Индия
Бабурао
«Эти деревья когда-то были людьми. Возможно, они были гуру»3, — сказал Бабурао и вдруг замолчал, как бы испугавшись, что сказал слишком много.
Мы ехали по широкой дороге, обсаженной удивительными, невероятными деревьями. Таких деревьев, кажется, нет нигде кроме центральной Индии. В несколько обхватов толщины, в вышину они больше, чем вдвое превосходили обычные деревья юга. Необычайная красота была в их мощных, причудливо изогнутых, широко распростертых над дорогой ветвях. Но самое необыкновенное были их листья — густое, по-весеннему светло-зеленое, тончайшее кружево. Как могли эти стволы-гиганты, с их преувеличенной мощью, создать такие маленькие и такие нежные листья, вырезанные с таким несравненным изяществом? Они дрожали под налетевшим ветерком, и солнце зайчиками играло и переливалось в них. Какая-то величавая тайна чувствовалась в этих деревьях. И когда Бабурао сказал: «Они были гуру», — его слова как нельзя лучше передавали это ощущение.
Ничего экстравагантного не было в этих словах. — Бабурао был индус, и перевоплощение души не являлось для него «теорией с вопросительным знаком». Сомневаться в том, что после смерти — жизнь в новом теле, что смерть — этап жизни, показалось бы ему таким же нелепым ребячеством, как сомневаться в том, что светит солнце, когда оно слепит глаза и обжигает кожу. Душа, сбросив одно тело, изберет себе новую форму, ту или иную — в зависимость от качеств и «заслуг» прожитой жизни, по закону кармы4.
«Эти деревья были когда-то гуру»… Но ведь гуру, духовный наставник, тот, кто ведет к свету, достигший мудрости — это есть вершина возможностей достижений души на земле. Как же может гуру «снова явиться» — в теле дерева?
На это Бабурао не мог ответить. Но вопрос этот даже не вставал в его уме. С молоком матери он впитал в себя чувство единства жизни и уважение ко всему, что живет. И в нем было такое же уважение к этим почтенным деревьям, как к высокому наставнику гуру.
Мы познакомились с Бабурао в первый же день пребывания в Индии. Из аэропорта он повез нас в Бомбей. Туристическая компания горячо рекомендовала его как одного из лучших своих шоферов.
Бабурао нам очень понравился. Было в нем какое-то спокойное достоинство и что-то, внушавшее доверие и хорошее расположение духа. Он говорил мало, но слушал внимательно, отвечал на вопросы толково и ясно. Улыбался вежливо — но не слишком (в этом гордом лице не могло быть и тени заискивающей улыбки). Обладал характерной внешностью жителей юга Индии: среднего роста, с темной, кофейного цвета, кожей (оттенок румянца все же пробивался на щеках) и очень большими, характерно-индусскими, сверкающими и выразительными, черными глазами. Его нельзя было назвать мускулистым (качество, отсутствующее в индусском кодексе красоты, ценящем округлые, женственные формы почти одинаково в мужском и женском теле), но он был силен и вынослив.
Здание аэровокзала, прекрасно построенное в стиле модерн, не заключало в себе ничего «восточного» (жара и мухи, гул вентиляторов — это везде, где солнце горячее); и было тут что-то, напоминавшее русскую вокзальную неразбериху — отсутствие всякой «механичности». Сложная, долгая и ненужная волокита, бесконечные бумаги и «вопросники» компенсировались сияющей улыбкой и общей доброжелательностью служащих. Когда, наконец, все было окончено, перепутанные паспорта и багаж выданы их хозяевам, Бабурао повез нас в город — около часа езды.
Сначала дорога пролегала среди серо-желтых раскаленных песков, над которыми с криками носились какие-то большие, тяжелые птицы. Иногда встречались «оазисы» — несколько чахлых запыленных пальм. Постепенно эти «оазисы» множились, становились больше и зеленее, богаче. Вскоре они превратились в сплошные сады. Потом засверкало море, и над ним явился — как сказочное видение — на зеленых холмах раскинувшийся белый город: Бомбей.
Ганди говорит с бенгальским крестьянином-мусульманином (фот. Консульства Индии)
Холмы, на которых расположен Бомбей, раньше были островами; в 1850 году проливы между ними и сушей были засыпаны, и острова соединились с материком. Но море все еще является как бы частью города. Оно очень синее, и песок пляжей (в городе их несколько) — светлый и чистый.
Бомбей — один из самых интересных городов мира, как по своей красоте, так и по обилию и разнообразию жизненных элементов. В нем уживаются — примиренно, а не воинственно — все национальности Востока и Запада, все виды искусств и все религии. Древний индуизм (браманизм), буддизм, «религия доброй жизни» — маздеизм,5 ислам и христианство. Все это создало сложную амальгаму верований и выработало терпимость и уважение к чужой религии, — необычайную даже для Индии, где качество это развито больше, чем где бы то ни было на земном шаре.
