Глава 3. Ломоть сердца
Они таились повсюду: за подушками на печи, под лавкой, на узкой приступке у слюдяного окна. Качали головами со столбиков у порога. Выглядывали из-за самовара. Блестели смоляными глазами в щели половиц.
— Кто это? — тихонько спросила Ярина. — Смотрят…
— Куколки мои, — проворчала Обыда, вынимая из сундука драгоценное барахло. На лавке росла гора лоскутков, пялец, шкатулок; словно змеи, выползали из ящиков изумрудные нити, выкатывались похожие на румяные репки клубки, по избе разносился сухой и сладкий запах травы и мыла.
— Живые они? — Ярина взяла в руки жёлтый клубок.
— А как же. Чем больше на них глядишь, чем больше о них думаешь, тем они живей. Ты на них с ночи косишься, вот они по избе и разбежались, подмигивают.
— Не пугай, — шёпотом попросила Ярина. Прижала клубок к груди. — Не пугай, пожалуйста.
— Я пугаю? Ты их сама боишься, глазастая. Куколки мои тебе ничего дурного не сделают, а когда-нибудь и твоими станут. Но любая вещь страшной делается, когда сам её бояться начинаешь.
— А всё-таки жуткие. Глаза у них… как огни в лесу.
— Вот перестанешь бояться — глаза и погаснут, — усмехнулась Обыда. — Да и некогда тебе бояться, сейчас вышивать начнём. Бери иглу. Бери нитку. Натягивай… Вот так обрывай. Куда руками лезешь? Колдовством! Колдовством рви!
— Как колдовством?
— Как чувствуешь. Тяни!
— Да как?
— Как чувствуешь! Натяни! До предела натяни, будь сильней, чем нитка!
Застучало в ушах; раскалилась иголка в пальцах. Ярина взвизгнула и выронила её на пол. В тот же миг гулкий, тугой звон пошёл на весь Лес — будто не игла железная щёлкнула о деревянные половицы, а чугунный шар ударил о ледяной металл. Всё затихло: птицы, кроны, ветер, зверьё, земля. Лопнув, порвалась нитка.
— Тишину запомнила? — спросила Обыда как ни в чём не бывало. Вспотевшая, взъерошенная Ярина медленно подняла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит через горло и покатится, подпрыгивая. — Такая бывает, когда нарушается Равновесие. Только длится не мгновенье, а долго, долго…
Ярина подула на пальцы. Тихо переспросила:
— Равновесие?
— Хтонь и Лес сколько стоя́т, столько в Равновесии держатся. Но если что на одной стороне перевесит — другая пошатнётся. И всему порядку конец.
— А что может перевесить?
— Мало ли что. Знаки, кровь. Ворожба. Злоба. Да и добро тоже… Сила, опять же, перевесить может. — Обыда подняла с пола иглу, поставила остриём на палец. Та подержалась, качнулась и упала яге в ладонь. — Сила во всех существах Лесных разлита: в ком-то капелька, в ком-то озеро целое. Но во всём Лесу её сколько есть, столько есть! А если станет вдруг больше — тут и конец Равновесию. Но об этом потом поговорим, позже. Рано о таком думать, пока ничему толком не научилась. Ты пока лучше подумай: почувствовала хоть, как нитку порвала? Поняла?
— Само…
— Само! — передразнила Обыда. — Чутче надо быть, прислушиваться к себе, к рукам, к душе, к воздуху, к тем, кто близко, к тем, кто далеко. Ко всему вокруг прислушиваться нужно, каждый миг. Такова доля яги. Ну! Послушай себя! Эхо-то хоть должна услышать, если не совсем бестолковая.
Ярина, у которой голова кружилась от бессонных, полных видений ночей, от странного жара и колотья в пальцах, от тумана в рассудке, от того, что Обыда то чужая, сердитая, то насмешливая, задумчивая, изо всех сил постаралась прислушаться. Замерла. Вдохнула, затаилась. Выдохнула едва слышно:
— Нет.
А Обыда вдруг ответила ровно и нисколько не зло:
— Ну и ладно. Всему своё время, почувствуешь ещё. А Тишину запомни. Услышишь такую снова — так и знай: конец близко.
