© Алексей Вязовский, 2024
© Сергей Линник, 2024
© ООО «Издательство АСТ», 2024
Глава 1
Ненавижу ждать и догонять. Первое, пожалуй, даже больше. Сидишь, занимаешься самоедством, по сотому разу обдумываешь, где ты лажанулся, почему сейчас находишься в приемном покое хирургии Склифа и ждешь результатов операции Лены Томилиной. Пятый час пошел. Рядом темными тенями сидят родители.
Вот Лебензон приехал, зашел внутрь. Ему-то, кстати, светит служебное расследование. Что ни случись в возглавляемом подразделении — ходи сюда, начальник, становись в коленно-локтевую позицию. Там синяк-рецидивист пальнул из охотничьего ружья дробью в Лену. Зачем стрелял? Что случилось? Хоть и синяк, а в бега податься у этого козла ума хватило.
— Ну что? — ко мне подсел Харченко. — Новостя есть?
— Ничего, оперируют, — я мрачно посмотрел на водителя. Хотя он-то и не был ни в чем виноват. Наоборот, услышал выстрел, выволок Лену к машине, перевязал, вызвал подмогу.
— А я вот Льва Ароныча привез. Переживает…
— Расскажи хоть, что было. Как это случилось?
— Да помнишь ту рабочую общагу Краснохолмской фабрики? Вы туда на вызов тоже катали к какому-то порезанному урке.
— Ну помню.
Я даже вздрогнул. Гнилое место. Пьяная в дупель беременная девка — во-от с таким пузом. Захочешь забыть — не сможешь.
— Ну вот туда же опять погнали. Я говорю, давай с тобой пойду, стрёмно.
— А она?
— На комендантшу понадеялась, что нас встречала. А ее, дуру, кто-то отвлек по дороге, Лена сама пошла на четвертый этаж. Я слышу: «бам, бам!». Понял сразу — неладно что-то. Бегу, а она вся в крови на полу валяется. В комнате бутылок — не пройти. Кто-то квасил полгода, не меньше. Прибегает эта дура-комендантша, начинает орать от страха. Я только расслышал про какого-то Ваську-Ампулу.
— Ампула — это на фене пузырь с бухлом.
— Во-во, этих пузырей там было… — Харченко тяжело вздохнул. — Послушал — дышит. Ну а дальше перевязал, в машину отнес. Вызвал реанимационную бригаду по радио — слава богу, быстро примчались.
— Ты молодец, — я пожал руку водителю. — Теперь все от врачей зависит. Как вывезет…
Договорить не удалось — появились милицейские дознаватели, начали опрашивать Харченко. Потом вышел врач из хирургии, к нему сразу бросились родители Лены:
— Что, доктор?! Не молчите, — заплакала Клавдия Архиповна.
— Прооперировали, жива. Но состояние тяжелое.
Мать Лены охнула, вытерла слезы. Отец тоже зашмыгал носом. В мою сторону вообще не смотрели. Ни разу. Будто винили за что-то. За что?
Появился Ароныч, сказал что-то ободряющее родителям, подошел ко мне. Мы помолчали немного, потом он вздохнул и побрел к выходу, даже не посмотрев, как в дальнем углу холла дознаватель расспрашивает Мишу Харченко.
Прямо у двери он столкнулся с бледным Кавериным. Ага, вот и начальник всей московской «скорой». Ранение доктора — это городское ЧП, понятно его появление.
Мне он лишь кивнул, подхватил под руку Лебензона, отвел в сторону. Начал о чем-то спрашивать, потом выговаривать. Ароныч покраснел как вареный рак, но стоически терпел.
Я сделал один шажок к ним, другой. Прислушался. Сначала, как водится, выясняли «кто виноват?». Некомплект, кто заболел, запил, не вышел на смену… Потом перешли к сакраментальному вопросу «что делать?». Надо отдать должное Каверину. Он нашел фонды — выделил семье Томилиной 700 рублей матпомощи. Подстанция тоже не осталась в стороне — старинным способом «кто сколько может» собирают деньги. Какая сумма там получится — неведомо, но сотни полторы-две получится, это точно. Иногда к конверту прилагают список, кто и сколько. Чтобы добро не осталось забытым.
Я порылся в карманах и в портмоне. Сто двенадцать рублей. Четыре двадцатипятирублевки сложил и сунул в руку Томилину. Он взял, потом резко протянул кулак ко мне.
— У тебя ничего не возьму!
