Хрен с Горы

Изяслав Кацман, 2022

Смерть – вовсе не конец. Вот только куда я попал, совершенно непонятно. Люди, конечно, как люди, разве что кожа темнее, чем у меня, да носят набедренные повязки вместо штанов. И статус мой не так уж и плох – к местному «среднему классу» отнести меня можно. Правда, приняли за кого-то другого. И вообще назвали, если перевести моё теперь имя, Хреном с Горы. А мои знания и умения почти не находят применения, скорее уж у местных учусь, чем дикарей просвещаю. Но ничего, все трудности преодолеем, выдернем папуасов из каменновекового прозябания и поведём их в будущее.

Оглавление

Из серии: Наши там (Центрполиграф)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хрен с Горы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 3,

в которой герой совершает серьёзную педагогическую ошибку, повлёкшую ещё более серьёзные последствия

За стеной хижины шумит дождь. Как же он надоел. Казалось, всё пропиталось сыростью. Что-то рано сезон дождей в этом году наступил. Впрочем, это со слов стариков, того же Понапе.

Опять перерыв в работе мастерских. Предлагал же я хромоногому построить крышу над печами, чтобы можно было работать и в дождь. Хотя он прав — опасная затея: достаточно одной искры, чтобы навес из тонких веток, пальмовых листьев и травы вспыхнул за милую душу. Но как всё-таки обидно и скучно сидеть в полутьме хижины, когда есть куча идей и задумок. Алка бы пришла, что ли…

В углу валялись кучей серых кож мехи — первый мой опыт технического прогрессирования. Мягко говоря — не вполне удачный. То есть воздух, они, конечно, гоняли, но, во-первых, делали это периодически, с паузой в несколько минут на набор следующей порции, во-вторых, требовали большой физической силы, в-третьих, внутренний каркас, обеспечивающий их автоматическое выпрямление и наполнение воздухом, сделанный в виде перевёрнутой неглубокой корзины из местного ивняка, при высыхании быстро терял упругость, и приходилось его то и дело замачивать, рискуя получить размокание рыбьего клея, герметизирующего швы, в-четвёртых, впускное отверстие требовалось затыкать вручную. Вроде бы должны быть какие-то клапаны, причём простые: средневековые кузнецы, если верить картинкам из учебника истории, уже пользовались вполне нормальными кузнечными мехами. Но как этот самый клапан сделать? Так что использовалось это «чудо» инженерной мысли нами всего несколько раз. Полдня мучений с нагнетанием воздуха, затыканием дырки и выдавливанием воздуха в пламя печи через оставленную дыру в стене, вечером — профилактическое смачивание прутьев, для сохранения гибкости. И в итоге на десяток чашек получали пару-тройку, выдержавших обжиг при более высокой, чем раньше, температуре. Впрочем, Понапе мало-помалу, подбирая подходящую глину, рецептуру смеси и условия обжига, добивался всё большего выхода годной продукции — первые два раза вообще всё трескалось. Мне бы его упорство и оптимизм.

* * *

Ну и намучился же я за этот год, который пролетел с того дня, как я впервые подошёл к Понапе с просьбой научить меня основам гончарного ремесла. И ради чего мне, идиоту, надо было променять покойную и размеренную жизнь деревенского придурка с сезонными сельхозработами, с варёными корнеплодами два раза в день, крепким сном и брагой со свининой по праздникам.

И на что променять: на копание глины (деревянной палкой — то ещё удовольствие), таскание её в корзине к печам (а если корзина порвалась, вязать новую), на перемешивание вручную глины (не знал, что для приготовления годной для лепки посуды массы необходимо так с ней возиться). А потом ещё многочисленные эксперименты: выжигание угля в куче, заваленной дёрном, и в глиняном горшке (во второй раз удалось получить немного чего-то дёгтеподобного, пока хранящегося в ожидании применения в кувшинчике, отчаянно воняя — хорошо, в мастерских, а не дома). Обжиг мела в известь. Методом тыка мел удалось найти, как это ни странно, а вот известь получилась не ахти: при добавлении воды что-то, конечно, шипело и даже слегка нагревалось, но была получившаяся извёстка сероватого цвета с многочисленными комками. Затем попытался провести сплавление песка, золы, мела и угля: выходило всё, что угодно, кроме стекла. И кто придумал байку, что стекло получили чисто случайным образом на костре, в котором оказалась сода? Самого заставить бы повторить этот опыт. И гвоздь программы — сшивание тюленьих шкур в мешок (костяными иглами, бля!). Попытка свалить данную часть работы на Алку-Алиу разбилась не то о неспособность папуаски понять, что нужно сшить, не то о моё неумение внятно объяснить.

И ещё меня никто не освобождал от работы на полях или строительстве хижин для соседей (помощь односельчанам считалась в Бон-Хо вещью само собой разумеющейся).

И что я имею в итоге после года напряжённого труда?

