Блеск тела

Вадим Россик, 2014

Роман-гротеск о невероятных приключениях одного никому неизвестного покойника и одного знаменитого тела, которые вполне могли бы произойти на самом деле. Содержит нецензурную брань.

Оглавление

3. «Хрущёвка» — маленькая квартира для маленьких людей

— Мегапривет, гомик! Уже вечер! Хочеццо фкуснопожрадь!

Очкарик нехотя оторвался от увлекательного пособия «Как сделать надгробный памятник своими руками». Он любил читать, читал всё подряд и часто повторял ничем не подтверждённую истину: «Те, кто читает книги, управляют теми, кто смотрит телевизор». Опознать тело Очкарика было бы легко: ростом он был под два метра, но сутулился так, что казался намного ниже; длинные светлые волосы заслоняли худое лицо. Одевался Очкарик мрачновато: в чёрную футболку и чёрные джинсы, чёрные носки и чёрные туфли. На носу криво сидели очки в тонкой проволочной оправе. Во рту — всегда мятная жвачка. Из-за любви к чтению и очков третья жиличка — Морковка — звала Очкарика «турбоботан».

Сердито взглянув на Доброе Утро, Очкарик надул пузырь жвачки. Пузырь тут же звонко лопнул, залепив небритый подбородок. Из-за этого Очкарик невнятно произнёс:

— Слушай, пончик! Поднимись над суетой! Удиви себя и приготовь что-нибудь сам.

Доброе Утро спорить не стал. Он был покладистым челом.

— О’кей. Тогда я на кухню.

В крошечной, похожей на чулан с окошком, кухне сидел в старой офицерской рубашке хозяин квартиры дед Брюсли и с аппетитом ел какую-то репу. Левой рукой он усердно жал резиновый эспандер, а правой поднимал чашку спорыша (он же горец птичий, он же гусиная трава, он же трава-мурава) за победу над геморроем. Советская армия, коммунизм и буддизм, каждый по-своему, пытались создать нового совершенного человека. На перекрёстке этих трёх культур и возник дед Брюсли — военно-морской лётчик в отставке, сталинист и поклонник боевого гопака. Адская смесь пожилого Кожедуба, лысого Мальчиша-Кибальчиша и неприятного Джеки Чана.

— Мегапривет, дед! — поздоровался Доброе Утро с хозяином.

Дед Брюсли кивнул, не прекращая тренировать руку.

— А что у нас на ужин? — почти пропел Доброе Утро, с интересом заглядывая в холодильник.

Дед Брюсли назидательно произнёс:

— Совет непальских мудрецов: «Относись к приготовлению пищи с безрассудной беспечностью».

Он любил назидать.

— Это как?

— Разомнись пока пельменями, а позже Морковка что-нибудь скулинарит.

Доброе Утро достал из морозильника пачку отвратительно мёрзлых пельменей и с сомнением оглядел её со всех сторон.

— В таком ужине отсутствует мысль.

— Зато присутствуют жиры, белки и углеводы, — заметила заспанная Морковка, появляясь на пороге кухни. Она в кухню уже не помещалась, поэтому осталась стоять в дверях.

— Мегапривет, Алёна, — сказал Доброе Утро, начиная готовить пищевой ресурс. — Ты сегодня не работаешь?

— Нет, — раззевалась Морковка. — Выходная. Весь день отсыпаюсь. Просто пипец! Никакого настра жить!

Алёна Морковина приехала в Питер из Казахстана год назад. Сняла в «трёшке» деда Брюсли свободную комнату рядом с комнатой двух весёлых геев и устроилась на работу в секс-шоп на Невском проспекте. Торговала видеокассетами, развратным бельём, страпонами… Всякими такими игрушками. Оборудованием для озабоченных или любознательных.

Самой броской деталью её внешности была причёска — масса волосяных иголок. Когда Морковка надевала на голову ободок для волос, она выглядела как дикобраз в спокойном состоянии. Без ободка Морковка превращалась в напуганную рыбу-ежа. Это Очкарик где-то вычитал: «Ежи-рыбы принадлежат к семейству рыб из отряда иглобрюхообразных. Тело, принимающее при опасности форму шара, покрыто острыми шипами. Кожа и внутренности рыбы ядовиты. Укол колючками этой рыбы болезнен, представляет опасность для неосторожных купальщиков». Морковка тоже была ядовита и представляла опасность для неосторожных мужиков. Трудовая деятельность в магазине интимных товаров совершенно уничтожила в ней тягу к противоположному полу.

Самой броской деталью Морковкиного поведения была прозопагнозия. Ещё в детстве девушка попала в тяжёлую автоаварию и с тех пор страдала этой странной болезнью. В результате черепно-мозговой травмы отключился какой-то важный участок мозга, поэтому Морковка перестала различать человеческие лица. Она не узнавала даже отца с матерью, сестру, подружек. Все люди превратились для неё в толпу безликих фигур. Однообразных, как океан из китайцев. Постепенно Морковка научилась кое-как справляться со своей бедой. Теперь она запоминала людей по мелким деталям: родинкам, шрамам, татуировкам, походке, цвету лица, волос, жестам, манерам, голосу и так далее. Конечно, важнейшую роль играла одежда, обувь и аксессуары. Морковка выработала в себе исключительную наблюдательность, которую, впрочем, можно было всегда обмануть. Едва отец наряжался в новую рубашку, девушке приходилось прикладывать большие усилия, чтобы отличить его от соседа.