Бабурао родился в одном из предместий Бомбея. Родители его происходили из небольшого городка в Гужарате в окрестностях Па-лавра, родины Ганди. Имя Махатмы глубоко почиталось в семье, и портрет его, сделанный художником-любителем индусом, занимал почетное место в их доме в Бомбее, куда переселилась семья после того, как отец Бабурао получил место чиновника в одном из больших коммерческих предприятий этого города. Бабурао помнил, как однажды родители взяли его с собой на пляж у подножия холма Малабар, где Ганди говорил перед собравшейся многотысячной толпой. Толпа внимала в полном молчании словам этого нескладного, очень худого человека, негромкий голос которого имел какую-то магическую силу. Мальчик не понял, что говорил Ганди и спросил мать, крепко державшую его за руку: «Он — молится?» Мать кивнула головой. Она сказала правду — только это была совсем новая для Индии молитва: проповедь «сопротивления путем непротивления».
Мать Бабурао была очень красива. Как и все женщины Гужарата, она чтила божество Шиву, в храм которого приносила цветы и рис и поливала водой священную черную «лингу»6, символическое изображение Шивы. Часто она брала с собой сына. Бабурао любил этот храм, полный таинственных изображений, цветов, каждений и по-праздничному одетых людей. Его занимала статуя многорукого танцующего Шивы. В одной из рук Шива держал какую-то странную погремушку, на ладони другой плясало маленькое пламя с тремя языками. Прекрасная Парвати, супруга Шивы, держала за руку Ганеша, мальчика с головой слоненка. Но больше всего любил Бабурао Нанди, священного белого бычка, сидя на спине которого, по традиционной мифологии, путешествует Шива. Его так и называют — «колесница Шивы». Коленопреклоненная, в ожидании божественного седока, каменная фигурка Нанди, на высоком пьедестале у входа в храм, была полна достоинства и благоговейной покорности. Бабурао представлял себе, как садится на него Шива, и они мгновенно взвиваются в воздух и несутся с быстротой ветра.
Иногда появлялась откуда-то священная белая корова, настоящая, живая, — обходила храм, поедала цветы и гирлянды, пила священную воду из бассейна у подножия линги; затем, постояв немного, спокойно и неторопливо уходила, исчезала так же незаметно, как пришла. Мальчик радовался и ей, и щебетанию многочисленных птиц под крышею храма, и обществу людей.
В доме родителей Бабурао бывало много гостей, среди них были смуглые люди в чалмах и фесках, бритые англичане с розовой кожей, волосатые рослые сикхи в тюрбанах. Они не походили друг на друга и часто говорили на непонятных мальчику языках.
Одного выделял Бабурао среди других, любил и почитал его. Это был старый друг отца, завсегдатай дома, почтенный мусульманин Али, который рассказывал такие необыкновенные истории и так внимательно выслушивал, когда мальчик говорил ему о том, что сам видел, думал и чувствовал — почему-то именно ему говорил Бабурао о том, о чем не пришло бы ему в голову сказать ни родителям, ни братьям или сестрам.
Когда Бабурао говорил об Али, он никогда не называл его по имени, а говорил просто «он» или иногда «шейх». Ему был он обязан и своим образованием — это Али настоял, чтобы родители послали мальчика в школу при миссии, для знания английского языка, когда закончено уже было ученье по индусской традиции, и Бабурао почти наизусть знал Рамайану и Махабхарату — и мог читать и писать на нескольких местных наречиях. Во время ученья Али помогал семье Бабурао — он был богат.
Али уделял Бабурао столько внимания, сколько своему собственному сыну. Этим он вызывал нередко упреки своей жены, хотя и она тоже любила Бабурао. «Разве у тебя два сына?» — говорила она. «Ахмет хороший сын, — ответил Али, — я его люблю, и за ним будет мое имущество. Но в нем нет упорства, и он не сможет поднять бремя, которое удержит другой — бремя знания духовного, которое когда-нибудь я переложу».
Женщина, не понимая, приняла это объяснение; она глубоко почитала мужа. Почтительно-молитвенно сложив руки (прекрасное приветствие Индии), она уходила, успокоенная.
Али внимательно следил за успехами Бабурао в науках. Он был доволен им. Мальчик обладал незаурядными способностями, живой ум его жадно искал новых знаний и схватывал их на лету. В школе Бабурао любили за доброжелательность и постоянную готовность помочь — он всегда с радостью помогал, терпеливо объясняя какую-нибудь трудную задачу или фразу тем, кому ученье давалось с трудом.
Но однажды Бабурао прибежал к Али взволнованный, в испачканной одежде, с кровоподтеками на лице. Один глаз его был подбит и опух. Губы его были сжаты, глаза горели гневом. Али ждал, что он скажет, не спеша с расспросами.