— Дядя, ты дурак? — не выдержал я. — Бери, на них не написано, чьи. У вас деньги сейчас как в яму уходить будут: уход, питание. Матпомощь кончится, и она одноразовая. Не время выпендриваться. Всё, будет нужна помощь, звоните. Что смогу — сделаю.
Томилин неуверенно как-то кивнул, отвернулся. Он просто не понимает еще: это не конец горя, а только начало. Впереди операции, реабилитация — и то же самое не один раз. Питание, дефицитные лекарства, санатории и куча всего остального. Хоть и Союз — а за всё плати. Нянечке сунь, врача отблагодари… Помню, один мой сотрудник любил рассказывать в ответ на ностальгические воспоминания о бесплатной медицине при советской власти. «Заболела мать, рак. Попытались что-то сделать на месте, потом в Москву направили. И в столице лечили, старались. Пока не умерла через год. И всё бесплатно. Вот только у нас на книжке лежало пять тысяч, а как хоронить кинулись — там три рубля осталось».
Я махнул Мише Харченко, освободившемуся от дознавателя:
— Погоди, я с вами.
Лебензон подремывал, сидя на переднем сиденье.
— Лев Аронович, пожалуйста, подвезите до дома! Я же из аэропорта прямо, с чемоданом по эскалатору и переходам не очень хочется.
* * *
Дома меня, оказывается, никто не ждал. То есть вообще — ни тебе постов наблюдателей, ни пионерского отряда с горнами и барабанами, ни даже торжественной встречи на пороге с хлебом-солью. Аня бессовестно дрыхла в компании с рыжим предателем. Ну этот вообще спит все время, пока не ест, но девушка!.. Даже обидно немного стало. Именно поэтому я тихонечко подошел и поцеловал подругу в губы.
— Ммм, мужчина, не прекращайте… — пробормотала Аня, не открывая глаза. — И интенсивнее, а то скоро вернется мой парень.
Тут она меня обняла и… Короче, немного компенсировала отсутствие рушника и красной ленточки. Ничего серьезного, я ведь толком не разделся с дороги, даже плащ не снял. Но поцелуи были горячими.
— Что хоть случилось? — спросила Аня, пытаясь на ощупь найти ногой тапочек, улетевший в сторону. — А то сказал только, что ехать надо срочно, и пропал.
— Помнишь врачиху… ну, у тебя дома…
— Не забывается такое никогда, — ответила она цитатой из песни. — И что?
— В нее утром стреляли на вызове.
— Да ты что… — она даже прикрыла рот рукой. — Как же так? Она жива?
— Да, оперировали, вот только закончили. Я поэтому и задержался.
— Слушай, может, там помочь чем надо? В больнице подежурить, материально как-то? — Аня встала, начал искать сумочку.
— Не торопись. Она в реанимации, туда не пускают никого. Деньги я ее родителям оставил, у меня сто рублей было.
Еще я помнил про две тысячи, которые брал у Лены в долг, а потом сразу отдал. Наверняка они лежат где-то у нее дома в секретном месте. Но родителям об этом не сказал. Коль скоро она осталась жива, сама сообщит, если понадобится.
— Давай тогда переодевайся, иди в душ, и я буду кормить тебя.
— А подарки?
— Это никуда не денется, — легкомысленно заметила Аня. — А голодный мужик — угроза существованию всего человечества.
В честь моего приезда было приготовлено традиционное еврейское блюдо — макароны по-флотски. Даже Кузьма с удовольствием проглотил порцию примерно тех же размеров, что и моя.
— Всё, давай подарочки теперь! — возглас последовал, едва я положил вилку на опустевшую тарелку.
— А чай? — поинтересовался я.
— Потом. Ты что, хочешь, чтобы я умерла от любопытства? Я и так тут вся исстрадалась, пока ты чавкал.
— Ничего я не чавкал, — возмутился я. — К тому же ты сама сказала — сначала поесть.
— Фи, не слушай женщин, когда речь идет о сладких ее сердцу штучках. Я же исключительно из-за воспитания так сказала, а ты сразу поверил.
— С мужиками, особенно голодными, насчет еды тоже лучше не шутить, — заметил я. — Пойдем.
Первыми я достал духи. Надо сразу обезоружить противника, потом всё будет легче. Продавщица уверяла, что популярнее этого аромата уже не произведут. Врала, наверное, с целью продажи недешевого флакончика, но и мне запах понравился.
