Заветы Ильича. Сим победиши

Владлен Логинов, 2017

Автор этой книги Владлен Терентьевич Логинов – советский и российский историк, специалист по истории Октябрьской революции и Гражданской войны, кинодраматург. Книга посвящена последнему периоду жизни и деятельности В. И. Ленина – от окончания Гражданской войны в России до ленинского «завещания». Нередко авторы, пишет В.Т. Логинов, повествующие о тех или иных исторических личностях, спешат поведать миру не то, о чем думали эти личности, что они писали, говорили и делали, не о том, при каких обстоятельствах это происходило и каков был общий контекст истории, а о том, что они, авторы, думают по этому поводу. В. Т. Логинов поставил перед собой иную задачу: «Донести до читателя то, что делал, говорил, писал, о чем размышлял Ленин в эти трудные годы. Отсюда и обилие цитат, что, конечно, утяжеляет повествование, но гораздо лучше, если читатель, размышляя над ленинскими текстами, сам придет к каким-то выводам, нежели впихивать ему нечто переваренное в чужой голове».

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Заветы Ильича. Сим победиши предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2

«От штурма к осаде»

«О пользе охоты на лис»

В один из солнечных зимних дней, после долгого перерыва, Владимир Ильич выбрался, наконец, на охоту. Прельстили тем, что это будет охота на лису «с флажками», которой он прежде весьма увлекался.

Сущность этой охоты, рассказывал один из ее участников Николай Васильевич Крыленко, состояла в том, что выслеженную лисицу «обтягивают красными флажками на довольно большом пространстве в круг, из которого есть только один выход, у которого становится охотник, и затем загоняют ее к этому выходу хлопками в ладоши и криками…

Эта охота является одной из самых красивых и в то же время самых трудных, поскольку требует… от охотника железной выдержки…

Мне пришлось стоять недалеко от Владимира Ильича, и я видел, как прямо на него, подозрительно обнюхивая своей острой мордочкой воздух, вышла ярко-рыжая красавица лиса.

Посыпанные снегом молодые ёлочки закрывали от нее Владимира Ильича. Лисица шла прямо на него, а он, вместо того, чтобы использовать момент для быстрого и меткого выстрела, весь так и застыл и смотрел, не отрывая глаз, на подходившего зверя, смотрел и… не стрелял.

Лисица остановилась, повернувшись к нему головой. Владимир Ильич начал поднимать ружье. Этого, конечно, было достаточно для того, чтобы зверь моментально, как молния, повернулся, махнул хвостом и скрылся.

На мой вопрос, почему он не стрелял, Владимир Ильич ответил:

— Она была так хороша и так красива…

И тут же со свойственным ему добродушием начал себя ругать, говоря, что он — “не охотник, а… сапожник” и т. д. Для меня однако было ясно, что он сознательно не хотел стрелять»[393].

Этот сюжет в свое время немало эксплуатировали в детской литературе. Однако смысл описанного эпизода был куда интереснее, а круг ассоциаций, возникших в тот момент у Ленина, куда шире и сложнее, нежели представлял Крыленко.

Вот что написал в январе 1922 года об этой охоте на лису сам Ленин: выслеженную лисицу «окружают на известном расстоянии веревкой с красными флажками… Боясь явно искусственного “человеческого” сооружения, лиса выходит только тогда и только там, где эта “ограда” из флажков приоткрывается, а там ее и ждет охотник. Казалось бы, осторожность для такого зверя, которого все травят, качество самое положительное. Но и тут “продолжение достоинства” оказывается недостатком».

Иначе говоря, когда он, глядя на лису, двигавшуюся навстречу выстрелу, засмотрелся и задумался, в голове его, помимо прочих, мелькнула мысль о том, как велика сила привычки, инерции, как трудно вырваться за рамки сложившихся представлений даже тогда, когда тебе грозит смертельная опасность.

И, вспоминая выступления очень «левых» и очень «революционных» делегатов ряда европейских компартий на III конгрессе Коминтерна, Владимир Ильич заключил:

«Политические уроки даже из наблюдения такой тривиальной вещи, как охота на лис, оказываются небесполезными: с одной стороны, чрезмерная осторожность приводит к ошибкам. С другой стороны, нельзя забывать, что если заменить трезвый учет обстановки одним “настроением” или маханьем красными флажками, то можно сделать ошибку уже непоправимую; можно погибнуть при таких условиях, когда хоть трудности и велики, но гибель ничуть, ни чуточки еще не обязательна»[394].

