Глава 4. Оберег
— Коркаму́рт[25], — негромко позвала Обыда, набрасывая на плечи шаль. — Корка!
Домовой отделился от тени, выглянул из-за угла. Уставился на хозяйку, блестя глазами, отражавшими месяц.
— В лес схожу за основой для оберега, — сказала Обыда. Покосилась на печку, на которой спала Ярина. Велела: — Если до моего прихода проснётся, проследи, чтобы всё ладно было.
Коркамурт сонно кивнул.
— Накормишь. Подскажешь, если что. К чернодвери не подпускай.
Домовой снова кивнул, побрёл обратно в свой угол.
— Что молчишь-то? Молчуном решил стать, как Утро Ясное?
— А чего отвечать-то? — проворчал Корка. — Понял я. Чай не в первый раз.
— Чай не в первый, — задумчиво согласилась Обыда, глядя, как домовой собирает вокруг себя одеяла, укладывается, вздыхает. — А чего не в подполе-то ночуешь? Чего в избе решил?
Коркамурт повёл плечом. Буркнул:
— Холодно. Да лохматая та всё ночами из-под земли скребётся.
— Вот пуны́ выро́с[26], — сердито прошептала Обыда. — Давно бы сказал. Отважу её, как вернусь. Ну, спите…
Бросила быстрый взгляд на тихую сумрачную избу, прикрыла дверь и шагнула в ночь.
Неблизко было идти. Холод обвивал руки, клонило в сон, и глаз уже был не таким острым, как прежде. Сколько так хаживала, основу искала — и с каждым разом всё сложней ночью пешком по лесу становилось; а вместе с тем всё легче было расслышать лесные шорохи, разглядеть заветные знаки, и не надо было уже шептать, созывая змей, — сами ползли, шуршали в траве под ногами, указывали дорогу.
Обыда опустилась в траву на берегу Ужова ручья. Протянула руку и тотчас почувствовала, как влажное ледяное тельце скользнуло в ладонь. Осторожно сомкнула пальцы и медленно, держась за старую липу, поднялась. Ужик в ладони затих, не шевелился. Крохотный совсем, как раз по руке будет.
Самое простое сделала. Теперь можно, не торопясь, не приглядываясь, идти вглубь леса. Где захочет Ночь Тёмная, там и покажется.
Лес редел. Путались, расступаясь, ветки. Звёзды проглядывали сквозь кроны. Обыда шагала, подмечая новые ростки, обходя нарождающиеся озёра. Вспорхнула из-под ног ночная птица, потянуло сквозняком — тени скользили к избе. Зашуршало в траве; не то мышь, не то запоздалый акша́н[27].
Наконец, когда в далёких прогалинах начал уже сереть воздух, навстречу шагнул молодец — черноглазый, весь в чёрном, с чёрным конём.
— Здравствуй, Обыда.
— Здравствуй, Ночь моя Тёмная. Догадался, поди, зачем звала?
Молодец качнул головой. Обыда показала ему ужа на ладони:
— Оберег хочу ученице новой сделать.
— Снова из ужа да из паучьей травы? Что-то не помню я, чтоб помогло это прежним твоим девочкам.
— Вот потому и хочу не так сплести, как раньше, а твоей помощью заручиться. Ну и братьев твоих… — Обыда протянула замершего ужа Ночи. — Хочу, чтобы каждый своё колдовство в оберег вложил. Чтобы и утром, и днём, и ночью ваша защита с ней была.
— Это-то несложно, — откликнулся Ночь Тёмная. — Вот только правда ли веришь, что поможет?
— Не твоя забота, Ночка! Твоя — лошадку водить и делать, что хозяйка Леса велела.
— Как скажешь, яга, — насмешливо кивнул Ночь.
Подставил ладонь в шёлковой перчатке. Уж доверчиво переполз, свернулся петелькой, как Обыда, бывало, время сворачивала да возвращала, когда не успевала что или когда ученице надо было урок усвоить. Ночь поднял ладонь к лицу и дохнул на ужа. Блеснул в глазках-бусинах, совсем как намедни в глазах Коркамурта, месяц, и змейка застыла. Ночь вернул окоченевшее тельце Обыде. Подозвал коня, запрыгнул в седло. Спросил:
— Про Пламя-то объяснила новой ученице? А то ведь заглядится, как Марийка, подумает, что осилит приручить, да шагнёт не глядя.
— Рано ей пока. Время придёт — объясню, — сухо ответила Обыда. — А тебе не пора ли ехать ещё, Ноченька?
Ночь обвёл взглядом поляну; мрак редел, ярче разгорались барбарисовые гроздья, на Передних полянах всхрапнул уже конь Утра.
— Пора, — ответил Тём-атае. — Да и тебе пора придёт всё ей рассказать, как ни оттягивай.