В активе — заметный прогресс в овладении местным языком: бегло говорю, практически всё понимаю и даже умудряюсь иногда мрачно шутить. Как-никак лучший способ выучить язык — общение с его носителями, а в процессе совместного труда общаться приходится много. Из технологического прогрессирования — сооружение коряво работающих мехов, получение древесного угля, дёгтя (из него можно получить метиловый спирт, ацетон, уксусную кислоту, что ещё?), внедрение нового строительного материала — обожжённых кирпичей. Мучений с ними было немало — если бы не упорство Понапе, фиг чего получилось бы вообще. А так — получилось… Хреново вообще-то получилось — аналог местной глиняной посуды, боящейся воды, только в виде параллелепипеда (раза в три больше привычных мне земных кирпичей) и худшего качества — кирпич и есть кирпич.

Но Понапе был в полном восторге. Раньше гончарные печи практически не подлежали ремонту: они лепились из той же глины почти так же, как и посуда, и через некоторое количество циклов использования приходили в негодность, трескаясь и разваливаясь, и от этой спёкшейся кучи больше никакого проку не было — разве что часть прокалённой глины Понапе, измельчив в пыль, добавлял в материал для новых чашек и кружек. Сейчас же, как только состояние печи становилось угрожающим, мы могли бо́льшую её часть пустить на строительство новой. Приходилось доделывать несколько рассыпавшихся и пришедших в негодность блоков-кирпичей и изготавливать новые колосники.

С колосниками Понапе опять же уел меня. В печах «по-старому» их вылепляли так: доведя стенки печки до определённого уровня, клали сверху несколько толстых палок, пространство между которыми заполнялось той же глиной. После подсыхания строительной массы деревяшки вытаскивали и получали каналы-воздуховоды, создававшие неплохую тягу. Когда мы стали переходить к блочному сооружению печных стен, я думал, что колосники-то можно делать как прежде. Но начальник решил распространить новый принцип и на них тоже. Единственное, что я мог предложить, — это попробовать сделать вместо двух-трёх отверстий штук десять — как в знакомых мне чугунных колосниках. Десяти, правда, не получилось, но пять-шесть каналов мы сделать сумели. Единственным недостатком была необходимость руками осторожно устанавливать глиняную плиту весом больше центнера. После того, как мы вчетвером (я, Понапе и молодые обалдуи) один колосник угробили, едва не обеспечив главному гончару инвалидность и по здоровой ноге, моё предложение делать сей девайс из двух частей приняли на ура.

Ещё бы сделать третий, нижний отсек — вроде поддувала привычных мне печек, а то Понапе иногда начинал психовать, когда ветер, под преобладающее направление которого всё устраивалось, вдруг стихал или, что хуже, менял направление, из-за чего обжиг приходилось зачастую прекращать. Так что меха мои годились и для таких случаев тоже.

Негусто с успехами: в фантастических книгах попавшие к дикарям герои ударными темпами организовывали производство огнестрельного оружия и совершали промышленный переворот…

В пассиве, кроме затраченных усилий и времени да многочисленных ожогов, — неудачи со стеклом и по-прежнему непонятки с тем, куда же меня всё-таки занесло.

Познания мои об окружающем мире, конечно, сильно расширились. Теперь я знал, что Бон-Хо — это одно из восьми селений племени бонхо, область называлась также — Бонхо, но слитно. Текущая с севера на юг река, воды которой и использовались чаще всего для орошения полей, как я говорил, именовалась Боо. Вся эта область, в общем-то, представляла собой полосу вдоль реки от её устья на морском побережье до спадания с гор, расширившись до пятнадцати–двадцати километров. Протяжённость Бонхо в северном направлении до границы с Сонавом оставалась не совсем ясной, но, если я правильно истолковал слова Понапе, не превышала сорока километров. Бонхо, в свою очередь, находится на острове, который незамысловато называется Пеу — то есть остров.

Жило в Бонхо также своими деревнями и племя суне, занимавшее подчинённое по отношению к бонхойцам положение. Как я понял из преданий и рассказов стариков, давным-давно пришельцы-бонхо завоевали землю предков суне, отобрали часть их земель и заставили платить дань. Каждое бонхойское селение имело от одного до трёх сунийских, обитателям которых приходилось поставлять хозяевам определённый набор продуктов и ремесленных изделий.

Всё многообразие племён Пеу говорит не то на родственных языках, не то на диалектах одного языка, так что друг друга они все понимают. Племён же много: кроме бонхойцев, суне и сонава, о которых я уже упомянул, есть ещё рана и сувана на востоке, а также текоке, тесу, талу, хоне, вэе, ласу, тинса, ванка и другие на западе. Весь остров при желании (и если никто не проломит голову чужаку) можно обойти за несколько недель.

Но положение этого острова на местном глобусе оставалось загадкой. Явно в южном полушарии (если, конечно, солнце здесь встаёт на востоке). И довольно близко к экватору, поскольку за всё время я не припомню, чтобы хоть раз было холоднее плюс двадцати с хвостиком. И в океане. На этом всё. Где находится этот океан, какие другие острова и земли есть ещё в этом мире — на все эти вопросы никто ответа дать не мог.

* * *

За плетёным пологом, заменяющим дверь в жилищах папуасов, послышался шум, выведший меня из полудремотного состояния. Через мгновение в хижину ворвалась Алка, она же Алиу, она же — полстраницы местной отборной ругани, когда Понапе был не в духе. И принялась тараторить обо всём на свете. Что бы я делал без этого агентства местных новостей? Не ведал бы, наверное, ни о чём, кроме гончарных печей.