Именно «трезвый учет» обстановки и привел Ленина к выводу, что после целого ряда революционных выступлений, прокатившихся по Европе в 1917–1920 годах, наступает длительная полоса относительной стабилизации.

После поражения «Польского похода», когда поначалу казалось, что победа так близка и конный корпус Гая прорвался аж до самых границ Германии, после подавления вооруженного выступления немецких рабочих в марте, стачки английских горняков в апреле 1921 года и целого ряда других событий — это становилось все более очевидным. И из этого надо было делать выводы.

Лозунгами всякой революции изначально не могли стать ни погоня за наживой, ни страсть к обогащению. «Человек, — считал Фридрих Шиллер, — вырастает по мере того, как растут его цели». И все великие революции прошлого выдвигали овеянные романтикой вселенские милитантистские идеалы и в меру своих сил пытались их осуществить. Именно эти идеалы сплачивали массы людей и вызывали тот энтузиазм, который сметал все на своем пути. Именно так — как «мир» и «мiр» — толковали главный лозунг Октября рабочие и солдаты.

Но те «лениноеды», которые называют Владимира Ильича исключительно «вождем мирового пролетариата», вкладывая в это тот смысл, что до России ему, мол, и дела не было, лишь делают вид, что не понимают разницы между периодами штурма и осады. Обвинения в разжигании «мирового пожара» так и остались на долгие годы одним из главных мотивов пропаганды, направленной против Советской России.

Между тем, ни в коей мере не отказываясь от поддержки коммунистического и национально-освободительного движения в других странах, Владимир Ильич переносит центр тяжести проблемы в иную плоскость.

«В настоящее время, — сказал он в мае 1921 года на Х партконференции, — международное положение таково, что какое-то временное, неустойчивое, но все-таки равновесие установилось… Сейчас главное свое воздействие на международную революцию мы оказываем своей хозяйственной политикой… На это поприще борьба перенесена во всемирном масштабе. Решим мы эту задачу — и тогда мы выиграли в международном масштабе наверняка и окончательно. Поэтому вопросы хозяйственного строительства приобретают для нас значение совершенно исключительное…»[395]

Однако умерить «революционный» пыл «левых», как на Западе, так и у себя в России, было не просто. На исполкоме Коминтерна и на III конгрессе Ленин резко критиковал сторонников «теории наступления» — тех немецких, французских, итальянских, австрийских, венгерских коммунистов, которые, как заявил Владимир Ильич, своими «левыми глупостями» способны загубить и коммунистическое и рабочее движение в своих странах. Он выступил даже против оказания Коминтерном финансовой поддержки подобного рода зарубежным группам[396].

Умеряли избыточный «революционный» пыл и в самой России. Орджоникидзе, Киров и советские органы власти на Кавказе получили послание, в котором указывалось на необходимость «прекращения всяких шагов» и недопустимость любых попыток, направленных на организацию «Комитета освобождения Персии» и создания на ее территории так называемой «Гилянской республики», так как это является прямым нарушением Русско-персидского договора[397].

Компартиям Эстонии, Латвии и Литвы, которые — рассчитывая на прямую поддержку России — активизировали свою нелегальную деятельность, по инициативе Ленина и Чичерина также было направлено специальное письмо, где прямо указывалось, что неприемлемы «всякие действия, рассчитанные на вовлечение России в военную борьбу с одним из этих государств или могущие иметь своим последствием такое вовлечение, могут повлечь обострение в ее международном положении»[398].

Эта позиция предполагала, среди прочего, возможность мирного сосуществования Советской России с капиталистическим окружением на основе прежде всего экономического сотрудничества. При всей остроте политической конфронтации оно постепенно пробивало себе дорогу. Еще 16 марта 1921 года было подписано торговое соглашение с Англией, и Ллойд Джордж, выступая в Палате общин, справедливо заметил, что оно означает признание Советского правительства де-факто. 6 мая возобновляются торговые отношения с Германией, затем следуют Норвегия, Австрия, Италия. Становилось все более очевидным, что для дальнейшего стимулирования этого процесса необходимо сделать какие-то дополнительные встречные шаги.