«Я ударил его, когда он засмеялся, — сдавленным голосом (гнев сжимал ему горло) заговорил Бабурао. — Как он смеет?! Он говорил, что наши боги — выдумка браминов! Про Шиву он сказал «идол» и плюнул. Я его ударил, и мы все бросились друг на друга…». Али положил руку на плечо мальчика и спокойно сказал: «Оставь их. Они не понимают, но когда-нибудь поймут». Бабурао немного стих, но глаза его беспокойно блуждали по комнате. Картинки, изображавшие Мекку и Медину, и таблицы с изречениями из Корана, записанными узорным причудливым шрифтом, висели на стенах. Не было здесь ни танцующего Шивы, ни розовой Сарасвати, покровительницы наук, которую так любил Бабурао; ни голубого юноши Кришны, играющего на флейте; ни черной, многорукой, разгневанной Кали…
Возбуждение Бабурао упало, и тихим голосом он спросил Али: «Скажи… разве наши боги — выдумка?» «Подумай, мой сын… если Брама — один, и он все сотворил… или — Аллах — один, и он все сотворил… и Бог христиан — один, и он все сотворил… так разве же это не тот же самый, Один, Великий, который все сотворил, как бы Его ни называть? У Него много имен, но Он все тот же, и Он везде». Бабурао понял, вернее — смутно почувствовал истину, заключенную в этих словах, и поверил. Он привык верить Али. С тех пор никогда больше не вступал он в спор с теми, кто — не понимая, — называя Браму именем своей религии, отвергают все другие Его Имена. С любопытством смотрел Бабурао на большую тяжелую книгу в старинном кожаном переплете, которую иногда раскрывал Али, лежавшую на почетном месте в его доме: Коран, слово пророка Магомета. Пророк — это то же, что «риши» — «мудрый».
Али хотя и был мусульманином, никогда не стремился обратить в ислам своего ученика. Он формировал в нем качества, для создания и укрепления которых форма религии играла второстепенную роль. Он наставлял его бороться с демонами злобы и гнева, самолюбия и тщеславия, останавливал неудержимую его порывистость. «Спокойствие — корень роста, так учит Будда. И не надо подражать тому, кто водрузил свой факел на дороге ветра».
Али почти так же хорошо знал Библию и Упанишады, как Коран. Это была та же мудрость, что записана в Коране, но на другом языке, в другой форме. К этой мудрости, к Порогу Понимания, он вел Бабурао — терпеливо, внимательно, настойчиво.
Но иногда он бывал строг, даже беспощаден, — особенно когда дело касалось многих темных суеверий и магических культов, с которыми переплетается в Индии древняя мудрость. Например, он старался искоренить в мальчике склонность к обожествлению некоторых животных, в особенности — змей. Бабурао слушал, но принимал не сразу, хотя знал твердо, что Шейх знает лучше него, что Шейх не может ошибиться. Змеи играли столь важную роль в рассказах и песнях, которыми убаюкивала его мать. И в семье была своя «домашняя» змея, которую почитали и которой боялись; по вечерам она незаметно появлялась, выпивала приготовленное для нее на блюдечке парное молоко и так же незаметно и неслышно скрывалась.
Однажды Бабурао рассказали, что змея все знает. Она знает будущее. И если в доме, где она живет, кто-то должен умереть, в тот день, когда посланец Ямы7 должен переступить порог, змея взбирается на крышу дома и свивается в кольца над комнатой умирающего. Он слышит шуршание чешуек ее кожи и дерево или черепицы крыши. То ли она напутствует его, или принимает его завещание — в рассказе было неясно.
В Индии считают, что некоторые риши (святые и мудрецы) имеют власть над змеями и знают их язык. И когда змея ужалит человека, и он должен умереть, они могут его спасти. На одной из почт в окрестностях Бомбея есть специальное отделение, где принимают телеграммы об укусах змей, адресованные такому риши. В телеграмме надо указать имя укушенного, а также время и место, где и когда произошло несчастье. Риши произносит молитву и приказывает змее вернуться к укушенному ею человеку и высосать яд. Это может сделать только та змея, которая его ужалила — она может высосать только свой собственный яд. Если это сделать скоро, то человека можно спасти. Бабурао привел «рассказ очевидца».
«Шейх не любит, когда я говорю об этом, — прибавил он, — он говорит, что это не есть мудрость. Он не любит тоже того, что саибы называют «чудесами». Впрочем, я видел его однажды беседующим с женщиной, которая делает чудеса. В ее пальцах горсточка красного порошка кум-кум принимает образ божества, о котором вы подумаете. Если вы думаете о Шиве — порошок становится фигуркой Шивы. Если о Кали — это будет многорукая куколка Кали. Если о божественной Матери Марии — это будет Она, и на руках ее — Младенец8.
Мечтой Бабурао было увидеть Аханту, где находятся удивительные пещерные храмы, высеченные в скалах буддийскими монахами. Стены этих храмов покрыты прекрасными фресками, изображающими жизнь Будды и эпизоды и легенды, относящиеся к его учению. Художники многих стран в течение десяти столетий приходили сюда паломниками и писали эти фрески — несли свое мастерство в дар Просветленному.