Сказал — и растворился во тьме. Только затих цокот копыт, как брызнуло из-за кустов первое золотое солнце и выехал статный всадник на белом коне, весь в белом. Одной рукой он держал поводья, другой вёл над цветами, разворачивавшими к нему росистые лепестки. Увидев Обыду, кивнул; повеяло от него прохладой, как от скошенной травы.
— Ранёхонько ты.
— Здравствуй, Утро моё Ясное. Помощь твоя нужна. Перво-наперво хорошо бы, чтоб с ученицей новой моей ты познакомился.
— Вот уж не проси, — покачал головой Утро, запахивая кафтан. — Придёт время — и так встретимся. Знаешь же, не люблю я лишний раз с чужи…
— Не чужая она, — строго оборвала Обыда.
— Вот четырнадцатую весну проживёт — тогда посмотрим. — Утро похлопал коня по холке, тот негромко заржал; ему вторили проснувшиеся горихвостки.
— А чтоб дотянула до тех пор, помоги-ка мне, — протягивая Утру ладонь, велела Обыда. — Попроси ужа в кольцо замкнуться.
Утро пригляделся к мёртвой змее, в чёрных чешуйках которой поблёскивал ясный свет. Развёл руками:
— На него Ночь дохнул. Мне его не оживить.
— Я разве навсегда оживить прошу? Оживи на миг-другой, попроси, чтоб в кольцо замкнулся да умер снова.
— Зачем тебе это, Обыда?
— Основа это для оберега Ярине. Ночь умертвил, ты оживишь, а День затвердит накрепко. Я потом паучьей травой оплету, и будет девке защита в лесу в любую пору.
Утро молча взял змейку. Совсем как Ночь, поднёс к лицу, дохнул на тельце. Змеиные глаза блеснули, ужик поднял голову, извернулся кольцом и застыл. Утро отдал кольцо, коротко поклонился и поскакал дальше по лесу, ведя за собой рассвет.
* * *
А в избе тем временем проснулась Ярина. Села на печке, огляделась, обнимая себя за плечи. Позвала тихонько:
— Обыда!
Никто не откликнулся — только била ветка в окно, где-то капало, и скреблось что-то то ли в стену, то ли под полом. Ярина поджала ноги, завернулась в одеяло. На дворе едва занимался свет, а в избе ни одной лучины не горело, ни одной свечки. Всё серое да чёрное, серое да чёрное, сумрачное, туманное…
Закряхтел кто-то под лавкой. Ярина забилась в угол.
— Не пужайся, — прошептали снизу. — Домовой я.
— Ты тут откуда? — вытаращилась Ярина на лохматого старичка в белой рубашке.
— Живу я тут, — проворчал старик.
Ярина подалась вперёд и разглядела, что старик едва ли больше неё самой. Чуть успокоившись, спросила:
— Почему я раньше тебя не видела? А Обыда где?
— Я на глаза зря не показываюсь, — с достоинством ответил старик. — А Обыда в лес пошла, ужа тебе на оберег искать. А мне велела за тобой приглядеть, коли рано проснёшься. Проснулась, что ли? Или ещё будешь спать?
— Проснулась, — ответила Ярина. — А ты… точно домовой? Не та… болотная?..
— Какая ещё болотная? — замахал руками старик. Суетливо влез на лавку, принялся, не глядя на Ярину, складывать уголок к уголку свои тряпки. — Никаких болотных тут нет. Коркамурт я. Коркой можешь звать. Давай слезай, раз проснулась.
— Точно? А то ведь… Похож ты на неё.
— На кого похож? — ещё пуще заворчал Коркамурт. — Нянь понна́ [28], домовой я! Всё, хватит болтать, слезай, завтракать будем. Авось перепадёт домовому масличка.
Ярина сползла с печки, схватила с лавки сарафан. Коркамурт тем временем выставлял на стол горшки, чашки.
— Вот тут, значит, малинка. Вот тут хлебушек. Вот тут кисель.
— Кисель вечером пьют, — с сомнением протянула Ярина.
— Нигде такого правила не писано, — быстро сказал Корка. Оглянулся на Ярину, облизнул ложку. — О-ох, вкусно-то как! Ӟеч[29]. Так, а тут у нас, значит, медок… Вот сейчас намажем хлебушек сметанкой, медочком польём, будет хорошо!
— Погоди, — нахмурилась сбитая с толку Ярина. — Обыда говорит, завтрак — всему голова, надо с утра как следует есть.
— Вот мы и поедим, пока она не вернулась! — Корка уселся за стол. Похлопал по лавке рядом. — Давай-давай!
Ярина неуверенно села. Оторвала от каравая краюшку. Домовой тем временем вовсю орудовал ложками.
— Как так не умывшись?..
— Запросто, — хмыкнул Корка. — Тоже ведь нигде не писано, что, прежде чем завтракать, умываться надо.
— Как это? — протянула Ярина. — Это всем ясно. Сначала умойся, потом ешь. Зимой холодно, летом тепло. Ночью спят, днём дела делают.