В конце концов те предварительные условия для любых отношений с Советской Россией, которые выдвинула уже упоминавшаяся Брюссельская конференция 19-ти европейских государств (6–8 октября 1921 года), содержала лишь один ультимативный и вполне конкретный пункт: признание долгов прежних российских правительств. Два других — о создании «нормальных условий экономической жизни» и «контроле» за распределением продовольственной помощи, как показал опыт сотрудничества с АРА, вполне могли стать предметом делового обсуждения.

Любопытно, что о своих решениях брюссельские конференты, вопреки принятым в цивилизованной дипломатии нормам, даже не уведомили Советское правительство. Впрочем, как выразился нарком по иностранным делам Г. В. Чичерин, «перед лицом голодающих масс подобными тонкостями дипломатического этикета» можно было пренебречь.

27 октября Политбюро обсудило этот вопрос и приняло положительное решение, а 28-го ВЦИК опубликовал «Декларацию о признании долгов». В ней говорилось, что Советское правительство готово вести переговоры о взаимных требованиях, признании довоенных долгов при условии заключения с Россией мира и признания ее другими странами.

Проект заявления Совнаркома по поручению Ленина написал Георгий Васильевич Чичерин. В нем говорилось, что Советское правительство готово сделать ряд существенных уступок, тем более что, учитывая интересы многочисленных мелких держателей соответствующих облигаций (особенно во Франции), «предложение признать на известных условиях старые долги идет навстречу собственным намерениям Советской России». Она готова, в частности, признать все обязательства по государственным займам царского правительства, сделанным до 1914 года[399].

Что касается других требований, то Советское правительство убедилось, что «частные своекорыстные интересы отдельных групп капиталистов не мешают ему в работе восстановления народного хозяйства… Оно восстановило частную торговлю, частную собственность на мелкие предприятия, право концессий и аренды на крупные» и заинтересовано в участии иностранного капитала в разработке естественных богатств России и готово предоставить концессионерам достаточно высокую прибыль[400].

Для этой цели Советская Россия предлагает созвать международную конференцию, которая могла бы рассмотреть «взаимные претензии держав друг к другу», а также «положить конец всяким действиям, угрожающим безопасности Советских республик», признать Советское правительство и заключить с ним «всеобщий мир»[401].

24 октября Ленин просматривает проект Чичерина и делает ряд замечаний: «Главное: надо сказать и тонко, и точно о наших к ним претензиях». А 27 октября Политбюро ЦК РКП(б), обсудив вопрос «о признании долгов», постановило «принять в основе текст, предложенный тов. Чичериным, с поправками тов. Ленина…» На следующий день официальное заявление было отправлено правительствам Англии, Франции, Италии, Японии и США. И уже 6 января 1922 года Верховный совет стран Антанты принимает решение о созыве Международной экономической и финансовой конференции в Генуе и приглашении на нее Советской делегации[402].

Первым пунктом этого решения стало признание того, что «ни одно государство не может присвоить себе право диктовать другому государству принципы, на которых последнее должно регулировать свою систему собственности, внутренней экономической жизни и управления». Ленин расценил это заявление как косвенное признание неизбежности существования — наряду с капиталистической — коммунистической системы собственности. А стало быть, оно открывало дорогу уже для серьезных переговоров[403].

27 января Чрезвычайная сессия ВЦИК утвердила состав советской делегации на Генуэзской конференции. Председателем назначался Ленин, заместителем Чичерин «со всеми правами председателя на случай, если обстоятельства исключат возможность поездки тов. Ленина на конференцию»[404].

Оговорка не была случайной. Еще 7 января Красин прислал телеграмму: «Приезд Ленина в Италию считаю недопустимым ввиду савинковцев, врангелевцев и фашистов». 12 января Владимир Ильич написал в Политбюро: «Думаю, что указанная Красиным причина в числе других причин исключает возможность поездки в какую-либо страну как для меня, так и для Троцкого и Зиновьева». В этой связи ЦК РКП(б) и принимает решение: в Геную во главе делегации поедет Чичерин[405].

