14
Профессор вошел в дом, когда Николай рассказывал про пиявку, и, когда он закончил, Савва представил гостя из Москвы.
— Друзья, пропала дочь моего ближайшего друга, — сказал Воротников. — И Савва посоветовал мне обратиться к вам за помощью.
Эрик уставился на профессора и узнал в нем того субъекта с собачьей улыбкой, что совсем недавно кормил бобика на ступеньках продуктового магазина.
— Ее зовут Офелия, — сказал Савва из угла, — гы!
Эрик, услышав заветное имя, вздрогнул.
Савва помолчал, дергая кадыком и глотая. Потом наморщился, длинная судорога пробежала через его горло, но он, давясь воздухом, все же проглотил то, что ему мешало, задышал неожиданно часто и улыбнулся.
— Простите, я не нарочно сказал «гы!», — сказал Савва. — Это у меня бывает, когда подступает сильное напряжение. И если я не скажу «гы», то могу даже на какое-то время ослепнуть. Поэтому не обращайте, пожалуйста, на это слово внимание, даже если я еще несколько раз его скажу.
Лицо Саввы стало прекрасным и светлым, а на лбу его замерцал пот, словно ледышки под фонарем. Он кашлянул, втянул с шумом воздух через ноздри и добавил:
— Приехала сюда пожить и пропала. Вот ведь! А профессор хочет ее разыскать.
— Да, разыскать, — сказал профессор, — и мне нужна ваша помощь. — Тут он снова улыбнулся своей жалкой собачьей улыбкой, и Эрику показалось, что гость сейчас залает, но не басовито и раскатисто, как какой-нибудь породистый пес-доберман, вышедший на прогулку с хозяином в хороших джинсах, — а залает мелко, визгливо, забрешет так, что самому сделается неловко и страшно от вяканья, какое издает только щенок, что собакой еще не стал, а суматошно частит по улице так, что задние ноги его все время наступают на пятки передним.
— Офелия — хрупкая девушка, — сказал профессор.
— Хрупкая, — сказал Савва и засипел.
— Да, — сказал Воротников, — очень.
— Очень, — сказал Савва. — Совсем девочка.
— Да, — отозвался профессор.
Сейчас заплачет, — подумал Эрик, — сейчас. Но профессор не заплакал, а продолжил:
— Она очень любит музыку и книги. В этом все дело.
— Почему, — спросил Эрик. — Почему все дело в музыке и книгах?
Но профессор не успел ответить, потому что из коридора раздался грохот, словно упал таз, потом крик, и на порог вбежала бледная Марина.
— Лева повесился, — крикнула она профессору в лицо.
— Где повесился, где? — закричал Савва и выбежал в коридор.
В кладовке рядом с сорвавшимся со стены корытом на полу лежал Лева с обрывком бельевой веревки на шее, похожий то ли на овцу, то ли на крокодила, потому что рот у него был раскрыт так широко, как будто бы он собирался откусить невообразимо большой кусок бог весть от чего, но не смог, а с губ текла слюна и какая-то дрянь, вроде сукровицы.
— Лева, встань! — сказал Савва.
Но Лева продолжал лежать и склабиться, словно поломанная кукла, у которой лопнула пружина, и от этого она больше не хочет жить и посмеивается. Лицо у него было бледное и страшное, а глаза навыкате, можно сказать, что это было вовсе и не Левино лицо, а другого человека.
— Лева, вставай, — повторил Савва, — я же вижу, что ты живой, потому что у тебя щека дергается.
— Да не напирайте же, — обернулся тут Савва ко всем остальным членам Клуба, сгрудившимся у него за спиной. — Ты как, Лева, не повредился?
— Нет, — сглотнул Лева и лязгнул зубами, — я не повредился. Вот только локоть рассадил об это корыто. А я и не видел, Савва, что у тебя на груди голая тетка, — добавил он, и глаза его стали оживать, превращаясь из белых и плоских в серые и печальные.
— Это я с тоски наколол, — признался Савва. — Когда бой проиграл Рою Джонсу по очкам. Я бы его сделал, да судья подсуживал, засранец. Он хороший малый, потом ко мне в раздевалку заходил, руку жал. Только я не помню, то ли он заходил, то ли еще кто, но руку жал, это я хорошо помню.
— Морда у него белая была или черная? — спросил Лева.
— Вроде черная, — сказал Савва. — А я знаю? Я тогда расстроился, пошел в салон тату и сделал эту летучую мышь на грудь. Три часа сидел, пока он меня накалывал. Маленький какой-то, захудалый, как не свой. В Америке дело было, не помню, как улица называется, — океан там.