Буквально за минуту я узнал, что староста побил свою вторую жену, которая, впрочем, успела поставить ему ответный фингал и убежать к родне в соседнюю деревню. Свита нашего сельского босса хранила в этом конфликте нейтралитет. Что у толстого Боре свинья принесла целых двенадцать поросят — кстати, можно обменять одного из них, когда подрастёт, на новые не размокающие в воде чашки, которые мы (то есть я, Алиу и Понапе) научились делать, всего одну чашку за поросёнка, она уже узнавала. А загон сделать можно рядом с твоей хижиной, Ралинга. Места хватает. Заметив проявление недовольства на моём лице, подруга сменила тему.

Я и сам не знал, что думать о наших с ней взаимоотношениях. Как-то само собой чисто рабочие отношения также чисто в рабочем порядке перешли в горизонтально-циновочную (точнее, коленно-локтевую, поскольку позиции, именуемой миссионерской, туземцы, ха-ха-ха, не знают, хотя нет, уже — «не знали») фазу. В общем-то, у местных в порядке вещей и секс до брака, и даже длительное сожительство до свадьбы. Меня самого такая личная жизнь пока более-менее устраивала: и ночь есть с кем провести, и поесть приготовит (кулинарные технологии каменного века мне самому как-то туго давались — так что после переселения из Мужского дома и до Алкиного появления под крышей моего жилища частенько приходилось довольствоваться то полусырой, то сгоревшей едой), и поговорить можно на интересные мне темы. Но узаконивание наших отношений несколько пугало меня. Главным образом из-за местных понятий о родне, согласно которым, женись я на Алке по официальным папуасским правилам и обрядам, все её родные и прочие братья, сёстры, дядьки-тётки, племянники могут припереться в любое время ко мне в гости и на полную катушку пользоваться моим гостеприимством, а если плохо встречу, то есть стол будет скудным, ещё и жадным жлобом ославят. Наслышан о подобных особенностях родственных отношений. Тивори, один из двух оболтусов, делающих вид, что учатся гончарному делу у Понапе, постоянно, появляясь после выходны… тьфу ты, двух-трёхдневной отлучки, жаловался на скупую родню: типа, придёшь в гости повеселиться, в общем, пожрать, а тебе вместо свинины под специями — печёного баки (смешно, но в таком контексте упоминание этого слегка вытянутого корнеплода у папуасов имеет то же значение, что и «хрен тебе» у русских). Да и вмешательства в семейную жизнь со стороны потенциальной родни, которой тут полдеревни, тоже чего-то не хочется. Так-то родственники Алиу могут предъявить мне что-либо, если бы я её побил. А в случае официальной регистрации отношений у нашего шамана, сразу нашлось бы немало желающих поучить жизни молодожёнов. Потому меня вполне устраивало нынешнее состояние, когда Алка делила время между моей полухолостяцкой хижиной и жилищем своего многочисленного семейства.

Вот и сейчас, столкнувшись в очередной раз с моим неприятием её попыток обустроить совместный быт, моя подруга перешла к своим семейным радостям и горестям. Вторых было больше. Например, умер после недели жара и поноса с рвотой её двоюродный брат, спокойный карапуз, ещё не удостоившийся имени. Я помрачнел ещё больше. Она, заметив это, съёжилась и готова была забиться в угол.

— Плохо, — сказал я, — когда дети умирают.

— Плохо, — согласилась Алиу, обрадованная, что, оказывается, я не на неё за что-то осерчал, а огорчился из-за гибели мелкого.

Ну да: малолетний кузен ещё и имени не получил, да и вообще — умер уже, а Ралинга — коллега по работе и просто хороший человек (настолько хороший, что даже затрещины не отвесит, когда злится).

— Ралинга, — произнесла она после недолгого молчания, — староста говорит, что надо кому-то идти в Мужской дом.

— Зачем?

— Учить делать посуду.

Понятно, значит, показывать мастер-класс по керамике молодым павианам (иначе я обитателей Мужского дома про себя и не называл). И этим «кто-то» буду я. Алка отпадает, потому что женщин тамошняя публика воспринимает только как нечто, что можно трахнуть. Исключение делалось лишь для нескольких старух, не имеющих в глазах страдающих сперматоксикозом подростков сексуальной привлекательности в силу возраста и склочности характера. И которые поэтому могли безбоязненно преподавать молодняку те или иные премудрости.

Невысокий и щуплый Понапе, чья хромота служила предметом насмешек со стороны небитых жизнью молодых дебилоидов, тоже не годился на роль учителя столь сложной с точки зрения педагогики аудитории. Так что оставался Ралинга. Моё сонайское происхождение и массо-габаритные характеристики, превышающие туземные, позволяли надеяться, что я буду пользоваться авторитетом, достаточным для поддержания дисциплины на должном уровне. Удобная палка, вырезанная полгода назад, стоит в углу: пусть я со своим метром семьдесят шесть заметно крупнее большинства местных, а моё тело в неплохой физической форме благодаря постоянному пешему передвижению (от хижины до гончарных печей с полкилометра будет точно, плюс походы за сырьём и минералогические экспедиции), работе в поле и вымешиванию глины вручную, но всё-таки надёжнее подкрепить всё это дрыном — непременным спутником каменно-векового педагога.