* * *
— Что, поколдовала твоя девчонка? — перешагнув порог, осведомился Бессмертный.
Вуму́рт[15], отряхнув кафтан, прошмыгнул следом. Обыда сунула водяному полотенце, озабоченно покосилась на Кощея:
— Сильно было слыхать?
— Ещё как! — засмеялся Вумурт, вытирая лоб. — Русалки мои до сих пор дрожат.
— А вроде не дольше мига, — покачала головой Обыда, вытаскивая из-под стола сосновую лавку. — Садись, батюшка. А ты не мокри мне тут, еле плесень вывела с того раза!
Вумурт стыдливо улыбнулся и устроился на бочке с соленьями. Просительно протянул:
— Огурчиком дашь похрустеть, Обыдушка?
— Сейчас всё съешь, а зимой что твои русалки жрать будут? Водоросли сосать, ивняк глодать?
— Один огурчик, Обыдушка, голубка!
— Какая я тебе голубка, — фыркнула Обыда, ставя на стол чашки. На белой скатерти выросло широкое блюдо, наполнилось перепечами[16] с мясом. Рядом Обыда поставила плошку со сметаной. Вумурту, который уже вздумал пустить слезу, по носу ударил солёный огурец.
— Вот спасибо! — засвистел водяной и принялся обгладывать вялую шкурку.
— Только так и заставишь молчать, — вздохнула Обыда. — Ты зачем его с собой притащил, батюшка?
— Так жаловался, что русалки после Тишины никак отойти не могут, не поют, на цветы не смотрят. Пристал ко мне: пошли да пошли к яге, пусть какую мазь даст.
— Да какая мазь! Вся мазь с его склизких девчат стечёт, — хмыкнула Обыда. — А ведь всего-то нитку Ярина порвала.
— А сердцевина какая? — спросил Кощей.
— Да какая — обыкновенная самая. Жи́ла мышиная да колдовства чуток.
— Точно ли? Ничего не перепутала?
Обыда нахмурилась, замахнулась на Кощея:
— За дуру старую держишь? Я пока ещё ниток не пу…
Моргнула. Замерла. А затем, забыв про Вумурта, вовсю шуровавшего в бочке, бросилась к сундуку. Перебрала мотки и катушки, вытащила давешний клубок. Виновато произнесла:
— Ниточка из Идниной[17] тетивы. Вот что это было. Вот почему так долго порвать не могла, а я уж решила — совсем девочка бездарь.
— Я тебя за дуру не держу, — выждав, степенно ответил Кощей. — Сама знаешь, я тебя самой умной из всех яг считаю. Но, видно, отвыкла ты с Марийкой-то за мелочами следить.
Обыда промолчала. Невидящим взглядом посмотрела, как в прозрачном животе Вумурта булькают огурцы. Вздохнула.
— Да уж. С Марийкой-то хлопот почти не было.
— Поздно плакать, — икнув, влез в разговор водяной. Сыто развалился, опёрся о стену, потянулся к сушёным ландышам, висевшим на балке. Причмокнув, съел цветочек. — Привыкать надо к новой. У меня русалки каждый год нарождаются новые, каждый год старые эхом улетают. Ничего, терплю.
— Такая твоя доля, — насмешливо хмыкнул Кощей, надкусывая перепечь. Жирный горячий сок брызнул на костлявые пальцы. — Умеешь, матушка, перепечи делать. Ни одна яга так не могла.
— Много их было на твоей памяти? — фыркнула Обыда.
— Да, почитай, все, не зря я Бессмертный. И ты давай блюдце-то от меня отодвинь, а то всё разом и съем, девочке не останется. Где она, кстати, ученица твоя?
— Рано ей пока. Я в тесто росу добавила с Иванова дня[18], пообвыкнуть надо в Лесу, прежде чем есть такое. Откуда мне знать, откель она ко мне попала? Из какого года, из какого города… Пустила гулять пока, со двором знакомиться.
— Не боишься?