— Бабу, — сказал Лева и взвизгнул на вдохе. — Бабу ты сделал, а не мышь. У тебя, Савва, все мозги отбиты. Ты себе на грудь глянь.
— Да, наверное, бабу, — согласился Савва. — А у тебя, Лева, шишка на лбу. Только сейчас разглядел.
Савва подошел к Леве и стал поднимать его на ноги, но Лева никак не мог сделать так, чтобы его ноги выпрямились и уперлись в пол, а наоборот, все время их подворачивал и передергивал.
— Ты, Лева, вспомни, как мы на Красном Штурме утром купались, — посоветовал Савва. — Помнишь, на электричке приехали, спустились с насыпи, а там вода такая голубая и зеленая, просвечивает насквозь, и видно водоросли и камни. И еще на камнях крабы сидят и греются.
— Я все помню, — сказал Лева и заплакал. И от этого ноги его окрепли и стали его держать. — Ты там нырнул в голубую бездну, — сказал, дрожа, Лева. — Только ты ботинок забыл снять с одной ноги.
— Ты зачем вешался, Лева? — спросил Николай-музыкант. — Ты чего, совсем с ума сошел?
— Чтобы изменить свои мысли и чтобы снова быть, — сказал Лева твердым голосом. — Потому что если не отдать свою жизнь всю до конца, то так и будешь бледной тенью и не сможешь быть. Чтобы быть, нужно отдавать жизнь.
— Правильно, — сказал Савва, — я тоже так думаю. — Вот когда из отключки поднимаешься с ринга, так сразу крепнешь, и жизнь начинается заново. Я три боя выиграл после отключки, а никто не верил, что такое возможно. Потому что в отключке есть своя живая вода. Не знаю, где она там течет, но иногда вспоминаю форму русла — оно такое, как ручей — серебристое и звенит.
Савва взял Леву под руку, и тот, переступая ногами, вышел с ним во двор, под виноград и звезды. Там они сели на лавочку, и Савва погладил Леву по голове.
— Не делай так больше, ладно? — сказал Савва. — Обещаешь?
— Не… — сказал Лева, — не…
— Ну и ладно, — сказал Савва, — может, у тебя путь такой, особый. Слушай, Лева, может, ты хочешь чаю, я сейчас тебе принесу.
— Хочу, — сказал Лева. — Только я не чаю хочу, а знания.
— Чего же ты хотел узнать? — наклонился к нему Савва и добавил: — Дай-ка я веревку с тебя сниму, а то некрасиво как-то.
— Я хочу знать, зачем мы не отличаем себя от плохих мыслей, — сказал Лева. — И еще: когда шакалы кричат, почему они так похожи на пьяных девчонок, а? Может, с ними пьяные девчонки ходят, как ты думаешь?
— Может, и ходят, — сказал Савва. — Пропала наша девочка, слышал? Офелию похитили.
— Я знаю, кто ее похитил, — сказал Лева. — Знаю.
— Как бы ее не убили, — ответил Савва, — так что ты лучше скажи, кто это сделал.
— Сейчас, — сказал Лева, — сейчас. Вот только понимаешь, — он посмотрел на темное небо в хворосте звезд и дрожащих лучей, — понимаешь, Савва, меня мама неправильно родила, не по любви. Но ведь моя звезда все равно входит во все остальные.
Меня вот Марина все спрашивает — давай гороскоп тебе сделаем, а зачем мне гороскоп, если все дело в воле и подозрении.
— Каком подозрении?
— Подозрении, что у тебя есть своя звезда и никто тебе не мешает быть бессмертным, а если и мешает, как тот настройщик, то все равно у меня есть сила и звезда.
— Что за настройщик?
— К маме ходил. Рояль настраивал. Тяжелый такой рояль. Бок блестит, а клавиши с боков пожелтели. Я на нем занимался.
— Поиграешь как-нибудь? — спросил Савва. — Шютца. Я Шютца люблю, Лева.
— Поиграю, — сказал Лева. — Только я Шютца не очень. Хочешь, я тебе Моцарта поиграю?
— Не, — сказал Савва, — мне бы Шютца. Я его один раз слышал и сильно запал. Я так чувствую, что навсегда.
— Ладно, — сказал Лева, — ты меня уговорил, Савва, только ноты надо найти.
Тут цикады запели с такой силой, что казалось, будто во всех кустах и деревьях закрутились серебряные колесики, и лишь иногда в их монотонный звон вклинивалась какая-то ерунда и произносила ужасным голосом: Уху! Уху! — так, что холодело в животе и возникали разные мысли. Но потом она замолкала, и цикады продолжали пение как ни в чем не бывало, хотя, может, это были и не цикады, а какие-нибудь обыкновенные кузнечики.