— А почему нужно идти в Мужской дом? — для порядка спросил я. — Пусть сами приходят к печам.

— Так дождь же, — ответила подруга.

Дождь так дождь.

Я сейчас больше думал об умершем от поноса Алкином кузене. Смертность среди детей была просто чудовищная, и местных такое положение дел не сильно беспокоило: иногда складывалось такое впечатление, что им проще нового сделать, чем заболевшего выходить — раз духи захотели уморить не получившего имени сопляка, такова его судьба.

В общем-то, мрут дети и постарше, подростки, и взрослые — от желудочно-кишечных инфекций; от ран, зачастую совершенно пустяковых, потому как об антисептике никто понятия не имеет, от каких-то неведомых болезней. Острых отравлений деревянной дубинкой по голове или каменным ножом в печень тоже никто не отменял, например, меньше месяца назад парочка горячих папуасских парней умудрилась уконтропупить друг друга из-за девки. Причём народ, большей частью, радовался, что одновременная гибель фигурантов избавила родню с обеих сторон от очередной вендетты — при местной системе родства, когда за каждым стоит не один десяток суровых мужиков, обещавшей быть длинной и кровавой.

А нашему старосте в таком случае пришлось бы выбирать — или карать убийцу (а за убийство наказать можно только убийством — строго здесь), рискуя вызвать ненависть со стороны родни наказанного, или же смотреть, как подотчётный ему контингент режет друг друга. Не угадаешь, что хуже. В первом случае есть вероятность и на удар дубинкой в укромном месте нарваться, и потерять часть свиты из числа родни убийцы. Во втором — дождаться того, что одна половина деревни будет резать вторую. В том числе и свитские, тоже приходящиеся роднёй той или иной стороне. Так можно доиграться или до лишения власти (поскольку подобный бардак народ терпеть долго не будет, даром что сами же его и устроили), или до той же дубинки по голове — только уже в открытую, поскольку охрана занята будет разборками между собой. Что ни говори, вредная всё же работа у местного начальства.

Обычно умные туземцы, доведись им прибить кого-нибудь из односельчан, чтобы не втравливать родню в кровавые разборки, сразу пускаются в бега: в таком случае семья потерпевшего, согласно местным адатам, имеет право отправить по Тропе духов близкого родственника убийцы, но чаще всего здесь уже власти старосты хватает, чтобы пресечь резьбу по кости и мясу. Да и родня с обеих сторон, как правило, понимает прекрасно, что от раздувания конфликта хуже будет всем, а мстить следует непосредственному виновнику.

Другой вопрос, что молодняк, чаще всего и творящий такие дела, думать головой не умеет. Но, как правило, родственники ухитряются объяснить «мокрушникам» правильную линию поведения. А там уж как повезёт: если на новом месте беглеца не убьют сразу же (что не редкость, ибо дикари-с), то кто прибивается к свите того или иного вождя, кто спокойно живёт, с возрастом теряя молодую дурь, ну а особо буйных всё-таки успокаивают обычным для этих мест способом новые соседи…

Алка между тем успела развести под навесом снаружи костерок и теперь тушила в горшке клубни коя, добавив туда щепотку горьковатой морской соли и травки для запаха и вкуса. Дождь почти прекратился. Я выбрался из хижины, привлечённый ароматом. Моя папуаска сидела и что-то разглядывала в паре шагов от очага.

— Муравьи, — сказала она, подняв голову при звуке моих шагов.

— Ага, — согласился я.

Новость тоже — пара муравейников с крупными, чуть не в сантиметр длиной, чёрными обитателями появилась под стенами дома уже давно, с начала сухого сезона. Иногда, когда было настроение, я мог посидеть на корточках последить за жизнью муравьиного сообщества. А порой вопрошал: не станут ли они жрать моё обиталище?

В ответ на отсутствие энтузиазма я был награждён небольшой лекцией о гастрономических характеристиках муравьиных яиц. Мой наивный вопрос о вкусовых и питательных качествах самих муравьёв вызвал бурное веселье моей подруги: «Ты что, они же твёрдые. И кислые».

Занялись ворошением муравьиных гнёзд. Совесть мою, протестующую против столь варварского отношения к безобидным лесным трудягам (подумаешь, пару раз меня они кусали), Алка успокоила тем, что они действительно грызут дерево и траву — так что за несколько лет, размножившись, вполне способны превратить меня в бомжа. Яиц насобирали с пригоршню. Девушка завернула их в широкий лист, вроде лопуха, и сунула в уголья.

Вышло недурно, не зная, что это, решил бы — какая-то икра странного вкуса. Сдаётся, на общедеревенских пирушках я их и раньше ел.

Дождь, чуть-чуть ослабнув, к утру опять разошёлся. Так что мастер-класс в Мужском доме работе в гончарной мастерской не помешает — по причине того, что делать там особо нечего: куча требующих хорошей сушки и обжига поделок и так ждала своей очереди, нового лепить точно не стоит, уже готовое бы от атмосферной сырости и дождя не раскисло.

