7 футов над килем

Алексей Николаевич Мягков, 2015

Как сказал директор издательства Союза писателей Петербурга: «Это одна из самых веселых книг о моряках и море».

Оглавление

Лев идет!

После четвёртого курса Сипунов был направлен стажироваться на гвардейский крейсер «Адмирал Хрыч». Эта трофейная посудина была самой старой единицей флота, и название удивительно соответствовало облику корабля, но пикантность заключалась ещё и в том, что никакого адмирала Хрыча ни в русском, ни в советском флоте никогда не было. Поначалу крейсер носил имя какого-то германского агрессора, потом советского партийного руководителя, потом ещё одного руководителя, который разоблачил предыдущего. Ровесники старого корабля уже давно пошли на слом, а он ещё числился в составе флота, хрипел кингстонами, сочился ржавчиной и менял названия, следуя причудливо изломанным фарватером российской истории.

Когда в очередной раз властям вздумалось заново окрестить ветерана, главный вождь вспомнил о давнем своём приятеле по фамилии Грычко, который действительно был адмиралом по идеологической части. Верховный вождь достал бумажку и стал зачитывать своё предложение остальным вождям, но после слов “…переименовать в «Адмирала Грыч…»” выронил вставную челюсть и пока водружал её на штатное место, собравшиеся разразились аплодисментами и криками одобрения. Вождь решил, что соратники поняли его правильно, и не счёл нужным продолжать чтение. Секретарь записал в протоколе — «Адмирал Хрыч», каковое имя и попало в указ, а затем и в приказ по флоту. Сомневаться или перечить никто, разумеется, не посмел. На борту засияло золотом новое имя, а политработники устроили на крейсере музей. Экспозиция была обширна, однако не имела ни одной фотографии славного адмирала, да и вообще обходила молчанием его боевой путь. Всякому было ясно, что Хрыч имел множество заслуг, но вот каких именно — было окутано непроницаемой военной тайной. Если поручик Киже начинал с малого, знал опалу и взлёт, продвигался по службе и помер в чине высоком, то Хрыч явился миру сразу в адмиральском блеске, что делало всякие сомнения в его подлинности невозможными.

Крейсер не обременяли боевой службой, лишь иногда выволакивали в ближайший полигон при помощи тяжело сопящих буксиров. Перед тем, как скомандовать главному калибру — “Пли!”, командир незаметно крестился, ибо понимал, что ветхое сооружение способно в любой момент утонуть даже без лишних батальных упражнений. По обыкновению, производился лишь один залп, после чего те же буксиры тащили крейсер прямиком в док, для устранения повреждений, нанесённых старому организму учебной пальбой. Зато «Адмирал Хрыч» слыл кузницей дисциплины и порядка, взращивая в своих отсеках свирепых старпомов, безжалостных мичмано́в и непреклонных политработников, слава о которых гремела по всем флотам. Репутацию эту следовало поддерживать, а потому личный состав отпускали на берег редко, дабы не расслабился и не набрался вредного гражданского духа. Офицеры маялись тоской среди серого боевого железа и срывали раздражение на мичмана́х, те — на старшинах, а последним, и более всех, доставалось матросам. А чтобы для ропота у них не оставалось времени, их заставляли постоянно красить корабль. Крейсер был велик, и к тому времени, когда одни матросы добирались с кистями до бака, другие уже начинали сдирать краску на юте. И снова красили. Такой порядок был введён после того, как один корабль перевернулся и затонул накануне адмиральского смотра, не выдержав трёхтысячной покраски.

Сипунов, поёживаясь, стоял на корме разъездного катера и без особого волнения наблюдал, как в мокром тумане проступал силуэт огромного корпуса. Поднявшись по шаткому трапу, он с едва заметной, корректной небрежностью представился вахтенному офицеру. Несмотря на показную уверенность, Сипунов испытывал некоторую робость, и она помешала ему заметить выражение жестокой весёлости, мелькнувшее на лице вахтенного при появлении курсанта-стажёра. Вскоре прибывший был принят командиром крейсера — пожилым капитаном первого ранга, дожидавшимся выхода в запас.