— Никогда таких не видела, «Флора Даника» какая-то… — задумчиво произнесла Аня, пытаясь открыть запечатанную коробочку. — Ага, наконец-то. Цветочки всякие, пастораль, понимаешь… Открывайся! — и она с усилием вытащила пробку. — Вкусненько пахнет, — протянула она. — Угодил. Дай я тебя поцелую за это! Слушай, ну хватит уже сидеть с таким видом, как на похороны пришел! Мне тоже жалко эту девчонку, честное слово! Но ведь от того, что мы будем плакать, ей легче не станет!
— Да так, подумалось… Просто мы же в одной бригаде работали, и если бы вдвоем были…
— Андрюша, ну перестань себя терзать, а? Это случилось. Тебя там не было. Если человеку хочешь на самом деле помочь, то делать что-то надо, а не ныть. Хорошо? Я с тобой, что бы ни произошло, лады? Давай, что там ты еще привез?
— Это маме твоей… Ну и моей тоже, — сказал я, доставая из того же пакетика два маленьких флакончика «Опиума».
— Панов! Ты… Да как ты смеешь! Гад такой! А мне? Я тоже хочу! — она схватила обе коробочки и прижала к груди.
— Оставь, тебе тоже есть, — на свет появилась третья упаковка от Ива Сен-Лорана. — Я догадывался о твоей жаднючести.
— Ну и ладно, не буду скрываться теперь, — хищно улыбнулась Аня. — Давай еще!
— Держи, — подал я следующую коробочку.
— Ой, часики. — Изделие швейцарского часопрома было немедленно распаковано и застегнуто на запястье. — Симпатичные. «Мовадо». И про эти не слышала. Но почему циферблат чистый? Как узнать точное время?
— С каких пор женские наручные часы начали использовать для определения времени? — удивился я. — Носи в виде украшения. А теперь гвоздь нашей программы… — и я достал упаковку с бельем.
— Какой праздник, — прошептала Аня, раскладывая очередную пару трусиков. — Такое непременно должно закончиться безудержным развратом… Ты готов, Панов? Или предпочитаешь, чтобы я сначала всё это показала на себе?
* * *
Потом, когда мы почти наверстали вынужденную разлуку, я достал остальное из сумки. Магнитики, маленькие шоколадочки, кассету с «Апокалипсисом» в оригинальной озвучке — отечественный перевод меня бесил неимоверно, и кирпич первого издания стивенкинговской «The Shining» в мягкой обложке.
— Про что книжка? — спросила Аня. — Интересная? Дорогая?
— Страшная. За пять франков купил, видишь, переплет помят? Считается браком, подлежит сдаче назад, но в том районе, где мы жили… Короче, я уговорил продавца. Так бы раза в два дороже обошлось. Я еще и кассету с фильмом привез. Ужастик. Будешь переводить мне трудные места, из нас двоих одна ты образованная.
Аня разложила подарки, потом поменяла местами коробочки с духами.
— Панов, ты там банк ограбил? Или за деньги переспал со старухой? Или с мужиком? Говорят, в Европе это сейчас модно. Колись! Я помню, сколько вам меняли. Там бы хватило вот на это, — и она отложила в сторону магнитики с шоколадками. — Ладно, еще книга. А остальное?
— Аня, ты мне веришь? — спросил я.
— Да, — кивнула она. — Как еще можно?
— Поэтому ты не будешь задавать такие вопросы, никому не расскажешь о подарках и мы к этому разговору больше не вернемся.
Ответом мне стал понимающий взгляд. Нет, когда женщина знает, где стоит промолчать — это лучшее приданое.
* * *
Утром я снова поехал в Склиф. Нашел контакты в реанимации, но ответ был ожидаем — состояние крайне тяжелое. Заряд картечи с расстояния метра два кучно улетел в живот. Хорошо хоть не крупной, тогда гарантированно спасать было бы некого. Но и этого хватило. Вчера как раз львиная доля времени ушла на поиски картечин и латание дырок. В итоге пришлось убрать большой кусок сальника, метра три тонкого кишечника и участок поперечной ободочной кишки. Самым хреновым было то, что досталось и поджелудочной железе.
Вот и думай: чем тут помочь. Ну сходил на станцию переливания, сдал кровь для Лены. Толку с того. Проблем это не решит вообще.
Надо искать, кто сейчас лучший в Союзе по панкреонекрозам. И для этого у меня есть хорошая знакомая с говорящей кличкой «Дыба». К ней я и отправился. Один раз она мне помогла, не откажет и сейчас. Тем более для коллеги.
Екатерина Тимофеевна как-то не очень моему визиту обрадовалась. Магнитик, ясное дело, взяла, но как-то небрежно, даже не посмотрев, смахнула его вместе с шоколадкой в ящик стола.