— Как не боюсь? От сердца-то уж сколько ломтей оторвано. Ещё один терять не хотелось бы, — проворчала яга и, шлёпая Вумурта по животу, добавила: — Ай, наелся уже, хватит тебе, болезный! Ишь, талы вылупил[19], ищет, что б ещё пожрать! Хватит. Возьми в подполе Глоток Надежды, отлей две капли — на все пруды твои за глаза хватит. Шагай давай.
Дождавшись, пока Вумурт, побулькивая, сползёт по ступеням в погреб, Обыда добавила:
— Помнишь, была у меня беленькая, ласковая? Оксиня. Вот её уж от всего берегла как могла. И монисто заговаривала, и в отваре отводящем каждую луну купала. А что с ней случилось, помнишь? Уж лучше б не берегла…
Яга подпёрла щёку кулаком, глянула сквозь время. Кощей похлопал её по руке.
— Значит, судьба такая была. Если одна ветка обломится — другая побег даст.
— Верно, батюшка, — кивнула Обыда. Подняла голову, посмотрела пустыми посветлевшими глазами. — А девочку Яриной звать. Красивое имя. Неделю проживёт — надо будет о втором поду…
Во дворе грохнуло, пошёл дым, крепко запахло грибами, солью и нутром колодца.
— Разрыв-траву нашла! — ахнула Обыда.
— Проживёт, — засмеялся Кощей и белым ногтем проткнул тонкое, вздувшееся на перепече тесто.
* * *
Когда Обыда выскочила во двор, вдоль ограды, осаживая коня, метался День Красный — вихрем облетал поляну перед избой, поднимал звон и пыль. Ярина, съёжившись, сидела на земле у бани. Глаза так и бегали туда-сюда, едва поспевая за поджарым медногривым конём; пальцы впились в рыхлую осеннюю землю, из которой проклёвывались рубиновые цветы. Заметив Обыду, Ярина тряхнула головой и закатилась смехом. Обыда опешила, но уже мгновенье спустя поняла, что девочка плачет, а не хохочет. Гаркнула, чтоб докричаться сквозь грохот и ржание:
— Чего разрюмилась?
Копыта взметали вихри палой листвы, солнце, следуя за всадником, как ошалелое сияло над двором, тренькали сбитые с толку пеночки.
— Что, всякая лошадь тебя напугать может?
— Я в него травой бросила! А он ещё хуже…
Вот оно что. Дню Красному, у которого конь и без того резвый, разрыв-травой в лоб попало. Он, поди, и сам теперь остановиться хочет, да как?
— А ну стой! — велела Обыда, шагая к бане. Заржал красный конь, прокричал что-то красный всадник; у Обыды кровь бросилась в лицо. Она не сдержалась, грозно приказала: — Э́н зуль![20] Придержи коня, нечего девочку пугать!
А сама наклонилась над Яриной, цепко взяла за плечи:
— Поднимайся! Пока сиднем сидишь, всякий враг тебя выше.
Девочка обмякла в руках — ни огня, ни искорки. Обыда тронула Яринин локоть, прислушалась. В первый миг ничего не услышала, и во второй — тишина. Только в третий различила, как слабо-слабо бьётся под кожей огонёк. Обхватила сухими длинными пальцами узенькое запястье, направила кисть вперёд, на всадника:
— Обожги-ка его слегка. Представь, будто горячим горохом швыряешь.
— Не хочу обжигать, — всхлипнула Ярина.
— Хочешь, чтоб он так до самой ночи скакал, тебя развлекал?
— Нет…
— Так прогони! Всякому спуск давать будешь — сама спустишься ниже некуда.
— А по-другому можно? Не горохом?
— Можно. Пламенем можно.
— Нет! Не пламенем! Просто прогнать, чтобы не больно…
— Ишь, жалостливая нашлась, — поморщилась Обыда. — А ну, сейчас же давай! А то сама тебе всыплю!
Ярина зажмурилась и махнула рукой. Золотые мотыльки сорвались с пальцев, роем полетели коню в морду. Тот заржал, взвился. Засмеялся всадник. Один из мотыльков сел ему на шапку, расправил крылья и замер, как янтарная брошь. Всадник махнул рукой — брошь сверкнула, поймав солнце, — пришпорил коня и плавно поворотил к лесу. Шаг, шаг… А следующего и не было: конь взмыл в воздух, оставляя за собой жаркий ветер и отзвук лета — горячий, малиновый. Миг, другой — и след затянулся, снова всюду стояла осень, а День Красный яркой точкой алел над верхушками сосняка.