На нашу поляну я заглянул забрать кое-какие инструменты да посмотреть, не протекает ли навес, под которым стояли готовые изделия. Понапе был, как всегда, на месте. Я поговорил с ним о том о сём, помог перетащить циновку, на которой сушились чашки, в сухой угол. Кстати, надо подумать, как соорудить некое подобие стола, чтобы избегать контакта ждущих обжига изделий с сырой почвой. Туземцы с сиденьями знакомы были, а вот со столами, как ни странно, нет, сервируя для еды циновки, лежащие на земле.

Заодно неплохо было бы ввести в местных домах полы, а то здесь ограничиваются чуть приподнятой площадкой, насыпанной из окрестного грунта, утоптанного до плотного состояния. Многие выстилают его нарванной травой. Особо эстетствующие плетут коврики из той же травы и веток. У старосты вон имеется плетёный пол на всю хижину — эксклюзивная работа. Правда, его жёны, живущие в трёх строениях рядом, довольствуются кучей маленьких ковриков. Но ходить по этим плетёнкам, изобилующим неровностями и узлами, удовольствие не очень. Хотя, может, это обеспечивает какой-то массаж ног…

Из мастерских я прямиком потопал по лужам и грязи в Мужской дом. Когда добрался, Вокиру, наш шаман, вёл урок туземной географии с элементами экономики и этнографии. Большую часть того, что говорил распространитель религиозно-мистического опиума, я и так знал. Что с сонаями-сонава у бонхойцев мир и постоянные торговые контакты. Что из западных племён жители Бонхо непосредственно контактируют только с обитающими на морском берегу к западу от устья Боо ванка. С другими же племенами западной части острова все контакты идут через Сонав.

С племенами рана и сувана у бонхойцев изредка случаются вооружённые столкновения. По словам моих односельчан, эти восточные соседи — сущие дикари, живущие в норах и на деревьях, трусливо нападающие из засад, но боящиеся открытого сражения.

Что до моих псевдосоплеменников сонава-сонаев, то они «вылезли» из своих гор посреди острова несколько поколений назад и завоевали почти весь Пеу. На западе, как я понял, сонаи частично перемешались с местными жителями, а верхушка стала тамошними вождями. Здесь же они поселились в трёх деревнях на побережье, отобрав часть сунийских деревень-данников у бонхойцев. Любви со стороны последних это, разумеется, не прибавляло, но горцев (ага, и тут тоже дети гор всех строят) побаивались. Вот одно из этих трёх сонайских селений, построенное в неудачном месте, и смыло цунами. А мне повезло оказаться рядом и быть принятым за его свихнувшегося обитателя.

Кстати, из разговоров и рассказов о стародавних временах я выяснил, что формально та часть Пеу, которая в своё время была завоёвана сонаями, по-прежнему является единым государством, а правители отдельных областей подчиняются сидящим в Тенуке, племенном центре Текоке, королям-тиблу. Причём власть этих тиблу наследственная, по крайней мере, уже минимум четыре поколения должность эту занимают потомки предводителя сонайских завоевателей. Впрочем, наш староста тоже принадлежит к семейству, которое рулит в Бон-Хо уже почти сто лет — с того времени, как сонаи отправили по Тропе духов прежнего местного босса, не проявившего должного понимания в отношении политических перемен, и поставили рулить деревней его дальнего родича, продемонстрировавшего бо́льшую гибкость. Так что, скорее всего, на западе то же самое, что и у нас: разве что сонаи отчасти перемешались с местной верхушкой да чужие корабли приплывают чаще.

Здесь же каждое появление чужаков из-за моря становилось предметом разговоров и пересудов на многие годы. Как тот визит в Аки-Со, после которого появился на свет настоящий Ралинга, или семилетней давности случай, до сих пор вспоминаемый по всему Бонхо благодаря выгодному обмену, когда местные «большие люди» обзавелись несколькими металлическими предметами.

Вообще такой роскошью (внушительного вида тесаки — что-то среднее между ножом и мечом, топоры, браслеты, кольца) имели возможность гордиться самые продвинутые из папуасов. Тесак стоил, например, двадцать с лишним корзин коя — количество, достаточное для пропитания в течение двух месяцев типичной местной семьи, насчитывающей обычно три или четыре поколения — от глубоких стариков до мелюзги, не удостоившейся ещё имён. Или же три взрослых свиньи. Что до топора из жёлтого металла, то наш старейшина, по словам Понапе, обменял его на двадцать корзин коя, четыре свиньи и четыре большие циновки.

В основном же металлическое оружие и украшения попадают в Бонхо с западной половины острова вместе со случайно забредшими обитателями тех краёв или через жителей Старого Сонава — как правило, не больше трёх-четырёх изделий в год. Оттуда же попадает и гладкая заморская керамика, вызывающая лютую зависть у Понапе. Правда, импортных горшков, чашек и ваз было ещё меньше, чем металлических орудий — видимо, из-за меньшей их сохранности при транспортировке.