— Признавайся, чего на этот раз от меня хочешь? — без предисловий спросила она. — Ни за что не поверю, что, вчера приехав, ты ночь не спал, жаждал мне сувенирчики вручить.
— Ситуация следующая. Накануне пострадала моя коллега, с седьмой подстанции. Возможно, вы слышали, стреляли во врача.
Дыба покивала, мол, как же, было такое. Потом налила себе из графина воды и спросила:
— И ты конечно же собираешься своей любовнице просить перевод из Склифосовского в хорошее место, да?
— Во-первых, она мне давно не любовница, во-вторых — прошу. И про Склиф я не сказал ничего.
— Ты что думаешь, я на острове живу? У нас селекторное совещание было, говорили об этом. Чем тебе больница не угодила?
— Скорая помощь, Екатерина Тимофеевна, она, извините, и в Африке такая. Сейчас стоит вопрос не только оперативного вмешательства, но и дальнейших шагов. Там намечается панкреонекроз. И я хотел бы для нашей коллеги лучших специалистов.
— Иди, погуляй, — немного подумав, сказала Катя. — Я сейчас позвоню кое-кому, узнаю.
Я развернулся, пошел в приемную и сел на стул. Какой смысл далеко ходить? Рассказывать всем встречным про Швейцарию настроения нет никакого. Надо Дыбе предложить выступить перед коллективом с отчетом. Хотя всё равно спрашивать будут.
Минут десять спустя Катя крикнула через дверь:
— Заходи!
Зашел и уставился на начальницу в ожидании результата.
— Ты садись, что встал? — чуть ли не приказным тоном сказала Дыба. — Смотри. Лучшие специалисты по брюху вообще и по поджелудочной железе в частности — ожидаемо военные. Госпиталь Бурденко. У них там, кстати, совсем недавно новый хирургический корпус открыли. Семь этажей, по последнему слову науки. Но выходов на начальника госпиталя у меня нет. То есть я его знаю, он меня, но просить не могу.
— Извините, а от вас позвонить можно? — спросил я сразу же.
— На здоровье. — встала, пододвинула она мне телефон и вздохнула: — Кто бы за меня так переживал…
* * *
Я дождался, пока закроется дверь, набрал номер сусловского куратора. Юрий Геннадьевич на встречу согласился сразу. Только не сегодня — завтра с утра. Обещал подъехать прямо к институту, к концу первой пары. Но и это хлеб.
Я в задумчивости покрутил туда-сюда диск телефона. А позвоню-ка родителям Томилиной. Что-то меня во всей этой истории мучило.
Трубку поднял отец Лены.
— Да, узнал. Следователь? Опросил. Но мы с матерью ничего не знаем — дочка про работу не любила рассказывать. Ну выезды бывали нехорошие. Так и у вас такие же с ней и были? Кто следователь? Сейчас посмотрю.
Спустя пять минут разговора я стал обладателем контактов следака в Пролетарском РУВД и даже опера, который сопровождал дело. Посмотрев на часы, я понял, что вполне успеваю до обеда. Но надо подвинуть смены — сегодня и завтра мне нужные свободные.
— Екатерина Тимофеевна, — я нашел Дыбу дымящей в курилке. — Сегодня не могу работать в ночь. И завтра тоже. Можно как-то меня подвинуть? Я отработаю.
— Иди уже, — главврач только махнула рукой. — Все решу.
* * *
Ехать домой? Время терять? Вон, будка стоит, а в кармане мелочь есть. Привычка таскать двушки очень быстро появляется. Потому что иначе будешь платить гривенниками, которые хоть и из другого материала, но зато того же размера. Или просить милостыню у прохожих.
На подстанции Мельника не было, после дежурства пошел домой. Но доброхоты номер телефона сообщили. Витя, дорогой, будь на месте! Не ходи сегодня никуда подрабатывать!
И мне повезло. Недовольная вахтерша долго не хотела отрывать тыл и ехать на лифте искать жильца, но в конце концов согласилась. Минут пять я слушал звуки природы типа шарканья, чьих-то голосов и бонусного трека в виде вопля «Саня, ну сколько можно ждать?!». Наконец и недовольный голос Мельника послышался:
— Слушаю вас.
— Привет, Витек! Прошу, никуда не уходи! Через пятнадцать минут приеду!
— Да я и не собирался вообще-то, — проворчал Мельник. — Приезжай, конечно. Триста пятая комната.
Здешняя общага, ясное дело, поцивильнее рабочих. Чище, да и тише. И в лифте почти не воняет. Хотя на третий этаж можно было и пешком подняться. Витя, к счастью, был один в комнате. Сосед куда-то делся, и не пришлось идти куда-то еще пошушукаться.
