Неточные совпадения
Нужно отдать полную справедливость Хионии Алексеевне, что она не отчаивалась относительно будущего: кто знает, может быть, и
на ее улице будет праздник —
времена переменчивы.
Что касается семейной жизни, то
на нее полагалось
время от двух часов ночи, когда Хиония Алексеевна возвращалась под свою смоковницу из клуба или гостей, до десяти часов утра, когда она вставала с постели.
Полинявшие дорогие ковры
на полу, резная старинная мебель красного дерева, бронзовые люстры и канделябры, малахитовые вазы и мраморные столики по углам, старинные столовые часы из матового серебра, плохие картины в дорогих рамах, цветы
на окнах и лампадки перед образами старинного письма — все это уносило его во
времена детства, когда он был своим человеком в этих уютных низеньких комнатах.
— Когда я получил телеграмму о смерти Холостова, сейчас же отправился в министерство навести справки. У меня там есть несколько знакомых чиновников, которые и рассказали все, то есть, что решение по делу Холостова было получено как раз в то
время, когда Холостов лежал
на столе, и что министерство перевело его долг
на заводы.
Я это еще понимаю, потому что Холостов был в свое
время сильным человеком и старые благоприятели поддерживали; но перевести частный долг, притом сделанный мошеннически,
на наследников… нет, я этого никогда не пойму.
А затем эти семьсот тысяч, которые были взяты инженером Масманом во
время казенной опеки над заводами, — они тоже перенесены
на заводы?
— Василий Назарыч, ведь со
времени казенной опеки над заводами прошло почти десять лет… Несмотря ни
на какие хлопоты, я не мог даже узнать, существует ли такой отчет где-нибудь. Обращался в контроль, в горный департамент, в дворянскую опеку, везде один ответ: «Ничего не знаем… Справьтесь где-нибудь в другом месте».
Бахарев воспользовался случаем выслать Привалова из кабинета, чтобы скрыть овладевшее им волнение; об отдыхе, конечно, не могло быть и речи, и он безмолвно лежал все
время с открытыми глазами. Появление Привалова обрадовало честного старика и вместе с тем вызвало всю желчь, какая давно накопилась у него
на сердце.
С этого
времени и произошло разделение бахаревского дома
на две половины: Марья Степановна в этой форме заявила свой последний и окончательный протест.
Да, этого было даже слишком достаточно, и Хиония Алексеевна
на некоторое
время совсем вышла из своей обычной роли и ходила в каком-то тумане.
— Вот уж воистину сделали вы мне праздник сегодня… Двадцать лет с плеч долой. Давно ли вот такими маленькими были, а теперь… Вот смотрю
на вас и думаю: давно ли я сама была молода, а теперь… Время-то, время-то как катится!
«Какая славная эта Верочка…» — подумал Привалов, любуясь ее смущением; он даже пожалел, что как-то совсем не обращал внимания
на Верочку все
время и хотел теперь вознаградить свое невнимание к ней.
— Да, это верно, но владельцы сторицей получили за свои хлопоты, а вы забываете башкир,
на земле которых построены заводы. Забываете приписных к заводам крестьян. [Имеются в виду крестьяне, жившие во
время крепостного права
на государственных землях и прикрепленные царским правительством к заводам и фабрикам в качестве рабочей силы.]
Впрочем, в трудные минуты своей жизни, в случае крупного проигрыша или какого-нибудь скандала, Иван Яковлич
на короткое
время являлся у своего семейного очага и довольно терпеливо разыгрывал скромного семьянина и почтенного отца семейства.
От нечего делать он рассматривал красивую ореховую мебель, мраморные вазы, красивые драпировки
на дверях и окнах, пестрый ковер, лежавший у дивана, концертную рояль у стены, картины, — все было необыкновенно изящно и подобрано с большим вкусом; каждая вещь была поставлена так, что рекомендовала сама себя с самой лучшей стороны и еще служила в то же
время необходимым фоном, объяснением и дополнением других вещей.
В это
время дверь в кабинет осторожно отворилась, и
на пороге показался высокий худой старик лет под пятьдесят; заметив Привалова, старик хотел скрыться, но его остановил голос Веревкина...