— Э, ма́ка[30], это тебя обманули! Вот на Обыду хотя бы глянь: ночь на дворе, а она в лесу. И в первый раз, что ли? Так что ты больно этим правилам не верь. Как сама решишь, так и будет.
Ярина глянула за окно. Не такая уж была и ночь — светлей и светлей делалось в горнице, чашки-ложки стало видно без всякого огня. Вот и всадник давешний пролетел — белый, ясный. Заглядевшись, задумавшись про Утро, Ярина не заметила, как ополовинила плошку с мёдом. Опомнилась, глядя, как Корка щедро льёт на хлеб варенье:
— Сладкое понемножку едят!
— А мы разве помножку? — спросил Коркамурт. Вздохнул: — Вот бы масличка ещё.
— А разве нет масла?
— Есть. Вон там, за сундуком, на холодке Обыда прячет.
Ярина удивлённо глянула на сундук у окна; на её памяти Обыда ни масла, ни чего другого не прятала.
— Мала ты ещё, не знаешь всех её сокровищ да загадок, — ответил Корка. — В сундуке она самое тайное прячет — книжку, например, свою. А за сундуком — что попроще. Маслице вот.
— Зачем масло прятать? — совсем уж ничего не понимая, спросила Ярина.
— Затем, что оно домовому, только чтоб задобрить, полагается. И за особые заслуги. Вот за то, что я с тобой нынче утречком побуду… Обыда сказала, ты мне масличка дашь!
— Да?..
— Да! — Корка глянул на сундук, погрустнел, уставился на деревянную доску, в которую воткнул было нож. — Но как ты сундук-то отодвинешь? Мала ещё…
— Да запросто, — ответила Ярина, вставая.
— Куда? Доешь сначала! Где это видано — посреди еды вскакивать?
— А это правило разве где-то писано? — лукаво улыбнулась Ярина и босиком побежала к сундуку.
Отодвинула — и вовсе не тяжело, чего Корка сомневался? — и вытащила из-под окна горшок с маслом, обёрнутый сероватой тряпицей. Большой горшок! Обняла обеими руками, закашлялась, но дотянула до стола.
— Ну? Сколько там тебе масла Обыда обещала?
— Да малёхонько… кусочек, — застеснялся Корка.
Ярина взяла ложку, запустила в горшок, отковырнула подстывшего, холодного масла и положила домовому на блюдце.
— Побо-о-ольше, — с досадой протянул он. — Старика не обижай!
Ярина ещё раз ковырнула ложкой и ещё. От масла шла прохлада, веяло сливками и орехом. Не успел третий кусок соскользнуть на блюдце, как Коркамурт потянулся к маслу, принялся есть прямо руками, урча, приговаривая:
— Вот порадовала! Вот порадовала!
— Ты хоть с хлебом, — испугалась Ярина. — Плохо же станет!
— От такой еды плохо не бывает, — заявил Корка, влез с ногами на лавку и облизнул пальцы. — Вот это дело! Досыта накормила! Ух, Обыда — жадина, никогда столько не давала!
— Может, правильно не давала? — спросила Ярина, уже почти уверенная, что и ей столько давать не стоило. Осторожно дёрнула домового за подол рубахи: — Да сядь ты нормально… Упадёшь же!
— Домовому, думаешь, легко? — глядя на неё сверху вниз, сыто вздохнул Корка. — Целый день за избой следи, ночью от всяких-яких отбивайся, а ходики эти снуют туда-сюда, снуют, снуют! А мо́лодцы эти — шур, шур, аж ветер! Садочек мой за околицей истоптали…
Корка всхлипнул, встал во весь рост и покачнулся. Ярина стянула его с лавки, усадила рядом. Домовой взял блюдце и принялся слизывать масляные остатки.
— Ну, не плачь… А что за молодцы? День, Ночь и Утро?
— Они самые, — кивнул Коркамурт. Икнул, выпил залпом полчашки водицы.
— Кто они такие?
— Слуги Инмаровы. Ох, капризные!.. Скачут, значит, и приглядывают, что в Лесу творится, что в Хтони. Ежели что не так — докладывают Инмару. Яге помогают, в чём понадобится. Ну и солнышко за собой водят, чтобы вовремя были и день, и ночь, чтоб Равновесие было!
Приткнулся к Ярининому боку, вздохнул. Потрогал её ладонь.
— Что-то холодная ты, девка. Замёрзла, что ли? Печь растопить?
— Не, — отмахнулась Ярина. — А они, всадники эти, откуда взялись?
— Говорят, луна с солнцем раньше всё время ссорились, — объяснил Коркамурт, водя по блюду пальцем. — Надоели Инмару их ссоры, вот он и решил время пополам разделить: половину — свет, половину — тьма. Свет, значит, солнышку, тьму — луне. И молодцев к ним приставил, помощников. Вот как в избе у нас руки-помощники скребут-метут, так День и Ночь солнышку задремать помогают, луне проснуться. Это помимо прочих забот, конечно.
Конец ознакомительного фрагмента.