Складывалось впечатление, Бонхо и Текок образовывали две практически полностью замкнутые системы, все контакты между которыми шли через Сонав. Не знаю, как там, на западе, но у нас (надо же, я уже начинаю отождествлять себя с местными) существовало определённое разделение труда. Например, жители побережья, к которому относились, кроме Бон-Хо, деревни береговых сонаев и три поселения сунийцев, меняли часть рыбы, а также раковины с кораллами на недостающие кой и баки у обитателей внутренней части Бонхо. Сунийцы на морском берегу вдобавок ко всему ещё выпаривали соль. Живущие вверх по течению Боо обменивали кой, баки, свиней и товары с побережья на камень и изделия из него у сонаев. Кроме того, в горы шли глиняные горшки, а оттуда — уже упоминавшиеся металлические предметы.

На более-менее равноценный обмен накладывались даннические и родственные обязательства. Данники-сунийцы, относящиеся к ганеоям, обязаны были поставлять бонхо и сонаям, как уже говорилось, дареоям, свиней, нескольких видов фрукты и циновки (прибрежные сунийцы заменяли фрукты солью и лодками). В свою очередь, старосты бонхойских деревень из этой дани устраивали пиршества для своих односельчан, а часть её отправляли верховному вождю всей области — таки. Причём, с точки зрения всех, дань, отправляемая вождю, не была таковой, поскольку шла на обеспечение той части молодёжи деревни, которая отправлялась служить в личную дружину таки.

Это окружение правителя, именуемое регоями, кормилось из запасов таки, которые кроме дани от сунийцев пополнялись также продуктами из хозяйства самого вождя, где трудились его жёны и многочисленная родня: братья — родные, двоюродные, троюродные и т. д., дяди и племянники всех степеней родства и их семьи. В общем, ситуация мало чем отличалась от той, что была в нашей деревне, разве что свита старосты не полностью кормилась с его стола да не имела права называться регоями, хотя в разговорах иногда это словечко проскальзывало и применительно к местным головорезам.

В отличие от таки, должность которых со времён завоевания бонхойцами своего куска Пеу переходит внутри одного родственного клана, регои не являются какой-то замкнутой кастой: любой из дареоев может попасть в дружину, для этого нужно только приглянуться вождю. Впрочем, попадаются и практически наследственные регои, у которых ещё отец и дед служили семейству таки.

В обмен на кормёжку регои должны были защищать селения как бонхойцев, так и суне от набегов восточных соседей, а также обеспечивать регулярное поступление дани. Первое на практике означало, что в случае нападения рана или сувана на то или иное селение области таки со своей дружиной выступал по следам налётчиков: если дикарей удавалось настичь, то отбиралась добыча и всё имущество грабителей, самих их жестоко избивали, при сопротивлении могли и убить. Как правило, обе стороны старались избегать человеческих жертв, поскольку они означали необходимость кровной мести. Но в горячке погони и боя убитые бывали нередко, так что отношения между обитателями Бонхо и восточными соседями колебались где-то между холодной и горячей войной.

* * *

Шаман как раз перешёл от описания разветвлённой системы обмена от гор до побережья к взаимоотношениям с восточными соседями.

Как набеги рана и сувана, так и походы бонхойских регоев за добычей были бы чаще, чем один-два в год, если бы между берегами Боо и селениями восточных соседей не лежала полоса незаселённой земли, превышающая полтора-два дневных перехода. Что при отсутствии вьючных животных делало подобные мероприятия если не бессмысленными, то малоперспективными: ну нападёшь ты на вражеское селение, ну останешься жив и без серьёзных ранений, а потом придётся тащить всё награбленное на своём горбу. Потому подобное состояние перманентной войны объяснить можно было только длинным счётом взаимных обид, которые тут помнили и пересказывали сыновьям и внукам из поколения в поколение. С учётом неизбежных искажений, добавлений выдумок вместо забытого и преувеличений, призванных привлечь внимание слушателей, и истории банального воровства или грабежа с мордобоем и членовредительством превращались в эпического размаха войны. Всё это приправлялось эпизодами гнусного «колдовства» и зверств противника.

Неудивительно, что рассказываемая нашим шаманом версия приобретала вид подобия «Властелина колец», точнее, «Сильмариллиона», поскольку Вокиру излагал публике не одно цельное повествование, а серию сюжетно не связанных саг о светлых эльфах-бонхойцев, бьющихся за правое дело (я решил для себя: бонхо — обозначение племени, а бонхойцы — все жители области, местные как-то обходятся без общего обозначения), и злобных орков — рана и сувана, творящих мерзкое колдовство и прочие нарушения «Женевских конвенций» (кстати, это совсем не шутка: оказывается, существовали местные правила ведения войны, включающие в том числе и запрет на зловредное колдовство в отношении противника, зато не запрещающие изнасилование женщин и подростков обоего пола).

Самое забавное, Бон-Хо, расположенное на западном берегу Боо, набегам рана и сувана не подвергалось, и о всех этих ужастиках и зверствах его обитатели узнавали через вторые и третьи руки — что способствовало ещё большему преувеличению и искажению.