И вот теперь Бабурао вез нас на своем стареньком Шевроле по дороге «деревьев-гуру», направляясь в Аханта… а дальше, по дороге в Дели, — изумительный, чудесный, волшебный Тадж-Махал, знаменитый мавзолей, построенный шахом Джаханом над телом его красавицы-жены, царицы Мумтаз. Неужели он сможет увидеть все это? И глаза Бабурао загорались восторгом при этой мысли.
В храме джайнов
Это был сезон дождей. Реки вышли из берегов; ручьи, ручейки вздулись, превратились в бурные потоки. Вода в них все прибывала, разливалась, превращая в болота прилегающие к ним поля. Кое-где дорога была затоплена, голубая мелкая вода отражала небо и бегущие в нем облака. Это, впрочем, ничуть не смущало Бабурао, он ехал спокойно по затопленной дороге — видно, не в первый раз, в сезон дождей всегда так бывает, и даже глубина воды на дороге известна, а все, что известно, беспокойства не возбуждает. Но в одном месте машина увязла в топкой глинистой грязи в одной из глубоких выбоин, нередко встречавшихся на дороге. Общими усилиями мы ничего не могли сделать, чтобы сдвинуть ее с места. «Не беспокойтесь. Подождите, я сейчас вернусь», — сказал Бабурао и, бросив нам ободряющий взгляд, быстро пошел по дороге, направляясь к видневшейся вдали деревне. Вскоре показалась на дороге целая толпа людей, впереди которой, среди прыгавших и галдевших детей, шел Бабурао. Кажется, он привел все мужское население деревни, тут был и стар, и мал. Это были крестьяне, они были босые, одежда их состояла из длинной белой рубашки и широких шаровар, как носят в Деккане. С веселыми криками, размахивая руками, они бросились к машине и облепили ее, как белые муравьи, приподняли и сдвинули с места, и она оказалась снова на твердой почве. Они все очень радовались, улыбались, трогали и глядели и похлопывали машину, как если бы это был добрый конь; дети галдели и прыгали, ярко сверкали черные глаза. Мы хотели через Бабурао передать им небольшое вознаграждение. Бабурао что-то сказал белобородому старцу, старшему среди них. Патриарх отрицательно покачал головой, и веселый галдеж еще усилился. «Они — не хотят. Они — друзья», — передал нам Бабурао. (Такой случай еще возможен здесь — в этих отдаленных от больших городов местах, где жители, очень бедные, но еще более гордые, не научились еще презирать иностранцев.) — Мы опустошили мешок с конфетами и фруктами и разными безделушками — это было принято охотно и с улыбками.
Мы продолжали путь и вскоре подъехали к мосту, перекинутому через бурно несшийся поток, в который превратился небольшой, в обычное время тихий и скромный, ручей. Он вздулся от дождей, и вода настолько поднялась, что струи ее уже переливались через низенький бордюр, заменявший перила моста. Несколько машин стояли у моста, не решаясь ехать.
Бабурао остановил машину и вышел. Засучив до колен свои серые коленкоровые панталоны и сбросив ботинки, он пошел на мост и дошел до его половины; вода на мосту достигла чуть выше его щиколотки. Вернувшись к машине, он осмотрел колеса, смерил веревочкой их высоту, прикинул что-то в уме и видимо остался доволен. Окинув снисходительно-пренебрежительным взглядом остановившихся у моста автомобилистов, он обратился к нам: «Они — не могут. Но я — могу, я проеду. Не бойтесь, я знаю, что могу». И, приняв смущенное молчание за знак согласия, он взялся за руль и уверенно направил машину на мост. Мы двигались очень медленно, и, казалось, плыли, а не ехали, — вода с двух сторон обтекала низ машины, как борта корабля. Было немного страшно.
Балет придорожных деревьев
С торжеством, как победитель с поля сражения, вывел Бабурао машину на другой берег. «Я могу, и все они это знают, потому что я — лучший шофер Индии. Мне говорили это много раз, и они знают, что это так». Глаза его блестели, он улыбался — он был доволен собой. Но вдруг он замолк, прислушался — точно услышал голос. Лицо его приняло удивленное, затем испуганное, выражение. Больше он не сказал ни слова.
Разрушенный храм
Мы подъехали к деревушке, где находился отель, намеченный для ночлега. Это был большой и странный дом, деревянный, со множеством пристроек и надстроек. Темные извилистые коридоры вели из комнаты в комнату и с террасы на террасу. Комнаты были очень высокие — вышина их превосходила ширину и длину. Старинная мебель из темного дерева была покрыта слоем пыли. Над кроватями балдахинами колыхались сетки от комаров. Чучело крокодила скалило зубы в темном углу, над ним улыбались полинезийские маски, выкрашенные в белый и красный цвета. За окном виднелись серые пологие холмы, скупо освещенные тонким серпом ущербного месяца.
В этой обстановке как-то особенно жутко отдавались в душе все звуки и шорохи. Их было несчетное множество — веянье крыльев птиц, скольжение невидимых насекомых, игра ветра в тяжелых, жестких листьях деревьев… Из них состояла сама тишина, сама глубь ночи. Настороженное ухо напряженно ловило все эти шорохи-шепоты, и невольно вспоминалась Странная легенда, рассказ Бабурао о змее, «которая все знает», и чудилось шуршанье змеиных чешуек по высокой крыше старинного дома.