Из этого, естественно, вытекала необходимость срочной разработки директив, которыми делегация будет руководствоваться. Первый вариант соответствующего проекта Владимир Ильич написал уже 1 февраля. В нем говорилось: «Вся сумма речей и заявлений наших делегатов на конференции должна быть заранее рассчитана так, чтобы… получилось в итоге краткое, но ясное изложение всей совокупности коммунистических взглядов (по вопросам международных отношений и экономики)…»

Но от варианта к варианту эта «пропагандистская» задача все более суживалась и на передний план выходят сугубо деловые вопросы. «Программа эта должна быть буржуазно-пацифистской», — пишет Владимир Ильич 6 февраля. Мы предлагаем «ряд паллиативов и мер реформистского типа»: аннулирование всех долгов, пересмотр Версальского договора, предоставление льготных займов странам, наиболее пострадавшим от войны, меры по борьбе с инфляцией, топливным кризисом и т. п.[406]

Чичерину он поясняет: «Мы предлагаем широкий порядок дня, намекаем на свою “паллиативную” программу… Отклоняют?… Не хотите широкой, давайте более узкую… Пойдем и на самую даже узенькую, но только ни на что невыгодное для нас не пойдем. Ультиматумам не подчинимся. Если желаете только “торговать”, — давайте…»[407]

24 февраля, в последнем варианте проекта, Ленин указывает, что изложение коммунистических взглядов должно быть самым кратким — «…(например, в придаточном предложении), с прямым заявлением, что проповедывать наши взгляды здесь мы считаем неуместным, ибо пришли за торговым соглашением и за попыткой соглашения с пацифистской частью другого (буржуазного) лагеря. И одна из главных наших задач в Генуе как раз и состоит в том, чтобы выделить это пацифистское крыло буржуазного лагеря и объявить «желательным соглашение с ним не только торговое, но и политическое (как один из немногих шансов мирной эволюции капитализма к новому строю, чему мы, как коммунисты, не очень верим, но помочь испытать согласны и считаем своим долгом…)»[408] Последнее предложение о «мирной эволюции» с точки зрения «левых» звучало уж совершенно «крамольным».

Крайне важной задачей, связанной с предстоящей конференцией, Владимир Ильич считал тщательный подбор состава делегации. Главное требование — компетентность. «Все члены делегации, — пишет Ленин 1 февраля, — должны подготовиться в общем ко всем политическим и финансовым вопросам, имеющим и могущим встать на конференции».

Для этого, среди прочего, они «должны знать превосходно книгу Кейнса («Экономические последствия мира») и подобные буржуазные и буржуазно-пацифистские книги…» И кроме того «каждый член делегации должен приготовиться специально, особо подробно, досконально к одному из важнейших дипломатических и одному из важнейших финансовых вопросов». Причем по избранной теме они обязаны предварительно выступить в печати[409].

Это особо относится к подбору экспертов, которые поедут с делегацией в Геную. «Сначала экзамен им… Иначе к черту, — пишет Ленине Сталину и Каменеву 4 февраля. — Ей-ей, осрамят… Всегда успеем взять говно в эксперты: сначала попытаемся выделить нечто путное»[410].

В тот же день, прочитав в журнале «Смена вех» статью о Генуэзской конференции, он, совершенно неожиданно для коллег, предлагает включить в состав экспертов ее автора — бывшего министра иностранных дел в правительстве Керенского, белоэмигранта, члена Парижского комитета партии кадетов Ю. В. Ключникова[411].

28 февраля 1922 года проект постановления ЦК «О задачах советской делегации в Генуе», предложенный Лениным, принимается Политбюро. В постановление включаются два дополнения Сталина: 1. «Вопрос о признании Соввласти ставить не в начале, а в конце конференции», не делая из него ультиматума; 2. В противовес предложения Красина о признании Центросоюза, сельхозкооперативов и пр. субъектами переговоров, — «иметь в виду лишь один субъект — государство российское»[412]

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Заветы Ильича. Сим победиши предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

393

Воспоминания о В. И. Ленине. Том 2. М., 1957. С. 426.

394

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 419, 421.

395

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 340, 341.

396

См.: В. И. Ленин. Неизвестные документы. С. 451, 452, 469.

397

См.: В. И. Ленин. Неизвестные документы. С. 459, 467, 484.

398

В. И. Ленин. Неизвестные документы. С. 449.

399

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 189, 187, 188, 573.

400

Там же. С. 186.

401

Там же. С. 187.

402

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 582.

403

Там же. С. 371, 581, 582.

404

Там же. С. 583.

405

В. И. Ленин. Неизвестные документы. С. 492.

406

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 382, 383.

407

Там же. С. 383, 386.

408

Там же. С. 407.

409

Там же. С. 374, 375, 380.

410

В. И. Ленин. Неизвестные документы. С. 503.

411

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 380.

412

Там же. С. 586.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я