Веревкин только вздохнул и припал своим красным лицом к тарелке. После ботвиньи Привалов чувствовал себя совсем сытым, а в голове начинало что-то приятно кружиться. Но Половодов
время от
времени вопросительно посматривал
на дверь и весь просиял, когда наконец показался лакей с круглым блюдом, таинственно прикрытым салфеткой. Приняв блюдо, Половодов торжественно провозгласил, точно
на блюде лежал новорожденный...
На Половодова находила
время от
времени какая-то дурь.
Это утро сильно удивило Антониду Ивановну: Александр Павлыч вел себя, как в то
время, когда
на сцене был еще знаменитый косоклинный сарафан. Но приступ мужниной нежности не расшевелил Антониду Ивановну, — она не могла ему отвечать тем же.
Оскар Филипыч уже совсем не походил
на тех дельцов, с какими Половодову до настоящего
времени приходилось иметь дело.
— Но можно устроить так, что вы в одно и то же
время освободитесь от Ляховского и ни
на волос не будете зависеть от наследников… Да.
Из-за этого и дело затянулось, но Nicolas может устроить
на свой страх то, чего не хочет Привалов, и тогда все ваше дело пропало, так что вам необходим в Петербурге именно такой человек, который не только следил бы за каждым шагом Nicolas, но и парализовал бы все его начинания, и в то же
время устроил бы конкурс…
— Может быть, буду и золотым, если вы это
время сумеете удержать Привалова именно здесь,
на Урале. А это очень важно, особенно когда старший Привалов объявит себя несостоятельным. Все дело можно будет испортить, если упустить Привалова.
В кабинете Половодову казалось тесно и душно, но часы показывали едва три часа — самое мертвое
время летнего дня, когда даже собаки не выбегают
на улицу.
Привалов переменил фрак
на сюртук и все
время думал о том, что не мистифицирует ли его Виктор Васильич.
— Я ни в чем не обвиняю Василия Назарыча, — говорил Привалов, — и даже не думал обидеться
на него за наш последний разговор. Но мне, Марья Степановна, было слишком тяжело все это
время…
Надежда Васильевна вечером тоже редко показывалась
на половине Марьи Степановны, потому что обыкновенно в это
время занималась у себя в комнате, — «читала в книжку», как говорила про нее Марья Степановна.
Надежда Васильевна очень горячо развила свою основную мысль о диссонансах, и Привалов с удивлением смотрел
на нее все
время: лицо ее было залито румянцем, глаза блестели, слова вырывались неудержимым потоком.
С этой точки зрения русские горные заводы, выстроенные
на даровой земле крепостным трудом, в настоящее
время являются просто язвой в экономической жизни государства, потому что могут существовать только благодаря высоким тарифам, гарантиям, субсидиям и всяким другим льготам, которые приносят громадный вред народу и обогащают одних заводчиков.
— Нет, это пустяки. Я совсем не умею играть… Вот садитесь сюда, — указала она кресло рядом с своим. — Рассказывайте, как проводите
время. Ах да, я третьего дня, кажется, встретила вас
на улице, а вы сделали вид, что не узнали меня, и даже отвернулись в другую сторону. Если вы будете оправдываться близорукостью, это будет грешно с вашей стороны.
— А ведь я думал, что вы уже были у Ляховского, — говорил Половодов
на дороге к передней. — Помилуйте, сколько
времени прошло, а вы все не едете. Хотел сегодня сам ехать к вам.
Половодов скрепя сердце тоже присел к столу и далеко вытянул свои поджарые ноги; он смотрел
на Ляховского и Привалова таким взглядом, как будто хотел сказать: «Ну, друзья, что-то вы теперь будете делать… Посмотрим!» Ляховский в это
время успел вытащить целую кипу бумаг и бухгалтерских книг, сдвинул свои очки совсем
на лоб и проговорил деловым тоном...