Этим вечером Бабурао рано распрощался и ушел, ничего не сказав. Позднее, выйдя за двери дома, мы видели его в отдаленном углу сада, сидящим, скрестив ноги, в глубокой задумчивости. Он казался спящим. Утреннее солнце заливало все потоками света и развеяло ночную жуть. И как радостно было думать о предстоящей поездке в Аханту, которая теперь была совсем близко! — Но почему медлит Бабурао, он, всегда ранний? И он тоже радовался, что увидит Аханту. Почему он не спешит? Вчера вечером он вел себя странно…
Но вот в глубине двора показался Бабурао вместе с неизвестным молодым индусом. Он пришел с неожиданным и странным известием. «Пусть простит меня саиб; мне нельзя ехать дальше, я должен вернуться в Бомбей. Но вот Кришна — он прекрасный шофер, лучше меня, и у него хорошая машина. Я за него ручаюсь. Он повезет вас в Аханту». — «Но что же случилось, Бабурао? Ведь вы хотели увидеть Аханту. И дальше — Агра, Дели… Или кто-нибудь болен? Что случилось?» Бабурао медлил с ответом. Наконец: «Шейх недоволен мной. Тем, что я гордился своим искусством. Я должен вернуться».
Я не спросила, как узнал шейх о переезде через затопленный мост, и о том, как узнал Бабурао о его недовольстве. Было что-то в голосе Бабурао, не позволявшее вопроса. Но ясно было, что решение его вернуться — непоколебимо.
С сожалением мы распростились с Бабурао. Он остался в моей памяти живым воплощением Индии, этой древней, прекрасной страны, сохранившей мудрость и веру, где люди — показалось мне — часто более «человечны», чем на Западе.
Дом в сандаловой роще
Широкая аллея, ведущая к дому, обсажена высокими пышнолиственными деревьями. В воздухе нежный, тонкий аромат, смешанное дыхание трав и цветов. Здесь благоухает каждая былинка, каждая веточка.
Мы едем по плантации сандаловых деревьев в усадьбе Святослава Николаевича Рериха и его жены Девики Рани в провинции Мизор в южной Индий.
Дом окружен тропическим садом, и терраса вся полна цветущих растений — точно сад взобрался по ступенькам лестницы и дом является его частью.
Красное, расшитое золотом сари Девики Рани, встретившей нас на террасе, кажется также экзотическим ярким цветком. Облик ее мне хорошо знаком — вероятно, я видела ее на экране, и память надолго запечатлела это необыкновенное лицо. Девика Рани была и осталась любимой артисткой Индии, сумевшей, как никто другой, воплотить на экране и сцене художественный идеал Востока. И хотя теперь она оставила сцену и выступает очень редко, имя и образ ее по-прежнему любят и чтут, и во многих домах в Индии на почетном месте можно видеть ее портреты и фотографии.
Рядом с Девикой Рани Святослав Рерих кажется варягом: зоркие спокойные карие глаза, готический лоб, светлая, несмотря на загар, кожа — без сомнения, уроженец севера. Такие лица, вероятно, были у князя Рюрика и его свиты, когда прибыли они на своих крутобедрых кораблях из далекой Швеции в древнюю новгородскую и киевскую Русь. И действительно, род и самое имя Рерихов происходят от Рюриковичей.
Николая Константиновича Рериха, большого русского художника, хорошо знают в Европе и Америке — его картины, театральные постановки, книги; археологические и этнографические экспедиции и связанную с ними научную работу; его деятельность как архитектора; и, наконец, сделанный им проект интернационального договора («пакта мира») для защиты памятников искусства и культурных организаций, работа над которым была заветным делом его жизни. В этом деле, как и во многих других трудах своего отца, принимал участие и Святослав Рерих, тоже очень талантливый и оригинальный художник.
Святослав Рерих. Портрет Девики Рани Рерих
Святослав Рерих родился в Петербурге в 1904 году. Талант его проявился рано, чему способствовала вся атмосфера в доме его родителей. Влияние и руководство его отца были для него первой и, вероятно, важнейшей школой искусства и жизни. Свое художественное образование он продолжал в Швеции и в Англии, и затем — по классу архитектуры, в Соединенных Штатах, в Колумбийском университете в Нью-Йорке и Гарвадском университете в Кембридже (в штате Массачусетсе).
Вместе с родителями и братом Юрием, ориенталистом, Святослав Рерих принимал участие в экспедиции вглубь Азии — в Индию, Тибет и Монголию, в 1923 году. Уже тогда он был знаком с философией и мистикой Востока, и путешествие в Гималаи, священные горы, овеянные легендой и тайной, было как бы первым контактом с «первоисточниками». В горных пещерах в Гималаях, как и в монастырях, встречаются ученые ламы, еще сохранившие в чистоте заветы буддизма (о встречах с некоторыми из них рассказал Н. Рерих в своей книге «Сердце Азии»)9.