Под влиянием деда Брюсли Морковка повесила над своей кроватью плакат «Желания Тантры денежного потока». На ватмане девушка собственноручно написала цветными фломастерами: выучить финский язык; пройти курс лечения от прозопагнозии в финской клинике; поехать в Египет; поехать в Турцию; поехать в Крым; новую мебель; три новых платья; розовый летний пиджак; розовые лаковые туфли на шпильке; сделать тату на плече: «Я вас узнала!»; нарастить волосы, ногти, ресницы, попу, грудь; встретить любимого человека; открыть интернет-магазин женских сумок (пожалуйста, больше никаких фаллоимитаторов!).

Каждое утро и каждый вечер Морковка четырнадцать раз подряд читала вслух свои желания. Дед Брюсли обещал ей, что всё непременно сбудется. Рядом с тантрой Морковка прикнопила фотографии своих соседей по квартире: Очкарика, Доброе Утро и деда Брюсли, с их именами, написанными разноцветными фломастерами. Просто так, чтобы не забыть.

Морковка вернулась к себе в комнату. В кухне наступило тихо. Пока пельмени варились, каждую миллисекунду в нашей Вселенной происходило множество разных событий. В том числе и события, непосредственно влияющие на судьбу четверых жильцов трёхкомнатной квартиры на Счастливой улице в Санкт-Петербурге, но на кухонном плане бытия ничего заметно не было. Негромко булькала кипящая вода в кастрюльке с пельменями, ритмично кряхтел дед Брюсли, сжимая эспандер теперь уже правой рукой, позванивал тарелками Доброе Утро, накрывая на стол. Однако взаимосвязанная жизнь многих людей уже была взвешена, измерена, разделена. Мене, мене, текел, упарсин1, так сказать.

— Чем занимался? — равнодушно задал вопрос дед Брюсли, прихлёбывая свой антигеморройный настой.

— Был на автовокзале, — лаконично ответил Доброе Утро. Дальше можно было не спрашивать. Все и так знали, что каждый день Доброе Утро отправляется на какой-нибудь питерский вокзал, чтобы несколько часов стоять там с самодельными плакатами, на которых написано: «Я вас люблю!», «Да здравствует лето!» и тому подобная чушь. Он громко желает приезжим и жителям города доброго утра, жмёт руки тем, кто не против и охотно фотографируется с туристами на память. Такая вот у него миссия. Это Доброе Утро однажды лично так решил. Его уже трижды задерживали полицейские, но, составив на всякий случай протокол, отпускали. Очкарик уверял, что это не заразно, поэтому остальные соседи не обращали внимания на причуды Доброго Утра. Пусть чудит, лишь бы на людей не бросался.

— А работать не думаешь? — опять спросил дед Брюсли. Он был человеком старой закалки. Жизнь — это работа, а короткий промежуток между работой и кладбищем, называется пенсией. Только успел отдышаться после последней трудовой вахты, как уже стал героем с четырёхгранным памятником над собой. Этой доктрине его научили в пионерах, а потом в авиаучилище. Но дед Брюсли ещё не хотел становиться героем, поэтому, успешно завершив карьеру военного авиатора, несмотря на возраст и геморрой продолжал упорно трудиться сторожем. Кстати, скоро ему нужно было отправляться на ночное дежурство.

— Моя миссия — тоже работа, — заметил Доброе Утро, накладывая на тарелку пельмени. — Я дарю людям хорошее настроение. Что может быть важнее? Я нашёл своего бога. Ну или мой бог нашёл меня.

— Ты мне не втирай! За работу платят деньги, — назидательно сказал дед Брюсли, — а что тебе приносит стояние у вокзала?

Доброе Утро снисходительно улыбнулся.

— Вот вы занимаетесь боевым гопаком. Что это вам даёт?

Дед Брюсли точным движением забросил эспандер в вазу, стоящую на подоконнике, и резко поднялся со стула. Как типичный военный пенсионер, он не терпел ни малейшего возражения от младших по званию. Бывший лётчик не зря напоминал неприятного Джеки Чана — был всегда самым умным, постоянно прав и мгновенно выходил из себя.

— Ладно, не затемняй мою карму! Мне пора на работу, а ты, Жека, подумай над тем, когда заплатишь со своим другом за комнату. Вы уже третий месяц живёте у меня в кредит, а я не Сбербанк — кредиты не выдаю.

Дед Брюсли вышел в коридор и значительно повысил голос:

— Даю вам неделю сроку. Если к следующему понедельнику я не получу денег, выметайтесь! Морковки это тоже касается! И всё, я сказал! Точка!

Между прочим, раньше дед Брюсли сдавал комнаты кавказцам, но когда количество гортанных жильцов зашкалило, он выселил этот Маленький Базарбайджан вон. Правда, зачем об этом знать квартирантам?

Хлопнув на прощание посильнее дверью, злой дед Брюсли ушёл трудиться.

— Что это сегодня служба безопасности Ватикана разбушевалась? — спросила Морковка у Доброго Утра опять появляясь в кухне. — Только и слышно: здесь бяка, там кака, а тут фу как!

— Мы с Очкариком ему за комнату задолжали, вот дед и наговорил всяких ненужностей, — признался Доброе Утро, вылавливая в кастрюле последний пельмень (старинный рыбацкий закон — кто ловит, тот и ест). — Не поможешь с финансами, Морковка? Ты-то типа работаешь.

Морковка сделала большие глаза. Доброе Утро огорчился.

— Понял — ерунду сморозил. Извини.

Девушка покачала головой.

— Нет уж, мальчики. Я не смогу вас спонсировать. Мне самой платить нечем. Зарплату второй месяц задерживают. Шеф говорит, что вообще будет закрываться. Никак не берёт народ наши причиндалы. А нету у вас яблочка — заточить?

Примечания

1

Мене, мене, текел, упарсин — согласно библейскому преданию — слова, начертанные на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона от рук Дария Мидийского. В светской культуре эти слова стали условным обозначением предзнаменования смерти именитых персон.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я