Цитаты со словом «сороковой»

Характерно, что в сороковых и пятидесятых годах XIX века своевольное обращение Иринарха Введенского с подлинником казалось читательской массе нормальным и почти не вызывало протестов. Вплоть до революции, то есть семьдесят лет подряд, из поколения в поколение, снова и снова они воспроизводились в печати и читались предпочтительно перед всеми другими, и только теперь, когда дело художественного перевода поставлено на новые рельсы, мы вынуждены начисто отказаться от той соблазнительной версии Диккенса, которая дана Иринархом Введенским, и дать свою, без отсебятин и ляпсусов, гораздо более близкую к подлиннику. Если бы Введенский работал сейчас, ни одно издательство не напечатало бы его переводов. И та теория, которой он хотел оправдать свой переводческий метод, воспринимается нами в настоящее время как недопустимая ересь.

Характерно, что в сороковых и пятидесятых годах XIX века своевольное обращение Иринарха Введенского с подлинником казалось читательской массе нормальным и почти не вызывало протестов. Вплоть до революции, то есть семьдесят лет подряд, из поколения в поколение, снова и снова они воспроизводились в печати и читались предпочтительно перед всеми другими, и только теперь, когда дело художественного перевода поставлено на новые рельсы, мы вынуждены начисто отказаться от той соблазнительной версии Диккенса, которая дана Иринархом Введенским, и дать свою, без отсебятин и ляпсусов, гораздо более близкую к подлиннику. Если бы Введенский работал сейчас, ни одно издательство не напечатало бы его переводов. И та теория, которой он хотел оправдать свой переводческий метод, воспринимается нами в настоящее время как недопустимая ересь.

Продолжатель классических традиций русского стиха, Александр Кочетков казался некоторым поэтам и критикам тридцатых — сороковых годов этаким архаистом. Добротное и основательное принималось за отсталое и заскорузлое. Но он не был ни копиистом, ни реставратором. Он работал в тени и на глубине.

Я с удовольствием отмечаю, что почти целый век, а точнее с тысяча семьсот шестьдесят шестого по тысяча восемьсот сороковой год, Франция намного превосходила другие страны, включая и Англию, числом и результатами морских экспедиций, предпринятых в поисках новых земель.

Вряд ли кто-нибудь вспомнит обо мне через тысячу лет.

В 1582 году Йоханнес Хестерс окунулся в переменчивую школу драмы. (Томас Готтшалк во начале дискуссии, в программе Держу пари, что..? (нем. Wetten, dass..?), ZDF, 1 октября, 2005 год)

Когда мне было двадцать лет, я признавал только самого себя. Тридцати лет я говорил уже: «я и Моцарт», сорока: «Моцарт и я», а теперь я говорю уже только: «Моцарт».

К настоящему времени прошло пять тысяч лет с начала Кали-юги, которая длится 432 000 лет.

Мне самой природой было суждено стать дипломатом: я родился первого апреля.

Через пять лет у нас будет один супер язык программирования, только мы не можем установить начало этого пятилетнего периода.

Я одеваюсь так, как будто я старый еврейский чернокожий мужик. А еще у меня за окном всегда 50-е годы прошлого века.

Я чувствую себя частицей нашей истории и страны. Все, что случалось с ней, проходило через меня. Даже аттестат зрелости я получил 22 июня 1941 года...

В фильме должно быть начало, середина и конец, но не обязательно в этом порядке. Как и в жизни.

Мы приближаемся к абсолютно безрелигиозному периоду («Письма другу», апрель 1944)

... с детства и примерно лет до 23-х мне просто и в голову не приходило, что можно писать что-нибудь, кроме фантастики.

Я родилась в 1974, поэтому я не видела замечательных 60-х и начало 70-х.

Сломанные часы дважды в сутки показывают верное время и по прошествии нескольких лет могут похвастаться длинным рядом успехов.

Мужчины смахивают на апрель, когда ухаживают, и на декабрь, когда уже женаты.

Смерть в одном веке дает жизнь во всех последующих веках.

Война закончена лишь тогда, когда похоронен последний солдат.

Чтобы прославиться, нужно 40 лет заниматься живописью, или 20 лет писать бестселлеры, или 10 лет играть главные роли в театре, или 5 лет блистать в кино, или в течение месяца ежедневно зачитывать по ТВ кулинарные рецепты.

У каждого поколения был свой герой, свой большой талант. За последние десятилетия ими были Диего Марадона, Мишель Платини и Зинедин Зидан. Теперь пришло время Месси. Он — лучший игрок в мире.

«…что было смертью — дало новую жизнь, то, что казалось концом — оказалось только началом», — роман «Дождь»

Апрель — самый жестокий из всех месяцев.

Неудачный день. И неделя. И месяц. И год. И жизнь. Будь она проклята.

Я общалась с людьми, которые покинули Россию или сбежали из нее позже меня, и знаю, что время, которое я застала – 1926 год – было лучшим послереволюционным временем.

У Каверина почти во всех его вещах начало лучше середины. Скоро надоедает автору собственный сюжет.

Петербург — по-прежнему мой родной город. Там я родилась, там пережила самые тяжелые годы жизни, блокаду… Там стала петь.

Я прожил пятьдесят лет, но если вычесть из них те часы, что я жил для других, а не для себя, то окажется, что я еще в пеленках.

Живите, пока вам не будет сто лет, и, может, последний голос, который вы услышите, будет моим.

Годы учат многому, чего дни и не знают.

Для француза немыслимо дожить до средних лет, не получив сифилис и орден Почётного легиона.

До 9.09.1944 года — это памятная дата — болгарский народ находился на краю бездонной пропасти. После девятого он сделал судьбоносный шаг вперёд.

Почти каждый свой «нулевой» день рожденья я отмечал большим концертом в Лондоне, а часто и в Париже.

Если бы у меня была возможность загадать три желания, первым было бы — стать гонщиком, вторым — участвовать в гонках Формулы-1, а третьим — выступать за Ferrari.

«В ближайшие десять лет бизнес изменится сильнее, чем за предыдущие пятьдесят»

Мне нужно завершить строительство моей станции. Это будет шаг, который продвинет человечество вперед на целый век.

«Второй конец света» был номинирован на «Хьюго», но проиграл роману «Чужак в чужой стране» — какого-то американского писателя, фамилию которого я забыл.

Я, наверно, самый грустный человек, которого я встречал на своем веку.

Я — единственный человек, которого я знаю, который потерял четверть миллиарда долларов за год. Это очень хорошо формирует личность.

В первые годы существования Virgin Atlantic я регулярно писал письма всем нашим сотрудникам, чтобы рассказать им о том, что нового происходит в нашем бизнесе.