— Спуску им не давай, — повторила Обыда, отпуская Яринину руку. — Ты хоть и мала ещё, а здесь, со мной жить будешь. Все Лесные знают: с ягой шутки плохи. Но пока силу твою не почувствуют, так и будут колобродить. Вставай. Что как куль развалилась? Некогда нам с тобой сидеть. День долог, а век короток.
— Сил нет, — прошептала Ярина.
— Зато в следующий раз рассчитывать будешь. Я тебе что говорила? Горохом всыпь. А ты бабочек натворила, на красоту потратилась. Грошовая это красота, Ярина. Поднимайся. Я пироги рябиновые напекла, поешь — полегчает. Чёрточки-то тебе показывать?
— Да…
— А нитку кто в иглу вденет?
Волоча ноги, добралась Ярина до избы, взобралась на лавку.
— Ешь. — Обыда поставила перед ней пироги, плеснула в чашку розового отвара. — Пей. — А сама уселась на короб у печи и принялась стягивать лапти.
С каждым глотком прибавлялось сил, с каждым куском становилось теплей, спокойней. Ярина неуверенно улыбнулась, потянулась к плошке с вареньем, выглянула из-за самовара и остолбенела: заметила, что стопы у Обыды вывернулись задом наперёд — сзади пальцы, спереди пятки.
— Что у тебя с ногами?!
— Нашла чему дивиться, — пробормотала Обыда, проворно вытягивая из воздуха шерстяные онучи[21]. Глянула на Ярину, перевела взгляд на сброшенные серые обмотки — по сукну пробежала искра, мигнула оранжевая змейка, и тотчас онучи обратились в жирный чёрный прах. Обыда прошептала что-то, и пепел развеялся по ветру.
— Это зачем? — всё изумлялась Ярина.
— Это день пройденный, — ответила Обыда. — Ты, пока мала, бегай как хочешь. А как постарше будешь, так же придётся делать. А то каждый день за собой волочь — далеко не уйдёшь. Наелась?
— Наелась…
— Вот и славно. Иголку-то подбери. Вон, на полу так и валяется. Никогда больше так не оставляй.
— В ногу вопьётся? — понимающе спросила Ярина.
— В ногу-то ладно, — криво усмехнулась Обыда. — Из ноги и вынуть можно. Хуже, если в руки чужие попадёт. Видела, студенистый такой приходил, зелёный, пока ты во дворе сидела? Это Вумурт, хозяин вод. Вроде и толковый, а вроде и бестолковый. Его-то я приучила в избе ничего не трогать, не баловать. А вот другие… Те же русалки его — суетня, сало! Что блестит, всё норовят схватить. Как выскочат на берег, как патлы свои разложат… Зимой ладно, от проруби далеко не отходят, а летом их волосы с травой запросто можно попутать. Они туда вплетают цветы-ягоды, а ты пойдёшь собирать, ягодка за ягодкой, так до самой воды и дойдёшь, не заметишь, как утянут.
— Ай!
— Что — ай? Не зевай! — погрозила пальцем Обыда, завязав верёвочку поверх онуча. — Никогда за русалками не ходи. И Мунчому́рта[22] не слушай. Он плачет, как дитятко, жалобно-жалобно, а сам живёт за каменкой в бане, ждёт, когда подойдёшь. Тут же утащит, сглазит и кипятком обварит.
Ярина молча съёжилась, побледнела.
— Да, глазастая, — усмехнулась Обыда, — в Лесу не зевай, тут что ни травка, то загадка, иголка в чужих руках чужую силу удваивает. А в Хтони — тем более. Ну да про это тебе пока не надо. Иголку нашла?
— Нашла, — пискнула Ярина. — А ты-то их не боишься всех?