— Прибыли, значит, — ответил командир на рапорт Сипунова. — Ну, служите, курсант. Надеюсь, у вас не будет никаких этих самых… — он покрутил в воздухе поднятой ладонью, — и тому подобных, — и он покрутил ладонью опущенной. — Можете быть свободны. Размещайтесь.

Размещаясь, Сипунов некоторое время размышлял над загадочным смыслом командирского напутствия, но потом, вспомнив, что в родном училище офицеры-воспитатели выдавали перлы и почище, успокоился.

За ужином он был представлен кают-компании и встречен радушно. Офицеры улыбались, наперебой желали ему успехов, но при этом перемигивались, что Сипунову не слишком понравилось, и он решил держать ухо востро, зная, что новичков всегда разыгрывают и вообще стараются поставить в самое, что ни на есть дурацкое положение. Он и сам частенько принимал участие в подобных забавах и надеялся на свою опытность.

Сипунов не учёл, что розыгрыш невозможно распознать, если в нём принимает участие большое количество людей, спаянных горячим желанием устроить ближнему конфуз. Офицеры крейсера, одуревшие от корабельного сидения, приняли явление курсанта как дар божий, и доктор — штатный объект шуток, вздохнул с облегчением.

Сипунова разыгрывали ежедневно и по нескольку раз. Иногда один розыгрыш плавно перетекал в следующий. Причём это не были древние, избитые приколы, а вновь придуманные, свежие, блестящие, достойные занять место в анналах морского фольклора.

Стажёр самонадеянно полагал, что годы, проведённые в училище, воспитали в нём непреодолимую, уверенную готовность ко всякого рода пакостям, но понял, что переоценил себя, и захандрил. Приятно одурачить коллегу, не страшно порою и самому оказаться в дураках, но постоянно жить в ожидании подвоха — тягостно и унизительно.

Сипунов хотел, было, попроситься на другой корабль, но вовремя сообразил, что и там будет встречен как желанный гость, тем более что молва уже сделала его имя пренеприятно известным.

Положение складывалось ужасное и безвыходное. До окончания срока стажировки оставалось ещё две недели, и Сипунов знал, что выдержит, но репутация его будет безнадёжно опоганена, и шлейф анекдотов будет следовать за ним по всем флотам и флотилиям, покуда не упакуют его в гроб, покрытый военно-морским флагом, а сверху положат фуражку и кортик. Да и в этот печальный момент кто-нибудь наверняка хихикнет.

Оставалось учинить некую сверхъестественно хамскую выходку, которая покрыла бы вечным позором коварных “хрычёвцев” и превратила бы Сипунова из жертвы в героя и победителя.

Курсант впал в мрачную задумчивость, стал рассеян и даже перестал огрызаться на шутки, что весьма обеспокоило корабельный народ. Всякий знает, что объект розыгрышей должен быть свеж, зол, бодр и обидчив. Офицеры даже решили оставить на время стажёра в покое, ещё не зная, что Сипунов уже измыслил дерзкое коварство, и час отмщения близок. Однажды вечером, явившись в кают-компанию к чаю, Сипунов поразил всех добродушным выражением лица, приветливостью и дружелюбием. Он заверил офицеров, что не держит на них зла, понимает значение юмора в нелёгкой морской жизни, и даже готов по мере сил скрасить досуг “хрычёвцев”, тем более что владеет искусством гипноза и может прямо сейчас провести показательный сеанс. Предложение было принято с восторгом.

— Только вы должны выполнять все мои указания, — потребовал Сипунов, — иначе ничего не выйдет.

Офицеры обещали.

— Это будет сеанс коллективного гипноза, — объяснил стажёр. — Ну, например… — он задумался. — Вот, скажем, после того, как я приведу вас в гипнотическое состояние, вам всем одновременно покажется, что в кают-компанию вошёл лев. Ну, как?

— Лучше бы пришли девицы, — заметил кто-то. — Ладно, пусть для начала будет лев.

Сипунов начал подготовку к сеансу: он построил офицеров, строго оглядел, некоторых поменял местами, а потом принялся ходить вдоль строя, размахивая руками и бормоча невнятные заклинания, среди которых иногда чудились неприличные выражения. Эти манипуляции и бормотание продолжались минут десять, после чего Сипунов принялся располагать офицерский состав в соответствии с известным ему одному планом. Он выбрал двух лейтенантов и приказал им забраться на спинку большого дивана, что стоял в углу.