Вокиру, несмотря на несколько противный голос (а пел он ужасно!), рассказчиком был отличным (а иначе стал бы старый хрыч шаманом). Так что я даже заслушался, забыв о цели своего прихода сюда. В общем-то напоминало исландские саги, где суровые викинги убивали друг друга всевозможными способами. Язык я уже освоил настолько, что все эти длинные слова, обозначающие набедренные повязки, ожерелья из ракушек и перьев, боевые дубинки с вкладышами из костей, камня и раковин, курильницы магической травы и амулеты, способные вынуть душу врага на расстоянии, не являлись для меня простым набором звуков.

Наконец шаман замолчал. В наступившей тишине двадцать с лишним пар глаз уставились на меня. Доселе педагогического опыта у меня не было, не считать же таковым месяц школьной практики на пятом курсе, которую вспоминаю как какой-то кошмар. Ну надо же с чего-то начинать.

— Для начала накопаем глины, — начал я (надеюсь, в глазах молодых павианов я выгляжу не столь жалко, как в своих собственных). — Для лепки посуды или чего ещё годится не всякая глина. Но до ближайшего места, где можно взять нормальную глину, идти за деревню, к Холму, где Старый Уру сломал ногу, — ну и прибавил географические названия местных, — мы не пойдём. Здесь в десяти десятках шагов, как идти к дому старосты, есть яма, глина оттуда подойдёт, чтобы учиться лепить. Идите, и принесите по вот такому куску, — показал руками.

Конечно, можно было наковырять глины и вокруг Мужского дома, но нечего лишние колдобины устраивать на относительно благоустроенной территории. А небольшая прогулка под дождём молодым здоровым организмам не повредит — прогуляются, побесившись и позадирав друг друга по дороге, и спокойнее будут сидеть на моём «уроке».

В общем-то, прошло всё довольно сносно. Для первого раза. После получасового объяснения азов керамического производства я предложил подросткам вылепить что-нибудь на вольную тему. Результат был предсказуем: трое, видимо, самые голодные, взялись за чашки, ещё шестеро принялись вылепливать что-то абстрактное, один сотворил глиняный шар с несколькими сквозными дырками. Мой вопрос, что это такое, вызвал среди подростков взрыв веселья: «Гы-гы-гы!!! Дурень Сонаваралинга не знает, как делают „хлёст-дубинку“. Гы-гы-гы!!!» Впрочем, я почти сразу вернул им их «гы» с троицей, так как оставшаяся половина «учащихся», не отличаясь фантазией, принялась ваять мужские достоинства. Выходило по-разному: у кого с трудом узнаваемо, у кого вполне ничего — во всех анатомических подробностях, даже с двумя необходимыми дополнениями. Так что я, раздосадованный проколом с заготовкой для кистеня, неожиданно для себя выдал тираду насчёт попыток компенсировать малые размеры агрегатов преувеличенным их изображением и привёл в пример единственного из «павианов», который лепил голую женщину — с едва намеченным лицом и гипертрофированными бёдрами и грудями, этакую неолитическую Венеру: «Вот о чём надо думать, а вам будто своего мало».

Короче, успокаивать молодёжь пришлось, рявкая во всё горло и даже пустив в дело палку. Шаман, лежавший всё занятие на циновке у стены, прервал общение с духами и внёс в учебный процесс парочку дополнений своим чудодейственным посохом по спинам шибко весёлых. Заодно попенял мне насчёт чрезмерного либерализма и мягкотелости. Впрочем, веселились не все: часть «фалоформовщиков» сидела с потемневшими лицами (это у местных папуасов так прилив крови к лицу проявляется). Ну ладно, переживут.

На следующий день мне пришлось исполнять роль неквалифицированной рабсилы на починке растрёпанных ветром крыш односельчан: ночью был сильный ветер, повредивший немало хижин наверху холма и на обращённом к морю склоне. Работа не сказать, чтобы слишком тяжёлая — срезай ножом листья молодых пальм да таскай к ремонтируемым хижинам, где их пускают в дело более опытные товарищи. Я, замаявшись резать листья каменным ножом (хотя и довольно острым, спасибо деду Теманую), решил примазаться в качестве помощника к мастерам-кровельщикам. Немного поучился местному кровельному делу, не очень сложному. В Бон-Хо этим основательно занимается несколько человек только из-за того, что нужно не просто уложить длинные и широкие листья-«уваки», но сделать это безупречно, чтобы не протекало, да и эстетическая красота играет не последнюю роль. Так-то почти любой может себе дома поправить крышу, но когда дело доходит до коллективных работ, как сегодня, то первую роль играют призванные мастера своего дела, которые к тому же знают особые заклинания, обеспечивающие высокое качество работы.

Управившись со всеми пострадавшими крышами, народ двинулся к площади у дома старосты, благо дождь сегодня прекратился. Подобного рода мероприятия — это не просто выпивка и еда (закуской её называть язык не поворачивается из-за крайней слабости местного спиртного — слабее пива), но ещё и общение. Я же теперь для жителей Бон-Хо не только представитель дружественного и могущественного племени, но и обладатель уважаемой профессии. Оказалось, Алка успела сделать рекламу новой влагостойкой посуде. И теперь желающие заполучить новинку спешили засвидетельствовать почтение и договориться, чтобы одна из следующих чашек (по слухам, не уступающих той заморской, которой гордится наш староста) досталась именно ему.