— Чего мне бояться, — пожала плечами Обыда. — Я тут яга, хозяйка. Я для того тут и есть, чтобы Лес жил справно, чтобы отсюда туда не шныряли, а оттуда — сюда. А ты присматривайся, на ус мотай, не зевай, не бойся никого — никто тебя и не тронет. Нитку бери. Вдевай. Шустрей! Острый глаз, молодой, нечего копошиться.
Альбинка-то половчей была.
— Теперь сюда втыкай. Ровно с центра начинай вышивку, всегда, какой бы узор ни задумала. В сердце никогда пусто не должно быть, а иначе всё напрасно. А дальше узор как цветок распускай: от серединки лепестки, листики, стебель. И корнем всегда уходи обратно к сердцу. Вот так надо замыкать.
А пальцы-то всё же проворные.
— И чтобы с изнанки не было ни стежочка лишнего. Чтобы лицо от изнанки ни за что не отличить.
Даже не спросит почему. Неужто такая нелюбопытная?
— Любое шитьё, в которое ты колдовство вкладываешь, оживает. Вот как луг в капле росы отражается — так весь мир, все силы, которые ты зовёшь, собираются в пяльцах. И если у тебя лицо с изнанкой хоть в узелочке не совпадёт, то и мир со своей изнанкой разойдётся.
Слушает внимательно. Тихонькая…
— Потому узлы нужно делать аккуратные, невидимые. Скрывать в самом полотне. С первого раза ни у кого не выходит, так что, как первые знаки вышьешь, не расстраивайся, если криво получится.
— А если с изнанкой не совпадёт? — раскрыла наконец рот Ярина. — Плохо же. Боюсь.
— Заладила — «боюсь-боюсь». Нельзя тебе никого бояться, пусть и мала ещё. На первый раз я тебе особую иголку дала, она сама всё поправит.
— Почему всегда такой иголкой шить нельзя?
«Хоть бы одна об этом не спросила», — с усмешкой подумала Обыда. Ярине ответила:
— Потому что пальцы от неё горят, сердце колет и глаза слепит. Если в одном месте проще получается, в другом труднее. Это и есть Равновесие. Оно во всём, всюду. Даже если кажется, что ушло, отступило, покинуло и тебя, и мир, — оно всё равно есть, вернётся и всё по местам расставит.
Ярина вздохнула, задумавшись.
— Стежок вот так клади. Не длинный и не короткий. И все стежки чтобы один к одному. Узел вот так вяжи. Понятно?
— Нет.
Надо же! Призналась.
— Ну, смотри ещё раз. Теперь понятно?
— Не-а.
— Ну, ещё раз показываю, последний. Молодец, что сказала. Не стыдно не знать — стыдно не стараться узнать. Крепко запомни и всегда спрашивай, прежде чем кашу заварить.
Может, и правда выйдет толк.
— А давай уже шить будем? Вот как тогда на одеяле чёрточки серебристые. — Ярина потянулась к пяльцам, схватила и выронила.
А может, и не выйдет.
— Вот ещё что запомни, Ярина. Не только в игле дело, а ещё в самом полотне. Всякого полотна на всякую мастерицу заранее отмерено. Можно, конечно, взять неудачную вышивку да сжечь. Но так полотна не напасёшься, и может статься, что на важное, на самое нужное не хватит. Поняла?
— Поняла. Давай шить скорей!
— Ну давай, что ли, — тяжело вздохнула Обыда.
Непростое это дело — два десятка девчат шить выучить. У этой хоть руки дырявые, да глаза горят. И то легче.
* * *
— Что ты шьёшь? — тем же вечером спросила Ярина, завистливо глядя, как ловко плывёт в умелых руках игла.
— Дырпу́с[23]. Дырпус это, глазастая.
— И какое у него колдовство?
— Да почти и никакого. Повесим на стену, удобнее будет день узнавать. Из дерева календарь больно тяжёлый, а тряпка лёгонькая.
«Да почти и никакого». Слукавила Обыда: много позже, под самый конец года, Ярина выглянула в окно и оторопела — всё сложилось в ту же картину, что яга вышила на дырпусе. Двор, и лес, и далёкие поляны… А вверху, по небу, разложенному на лазурь и серебро, катилась соломенная телега, сидя в которой Инма́р[24] плёл новое колесо.