— Это ещё зачем? — возмутились “хрычёвцы”.

— А затем, — строго объяснил Сипунов, — что, когда войдёт лев, вы, как и все нормальные люди, испытаете страх и с испугу можете наделать глупостей. А на спинке дивана вы будете чувствовать себя безопаснее. И вообще, товарищи офицеры, либо вы исполняете мои указания, либо сеанс не состоится.

Старпом — человек чрезвычайно строгий, но, вместе с тем, любознательный — рявкнул: «Исполнять!», после чего приготовления значительно ускорились.

Следующих трёх офицеров Сипунов посадил на старинный буфет, нескольких заставил встать на столы, а четверых загнал на пианино.

— Понимаете, — объяснял Сипунов, — смысл в том, чтобы каждый занял, так сказать, конечную позицию, то есть такую, в которой оказывается человек, испытавший испуг. Таким образом, вы минуете стадию самого испуга, а это необходимо в целях вашей психологической безопасности. Так. Кажется, все на местах. А теперь хором повторяйте: «Лев идёт! Лев идёт!» Я сейчас выйду, а через пять минут снова зайду; вы откроете глаза, но увидите не меня, а большого, страшного льва. Ну, начинайте! Не бойтесь, лев только с виду будет страшным.

— Лев идёт! Лев идёт! — хором загудели офицеры, а Сипунов выскочил в коридор и бросился к каюте командира крейсера.

Капитан I ранга — человек, утомлённый службой, исполнял свою должность без излишнего рвения, мечтая об отставке и тихой жизни огородника. Экипаж обычно видел своего предводителя лишь на подъёме флага. Однако равнодушие командира к службе не оказывало смягчающего влияния на свирепость корабельной жизни, ибо свирепость эта имела более глубокие и основательные причины, нежели личные склонности того или иного начальника.

Командир собирался, почитав немного роман Майн Рида, отойти ко сну и уже отчасти разделся. Нужно сказать, водилась за капитаном первого ранга одна особенность или странность, впрочем, вовсе безвредная: раздеваясь, он первым делом снимал брюки и носки, а уж потом верхушку. Когда Сипунов, нарушив правила субординации, этики и вообще всяческих приличий, ворвался в каюту командира, тот благодушно расхаживал в кальсонах и в кителе, мурлыча какую-то легкомысленную мелодию.

— Вы с ума сошли! — заорал он на Сипунова. — Да я вас…

— Товарищ командир! — заголосил в ответ Сипунов. — Беда! Беда на вашем славном крейсере! Ой, беда! Коллективное помешательство среди офицерского состава — младшего, среднего, да и старшего! Залезли в кают-компании кто куда и хором повторяют: «Лев идёт! Лев идёт!» Сами все бледные, руки вытянули — вот так! И дрожат! Это — общее сумасшествие, а может быть и диверсия! Я назад побегу, следить, чтобы никто не выскочил! Они же чёрт знает, что с кораблём натворить могут! — и с этими словами он вылетел из каюты.

Командир, как и всякий истинно военный человек, знал, что смысл службы есть действие. В критической ситуации действие, всё равно какое, должно быть предпринято немедленно. Капитан первого ранга не мог припомнить ни одного случая, когда бы военного человека наказали за глупость или торопливость, но помнил множество примеров, когда колебания и размышления карались с примерной жестокостью.

Поэтому, услышав страшную весть о внезапном помешательстве своих офицеров, командир вылетел из каюты следом за Сипуновым, не надев по причине озабоченной поспешности брюки.

Сипунов дожидался его, прильнув ухом к двери кают-компании. Командир отодвинул его в сторону, одёрнул китель, распахнул дверь и ринулся внутрь. Навстречу ему грянул радостный вопль: «Лев пришёл!»

На следующий день Сипунов, проведший ночь, задраившись в цепном ящике, получил приказ о переводе на другой корабль, где был встречен хохотом и весёлыми расспросами о подробностях гипнотического происшествия.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я