Последние годы жизни Николай Рерих, вместе с семьей, безвыездно провел в Индии. За эти годы он выпустил несколько книг «Алтай-Гималаи», «Гимават», «Врата в Будущее», «Твердыня Света», «Прекрасное Единство» — так же как и его жена Елена Рерих, перу которой принадлежит книга «Основы Буддизма», и «Чаша Востока» (перевод с английского на русский) и «Письма Е. И. Рерих» на английском и русском языках.
После смерти Н. К. Рериха (в 1947 году) и его жены (в 1955 году) в доме, где они жили в Наггар Кулу в Дарджилинге, был устроен Памятный Музей имени Н. Рериха и библиотека. Теперь этот музей реорганизуется; библиотека увеличивается и пристраивается новый флигель для расширения музея и создания Интернационального Центра Культуры, в котором нуждается «Пакт Мира» для проведения в жизнь его идеалов и заданий.
С. Рерих и Девика Рани уезжают обычно в Наггар Кулу в конце зимы, в феврале, и в марте С. Рерих пишет тогда картины и этюды Гималаев, — в это время года, перед началом муссонов (ветров, приносящих влагу), воздух прозрачен и снежная сияющая «корона Гималаев» явлена во всей своей красоте.
Святослав Рерих. «Когда собираются йоги»
В остальное время Рерихи живут, большей частью, в своем имении в провинции Мизор. В этой местности еще сохранились сандаловые деревья, в Голубых Горах (Нильгири) и на плантациях. В окрестностях Бенгалора находится единственная в Индии фабрика сандалового порошка и масла. Из порошка делают фимиам — главным образом в виде палочек, тоненьких как былинки; зажженные, они курятся ароматным синим дымком. Фимиам возжигают в Индии всюду, одинаково во дворцах и в хижинах, и в храмах, это — приношение богам и духам, и также знак уважения и любви. Запах сандаловых курений — характерный запах Индии.
В доме Рерихов Восток и Запад сплелись неразделимо. Здесь много восточных предметов обихода и искусства — утварь, бронза, ткани, миниатюры. Картины на стенах отображают Индию и ее природу, ее людей и их жизнь, ее философию. Но характер убранства дома «западный» и современный: в комнатах сравнительно мало вещей, зато они так хорошо выбраны и размещены, что нельзя ничего ни прибавить, ни убавить, не нарушая гармонии целого. Это — западная система меблировки и декорации. Восток (за исключением Японии и Китая) заполняет вещами и произведениями искусства — коврами, картинами, орнаментом — каждое свободное место, и комната имеет вид музея, в котором поселились люди.
Студия С. Рериха, просторная и полная света, является душою дома. Мы видим здесь его картины — композиции, портреты, эскизы и этюды. Он в совершенстве владеет техникой живописи, и это дает ему свободу выражения своей художественной индивидуальности. Он работает также как архитектор, и немало строений в Индии создано по его советам и планам.
На почетном месте в студии находится большой, во весь рост, портрет Девики Рани. Он полон жизни. В чертах этого лица, в гармоничном — метко, «на лету» схваченном — движении тела, так же как и в композиции и в краске, есть та сияющая мягкость и в то же время сила, что характерны для всего облика Девики Рани.
В эскизах, главным образом тушью и темперой, «образов преходящего мира» (как называют японцы то, что на Западе обозначается словом «жанр») сказывается знание Индии и любовь к этой стране, и чувство чего-то неуловимого характерного, что отличает жизнь именно этих людей именно этой страны.
Но несмотря на то, что С. Рерих любит и умеет передавать текущую красочность «проносящегося мимо мира», главной его целью, предметом исканий является раскрытие того, что скрыто за внешними формами, что составляет их содержание и смысл. Формы и краски — своего рода «знаки» («символы») — у них есть «значение». Такой символизм вовсе не есть искусственное, своевольное измышление человеческого ума, он дается самой природой, самим характером явлений природы и жизни. Например, «символика» (значение) света естественно противоположна «символике» тьмы. Значение темного, тяжелого, неподвижного камня отлично от значения (символики) крыла, цветка, луча — легкого, непостоянного, тонкого, проникающего. Символика краски и формы естественно соприкасается с мистикой; мистика ведь есть не что иное, как признание за внешними формами жизни содержания, истинное понимание которого превышает возможности человеческого разума — и вытекающее из этого признания чувство.
Глубоко «символичны» — как по теме, так и по форме и краске — три большие полотна С. Рериха (составляющие вместе триптих, картину из трех частей).
Первое панно, «Куда идет человечество», написано в серозелено-коричневых и серо-фиолетовых тонах. На фоне холодного неба, отягченного темными тучами — острые вырезы скал; внизу — склоненные, застывшие в тревоге и неподвижности, фигуры людей. Чувство безысходности, лишь вдали, в узком прорезе ущелья — голубоватый свет, и на скале — скользящий розовый отблеск Креста.
