он и подтянуться не сможет. Уборщица отпадает. Семеныч по ходу высокий, хотя смог бы. Он еще мужик хоть куда.
— Точно не он, — уверенно ответила Яна. — Кстати, а ключи? Где преступник взял ключи от зала?
— На щитке. У них тут все шаляй-валяй. Ключи под номерами висят в кладовке со швабрами и ведрами.
— Ха! Так значит преступник еще и точно знал, где ключи. Совсем другой расклад.
— То-то и оно, — грустно ответил Жуков. — Ума не приложу как этого злодея вычислить. Версия Забельского, конечно, заслуживает внимания, но мотив какой-то расплывчатый. Залезть в музей, чтобы положить брошку перед портретом девушки, умершей почти двести лет назад.
— Он романтик, — рассмеялась Яна. — Может быть, это перфоманс… Хотя, тела-то нет. Значит, скорее, инсталляция. Он же в музее композицию разместил.
— Вы о чем сейчас? — изумился Жуков. — Я ни слова не понял. Какое тело? Труп?
— Геннадий Петрович, перфоманс — это вид современного искусства. Художник представляет зрителю некую символичную картину, частью которой является его тело. Например, можно раскрасить себя под дерево, рыбу, птицу, Эйфелеву башню и стоять в зале. А все будут ходить мимо и восхищаться. Вариантов миллионы.
— Фига себе! В натуре? И вы такое видели?
— Я, Максим, и не такое видела, — усмехнулась Яна. — А инсталляция — это пространственная композиция. Получается в музее были потрет и геридон, а преступник добавил сердце и розу. Все просто.
— То есть в купе с идеей Забельского и вашим комментарием, наша версия такова: безумный романтик, влюбленный в Стефанию Радзивилл, проникает в музей и создает в ее честь инсталляцию. Так?
— Возможно. Расследование — ваша работа, а я жутко устала и хочу есть. Геннадий Петрович, можно я пойду?
— Так мы подбросим, — вмешался Максим.
— Не надо. Пешком быстрее. По берегу до мостика и почти дома.
— Ну да, ну да, вдоль обрыва, да над пропастью. Яна, я подумаю, как это безобразие оформить, а завтра созвонимся, чтобы ваши показания к делу пришить. Надеюсь, мне не нужно вам объяснять, что не стоит пока уезжать из Сиверской. Договорились?
— Договорились!
Яна улыбнулась. Жуков уже не казался ей краснолицым демоном, а отдых в Сиверской историей про запертую в башне Рапунцель. Вот только давняя мысль о нестыковке в утреннем происшествии так и не проявилась. Может спряталась в зарослях черемухи, или забралась в норы береговых ласточек…
В номере Яна первым делом напилась чаю с имбирными пряниками, купленными накануне в Питере на Балтийском вокзале, а потом отправилась в душ. Стояла под жесткими горячими струями и радовалась жизни. Радовалась, что скоро лето, а Дед Мороз, бороду которого она погладила 31 декабря, выполнил желание — подарил встречу с добрым, умным мужчиной. Радовалась, что они с Павлом подали заявление в загс, а овчарка Злата подружилась с кошками Симой и Клавой.
Вот только с мамой помириться не вышло. Она до сих пор не нашла в себе силы, а, может быть, желание ее простить. Лариса Павловна на уступки тоже не пошла. Сказала, что виноватой себя не считает, потому что Игорь Яне был не пара, а для дочери она хотела и хочет только счастья. Зато Павел отлично поладил с будущей тещей. Они созванивались, подолгу разговаривали и даже иногда обедали в кафе.
Яна знала, что Гертруда Брамс с Эдгаром-Сережей ускользнули от следствия, а искать в Швейцарии, или где-то в другом месте их никто не будет. Формально они ничего не совершили — драгоценности не украли, музей не взламывали.
Другое дело — Игорь. Яна не спрашивала у Павла, что ему грозит и как продвигается следствие. Она не хотела об этом знать. Решила, что сохранит его в памяти не как преступника, а как любимого человека, первого мужчину, друга, который вытащил ее из хакасской пещеры Черного дьявола.
После январских праздников в музее-усадьбе Фон-Барсов началась суматоха. Сотрудники дружно заворачивали предметы в микалентную бумагу, паковали в коробки, укладывали в деревянные ящики. Уже к марту особняк опустел.
Яна ходила по гулким залам, вспоминала новогоднюю ночь и с изумлением думала, что, если бы не Игорь, она бы не познакомилась с Павлом, не была бы счастлива, не вспомнила бы прошлое. Получается, он опять ей помог — вытащил из забытья, вернул к жизни.
Старинный шкаф с резным барсом и тайником в феврале уехал на реставрацию, а клад изъяли еще в середине января в присутствии множества людей. Даже журналистов пригласили. Правда, Корзинкин и здесь нашел к чему придраться. В своей газете «События Владимира» он обвинил Яну в краже фамильной серебряной брошки с жемчугами и рубинами, которую якобы видел на старинном рисунке, сохранившемся в архиве его предков Безобразовых. Сейчас ювелиры приводят драгоценности в порядок, после реконструкции музея они займут место в новой экспозиции.
Свой роман она дописала к апрелю. Решила, что сделает его детективом с двумя временными ветками. В современной рассказала о событиях в музее, в исторической — об Аделине, Михаиле и кладе Фон-Барсов.
После душа Яна закуталась в уютный гостиничный халат. До ужина оставалось еще много времени — она решила провести его с пользой для новой книги — открыла ноутбук, записала начало, придуманное в отделении полиции.