В числе желающих обзавестись модной новинкой был и владелец свиньи-рекордистки Боре, являвшийся среди довольно худых туземцев странным исключением. Такое впечатление, что свиньями он занимался, чувствуя некое родство с хавроньями: Боре больше походил на бегемота из «Ну, погоди!», нежели на хрюшку, но и те, и те — парнокопытные. Так что свиней он разводил, небось, из-за отсутствия более близких к ним существ. Жил бы в Африке — возился бы с гиппопотамами. И домой я двинулся в компании лучшего свиновода села, который уговаривал меня зайти и посмотреть на чудесных свиней, достойных самого таки. Согласился я только, чтобы поскорее от него отделаться. Запах что-то меня не воодушевлял. Ну, свиней.

Подходил же к своей хижине, уже почти выветрив остатки алкоголя.

А это что за… Алка, б… Неужели другого места не нашла наставить мне рога, кроме как у порога моего же жилища?!

Впрочем, в следующее мгновение я понял, что напрасно матерю свою подругу: исходи инициатива от неё или, по крайней мере, будь она не против, её не приходилось бы держать вчетвером.

Не знаю, вошла ли моя атака против четырёх противников в историю местного боевого искусства, но клич «Убунаху!», с которым я кинулся в бой, точно получил распространение.

Первый удар своего дрына я обрушил на плечо парня, пристраивающегося к Алке сзади. Тот, изменив намерения, скрючился на земле, жалобно заскулив. Остальные трое, бросив девчонку, повернули ко мне. Ага, оскорблённые мной «фалоформовщики». Один из троицы, примерно мой ровесник, однако был не из них. Ясно, обиженные чужаком ребятишки пожаловались старшему брату. Этого братца, как самого опасного из оставшихся противников, я и атаковал. Мой посох впечатался ему точно в лоб. Никакого результата. «Дубль два». То же. Он что, противоударный?! Я так не играю. В третий удар я вложил все свои силы. Моё оружие с треском переломилось о голову врага — всё-таки наскоро выломанная палка, предназначенная для защиты от обнаглевших свиней и для педагогических целей, не сравнится с местными боевыми дубинками из твёрдых пород дерева, которые выстрагивают неделями. Противнику моему хоть бы хны. С обрубком палки пячусь от начинающих охватывать меня с трёх сторон папуасов, выставивших ножи. А где мой? Привычное место — петля на левом боку повязки — пустое. Да, совсем хреново. И не убежишь — эти уроды теснят меня к стене хижины.

Алка сидит в ступоре за их спинами. Всё, конец моим планам о прогрессировании туземцев… Хотя… Не конец!!!

Чёрно-коричневый вихрь, снёсший всех троих моих врагов и наградивший их серией пинков, успокоившись, превратился в Боре. Слышал я что-то насчёт того, что бегемот — очень опасный зверь, несмотря на кажущуюся неуклюжесть.

— Ты нож мне давал на празднике, — сказал толстяк, — ребро от свиньи отрезать, да и забыл забрать. Нож хороший. Ну, я и решил, что надо вернуть.

— Спасибо, — ответил я, забирая подарок Темануя.

Из неудавшихся насильников возле моей хижины осталось только двое: с повреждённым плечом и самый старший, на которого всё-таки подействовала серия ударов в лоб. Этот теперь сидел и как-то удивлённо озирался вокруг. Остальные «павианы» успели ретироваться.

Мой спаситель осмотрел поверженных мной противников.

— Силён же ты бить, — с уважением произнёс он, констатировав перелом ключицы у первого. — С таким ударом таки в регои запросто возьмёт. Подучиться немного — и хорошим бойцом будешь… Эй, забирай своего приятеля, — обращаясь ко второму, продолжил Боре, — и проваливай быстрей. — Он потянул парня за висевший на шее амулет.

Верёвка лопнула, оставшись вместе с продолговатым камнем зелёного цвета в руках толстяка. А хозяин амулета брякнулся обратно на пятую точку, подняв облачко грязных брызг.

С двух несильных пинков фанатику-свиноводу всё же удалось поставить пациента на ноги, и тот, по-прежнему удивлённо озираясь, потащил своего покалеченного приятеля прочь. Боре свирепо смотрел им вслед, крутя трофей вокруг пальца.

— Что это за камень? — Вопрос вырвался у меня машинально.

— Сонавский, по-моему, — ответил мой спаситель. — Такие они иногда приносят на обмен.

— Он тебе нужен? — спросил я, озарённый неожиданной догадкой.

— А тебе зачем? — хмыкнул толстяк. — Понадобится такой, попроси своих родственников сверху, они тебе двадцать таких принесут.

— Да так, интересно, — произнёс я.

— Ладно, — протянул мне верёвку с камнем Боре.

— Спасибо, — поблагодарил я и добавил: — Когда там поросёнок подрастёт?

— Через луну можешь забирать.

Оглавление

Из серии: Наши там (Центрполиграф)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хрен с Горы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я