Второе панно, «Распятое Человечество», огненная беда, трагедия разразившейся войны. Разверзлось небо, и вылилась чаша гнева. Горят города, пламенем освещенные идут легионы воинов, и — параллельным потоком — толпы беженцев. На этом фоне, символична фигура «Распятого Человечества», являющая собой как бы живой крест.
В третьем панно, «Освобожденное Человечество», крест явлен в сердце мистического цветка света, как бы растущего из глубины небес сверху вниз, по направлению к земле. Навстречу ему со дна земной бездны встает фигура «Освобожденного Человечества».
Тема этого триптиха родственна идее «Пакта Мира» и «Знамени Мира»: призыв к сохранению миру, во имя высших ценностей, культуры и гуманизма.
«Пакт Мира» призывает к созданию могущественной мирной организации, Интернационального Центра Культуры для сохранения и защиты учреждений и памятников, связанных с жизнью науки и искусства — своего рода «Красного Креста Культуры». Если человечество приняло и признало Красный Крест как символ помощи физически больным и раненым, то оно должно также принять и «Пакт Мира» как символ защиты сокровищ культуры, высших ценностей жизни, от которых зависит духовное и душевное здоровье и благосостояние человечества — своего рода «Красный Крест Культуры». Руководимое «Пактом Мира», объединенное «Знаменем Мира», опираясь на непоколебимую «Твердыню Света» культуры, человечество должно воспрянуть и освободиться от страха, от угрозы войн с их неисчислимым страданием.
Идея «Пакта» возникла у Н. К. Рериха еще в 1903 году, когда он был занят исследованием и реставрацией художественных памятников Руси XI и XII века. В 1904 году он предложил проект «Пакта» на рассмотрение Русского Архитектурного Общества, и затем в 1914 году, во время войны, царскому правительству. Проект был одобрен, но война задержала намечавшиеся тогда возможности его осуществления. В 1929 году в Нью-Йорке было заложено основание Международной Организации Пакта Культуры, и явилась надежда, что близится «Новая Эра» созидательной работы на пути к подлинному и длительному миру. В 1931 и 1932 годах состоялись первая и вторая интернациональная конференции Пакта Мира в городе Брюгге в Бельгии; третья конференция состоялась в 1933 году в Вашингтоне, в ней приняли участие представители 33 государств, единогласно высказавшие горячее одобрение проекту и наметившие меры для проведения его в жизнь путем международных договоров и конференций (отчет о работах и принятых конференцией и Вашингтоне решений был опубликован в Нью-Йорке отдельным изданием, в 1934 году). Был также избран Комитет, такие же Комитеты были затем утверждены в Париже и Брюгге, для работы над проведением «Пакта» в жизнь.
Многие страны Европы выразили тогда интерес к «Пакту Мира» и уведомили Парижский комитет о том, что «Пакт» находится на рассмотрении их правительств.
Парижский комитет обратился также в 1934 году с письмом к Верховному Совету СССР, предлагая «Пакт» на его рассмотрение и признание.
В 1935 году в Вашингтоне, в торжественной обстановке, «Пакт Мира» Рериха был подписан президентом Рузвельтом и представителями 20 стран Южной и Центральной Америк. Президент Рузвельт сказал при этом речь, переданную по радио о значении и важности «Пакта» и «Знамени Мира».
В Музее Рериха в Нью-Йорке (313 Вест 107 улица, вблизи Риверсайда) находится эскиз «Знамени Мира», сделанный Н. Рерихом. Символ, изображенный на Знамени, — три соприкасающихся малых круга, замкнутые в другой, больший, круг, — употреблялся всеми народами и во все времена, начиная с глубокой древности; он имеет много толкований10. Наиболее универсальные из них следующие: «религия, наука и искусство, в едином кругу Культуры» и «прошлое, настоящее и будущее, в едином кругу Вечности». Этот древний и универсальный символ можно видеть на многих картинах Н. Рериха, находящихся в Музее в Нью-Йорке.
В музее находится картинная галерея и библиотека. В библиотеке собрано большое количество произведений Н. Рериха; среди них — большая редкость за пределами России — серия картин, относящаяся к раннему периоду его художественной и научной деятельности, времени его археологических и этнографических экспедиций на север России. Здесь находятся также эскизы декораций, сделанные Н. Рерихом для постановок Дягилева в Париже, «Священной Весны» Стравинского и «Князя Игоря».
Большая часть картин в Музее относится ко времени пребывания Н. Рериха в Индии, и они вдохновлены философией и мистикой Востока — Индии, Тибета и Монголии. Но порой как бы сказывается в его произведениях память о русском севере, по-прежнему близком его сердцу. Вот Святой Пантелеймон идет по склону горы, собирает целебные травы. Игра серебристо-голубых тонов неба, нюансы травы и цветов, и весь пейзаж — как бы отражает прелесть северной весны. Это могло быть у Белого моря, крутые берега которого весной покрыты ковром нежнейших цветов.