— Какой-то ты встревоженный, — заметил Мельник, пожимая мне руку.
— Да вот, проблема нарисовалась, — и я коротко изложил последние новости.
— А от меня что? Кровь сдать? Я бы рад, но в армейке гепатитом переболел, так что никак. Нас предупреждали специально.
— Нет, не это. Ты говорил, что Дима в Пролетарском РУВД служит?
— Было такое.
— Я помню, у вас там разногласия возникли, но, пожалуйста, забудь на время. Организуй мне встречу с ним.
— Что надумал? — насторожился Витек.
— Как что? Найти тварь.
— И?..
— Как карта ляжет, — ответил я, наблюдая, как на лице Мельника возникает улыбка. Видать, то приключение в Орле вспоминает с теплотой. Это он еще не знает, что нас чуть не вычислили. Вернее, отложили вопрос, да не успели.
— Ладно, пойдем. Раз такое дело, и правда обиды можно забыть. Хоть на время.
Дима с гордостью носил погоны старшего сержанта. Как он объяснил, сумел удачно аттестоваться. С Мельником они друг на друга смотрели не слишком приветливо. Хрен его знает, что там у них случилось, мне совсем не интересно. Ребята взрослые, сами все решат.
Про стрельбу в общаге он что-то слышал, но в тему не вникал. Не до того было. Зато с опером сойтись помощь предложил. Намекнул только, что за информацию придется двери ногами открывать. Потому как руки заняты.
Я достал из кармана четвертной.
— Хватит?
Дима с сомнением посмотрел на фиолетовую бумажку.
— Не знаю, добавь на всякий случай. Не думайте, я себе и копейки не возьму, — заверил он. — Мужик жадный просто. Всё ходит, плачется, что на жизнь не хватает, женился недавно, алименты платит, такие дела.
Я достал еще два червонца и отдал Диме.
— Надеюсь, на алименты наскребет.
Вернулся новоиспеченный мент минут через пятнадцать. Вернул одну десятку назад, мол, не пригодилась. Тридцати пяти хватило.
— Ну чё, пацаны, слушайте расклад. Васька этот, который Ампула, — известный урка. У него две ходки, обе по тяжелым статьям. Сначала убил в драке дружбана какого-то, потом, как откинулся — свою бабу. Оба раза по пьяни — как примет белой, так дуреет. Второй раз сел надолго, пятнашку отмотал на строгом режиме в Мордовии.
— Это всё лирика, но сейчас что делают? Ищут? — поинтересовался я.
— Ну, в розыск объявили, стукачей вроде напрягли. Ждут.
— Короче, ни хрена не делают, — резюмировал я.
— Можно и так сказать, — согласился Дима. — Мне, конечно, с моего места не особо много видно, но думаю, что голяк. За стрельбу, вестимо дело, чуть сильнее искать будут.
— Ага, фотография на стенде «Их ищет милиция» дольше провисит. Где он обитался? Узнал?
— Обижаешь, начальник, — Дима вытащил из кармана тетрадный листочек. — Первое — место прописки. Дальше идут адреса корешей его. Но сами понимаете, это уже проверено и держится на контроле. Вот вам портрет гражданина, — он достал две успевших чуть смяться в кармане фотографии девять на двенадцать. — Только сейчас он чутка постарше и в последнее время заросший ходил.
Я посмотрел на фотографию Васьки, который оказался Василием Петровичем Сазоновым, сорока восьми лет от роду. Глянь, у него даже профессия есть — электромонтер. Узкое, испитое лицо, запавшие глаза. Почти лысый, без усов или бороды…
— Вот еще что, — продолжил Димон. — Ампула по вокзалам в последнее начал промышлять. Вроде устроился на работу в жэк какой-то, но там даже не появлялся. Тырил чемоданы у пассажиров. Поймать его не могли — больно ловкий. Или был на крючке у тамошних ментов, кто ж знает. Короче, там его тоже нет, всех предупредили. Хотя Федя сказал, что толку с этого — чуток. Мог уже и рвануть куда.
— А нельзя ли узнать, под кем на вокзалах вся эта гопота ходит? — спросил я на всякий случай.
— Один момент, — сказал Дима и исчез в недрах РУВД.
И через пару минут я услышал интересную фамилию: Лакоба. Опа! Знакомые все лица. И почему я не удивлен? Не ему ли я год назад «чинил» подельника? Зашил на совесть — должны меня в «Советской» помнить!