Среди картин в галерее находятся два портрета кисти Святослава Рериха, изображающие его родителей.
На портрете его матери, Елены Ивановны Рерих, фоном служат кущи деревьев, осеняющих храм; в сине-зеленом таинственном сумраке смутно видна темная статуя Кришны, играющего на флейте.
Н. Рерих изображен среди гор, около статуи каменного всадника (такие статуи, некоторые — очень древние, оставленные неведомыми народами, рассеяны по горам и пустыням Тибета, Туркестана, Монголии). Оранжевое золото утренних лучей солнца, синяя тень ущелий, голубизна неба, темный пурпур скалы, похожей на складки богатой мантии… роскошь света и цвета горнего царства Гималаев! Во всем облике Н. Рериха на портрете, несмотря на европейскую (кроме черной тибетской шапочки) одежду, есть что-то от Востока, с которым он был так связан — как в жизни, так и в искусстве. Искусство его также оказало большое влияние на многих художников Индии и Пакистана.
В государственном Музее Мизора есть «Зала Рериха», где находятся картины периода пребывания его в Индии. Также в Дели, в библиотеке высшей сельскохозяйственной школы, выставлено более сотни картин Н. Рериха, композиции и пейзажи Гималаев; они висят вдоль стен большой залы библиотеки, над низкими книжными шкафами. Посреди залы за длинными столами из прекрасного индийского дерева сидят, склонив головы над книгами, учащиеся Школы. Когда кто-нибудь из них отрывается от книги и поднимает голову, он видит изображенные художником снежные вершины и голубые хребты гор, кристальные озера среди снегов или явление Майтрейи, грядущего «Будды Милосердия». Образы и видения, запечатленные Н. Рерихом в его произведениях, вошли в жизнь этих людей, стали ее частью; не есть ли это — большее, чего может желать, для своих картин, художник?
Святослав Рерих связан с Индией еще сильнее, еще крепче, чем его отец. «Я являюсь уже частью этой страны», — сказал он. Представители культурной жизни Индии, ее интеллигенция, писатели, художники, считают его своим. «С. Рерих — западный художник, но он таков, каким должен быть художник соответственно понятиям, законам и идеалам Востока», — пишет о нем Г. Венкатачалам11, «его искусство — своего рода Йога, путь к познанию высшего через раскрытие его в Красоте Мира… одна из Йог (путей) ведущих к Освобождению».
Древняя прародина народов, Азия, сохранила живой контакт с «Миром Огненным» — миром Духа. В этом — ее сила.
Уже начинало смеркаться, приближался тот удивительный момент перехода от дня к ночи, превращения света в тьму, который так краток и так особенно сильно чувствуется на Востоке. Нам хотелось увидеть сад, проникнуть в его таинственную манящую чащу, прежде чем тьма наполнит и скроет ее. «Вы еще не видели наше священное дерево, — сказала Девика Рани, — пойдемте, сейчас как раз время».
На ярко освещенной террасе холодный электрический свет боролся с закатным блеском уходящего дня. В этом двойном свете как-то особенно ярко горели большие красные цветы на кустах, окаймлявших тропинку, по которой мы шли. Тропинка вела в глубину сада, в необыкновенный живой храм: вокруг мощной золотистой колонны центрального ствола дерева толпилось, расходясь хороводом, множество других более тонких, почти белых, причудливых колонок-стволов. Где были их корни, вверху или внизу? Они вырастали из ветвей дерева, перпендикулярно земле спускались вниз, и врывались, врастали в почву. У них была почти самостоятельная жизнь, в то же время они составляли неразрывную часть всего целого, и на них, как и на центральном стволе, покоился высоко вверху, в темнеющем небе, величественный зеленый купол из миллионов листьев в форме сердец. В этой «священной роще» дерева с десятками стволов царила особенная, насыщенная значением молитвенная тишина. Точно присутствовал Кто-то невидимый, громадный, мудрый и благостный.
Меня охватило почти религиозное чувство глубокого восхищения, смешанного с благодарностью. Это чувство можно выразить поклоном, славословием или светом свечи, букетом цветов. И вдруг сзади, из-за моего плеча, чья-то рука протянула мне — о, чудо! — зажженную палочку сандалового фимиама. Огонек горел трепетной искоркой, двигавшейся по палочке сверху вниз, превращался в голубой ароматный дымок, тонкой спиралью уносившийся вверх. Я поставила чудесную палочку у подножия дерева, воткнув ее как свечу в серебряный подсвечник — в рыхлую землю.
В Индии люди верят, что в час захода солнца дух, обитающий в дереве, общается с Мировой Душой. Это — час молитвы для всего живущего. Во всем, что живет, отражен божественный Лик и звучит Голос: Кришна, Властелин Музыки, играет на своей флейте.
Какое удивительное, чистейшее, религиозное чувство природы! Недаром Индия с ее многотысячелетней мудростью влекла и влечет к себе людей. И недаром она стала второй родиной русскому художнику, прибывшему из страны далекого, седого Севера!