— Ну и сидите с Игнатием Львовичем, — проговорил Половодов. — Я не могу вам принести какой-нибудь пользы здесь, поэтому позвольте мне удалиться
на некоторое
время…
Веревкин для такого сорта поручений был самый золотой человек, потому что, несмотря
на величайшие затруднения и препятствия при их выполнении, он даже не задавал себе вопроса, для чего нужен был Антониде Ивановне Привалов, нужен именно сегодня, а не в другое
время.
— Ах, самую простую вещь, Сергей Александрыч… Посмотрите кругом, везде мертвая скука. Мужчины убивают
время, по крайней мере, за картами, а женщинам даже и это плохо удается. Я иногда завидую своему мужу, который бежит из дому, чтобы провести
время у Зоси. Надеюсь, что там ему веселее, чем дома, и я нисколько не претендую
на него…
В последнее
время Надежда Васильевна часто бывала у Ляховских; Привалов встречался с ней там, когда в свободное от занятий
время с Ляховским заходил
на половину Зоси. Там собиралось шумное молодое общество, к которому примкнул и дядюшка Оскар Филипыч, необыкновенно смешно рассказывавший самые невинные анекдоты.
После этой сцены Привалов заходил в кабинет к Василию Назарычу, где опять все
время разговор шел об опеке. Но, несмотря
на взаимные усилия обоих разговаривавших, они не могли попасть в прежний хороший и доверчивый тон, как это было до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что сам узнал из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал головой и задумчиво проговорил...
Старик тревожным взглядом посмотрел
на дочь и потер свое больное колено. В это
время из залы донесся хриплый смех Данилы Семеныча, и побледневший как полотно Бахарев проговорил...
Но насколько хорош и незаменим был Шелехов
на разведках, настолько же он был несносен и даже жалок во все остальное
время, когда все дело сводилось
на систематический, упорный труд. Шелехов мог работать только порывами, с изумительной энергией и настойчивостью, но к правильному труду он положительно был неспособен.
Этот разговор был прерван появлением Марьи Степановны, которая несколько
времени наблюдала разговаривавших в дверную щель. Ее несказанно удивлял этот дружеский характер разговора, хотя его содержание она не могла расслышать. «И не разберешь их…» — подумала она, махнув рукой, и в ее душе опять затеплилась несбыточная мечта. «Чего не бывает
на свете…» — думала старуха.
Через день Привалов опять был у Бахаревых и долго сидел в кабинете Василья Назарыча. Этот визит кончился ничем. Старик все
время проговорил о делах по опеке над заводами и ни слова не сказал о своем положении. Привалов уехал, не заглянув
на половину Марьи Степановны, что немного обидело гордую старуху.
— Видишь, Надя, какое дело выходит, — заговорил старик, — не сидел бы я, да и не думал, как добыть деньги, если бы мое
время не ушло. Старые друзья-приятели кто разорился, кто
на том свете, а новых трудно наживать. Прежде стоило рукой повести Василию Бахареву, и за капиталом дело бы не стало, а теперь… Не знаю вот, что еще в банке скажут: может, и поверят. А если не поверят, тогда придется обратиться к Ляховскому.
Привалов действительно в это
время успел познакомиться с прасолом Нагибиным, которого ему рекомендовал Василий Назарыч. С ним Привалов по первопутку исколесил почти все Зауралье, пока не остановился
на деревне Гарчиках, где заарендовал место под мельницу, и сейчас же приступил к ее постройке, то есть сначала принялся за подготовку необходимых материалов, наем рабочих и т. д.
Время незаметно катилось в этой суете, точно Привалов хотел себя вознаградить самой усиленной работой за полгода бездействия.
Отделаться от Бахарева, когда он хотел говорить, было не так-то легко, и Привалов решился выслушать все до конца, чтобы этим гарантировать себя
на будущее
время.
Тут было достаточно всего: и узкоколейные железные дороги, которыми со
временем будет изрезан весь округ Шатровских заводов, и устройство бессемеровского способа производства стали, и переход заводов с древесного топлива
на минеральное, и горячее дутье в видах «улавливания газов и утилизации теряющегося жара» при нынешних системах заводских печей, и т. д.
Прежде всего выступила
на сцену история составления уставной грамоты, [Уставная грамота — акт, определяющий отношения между помещиком и крестьянами до совершения выкупной сделки; составлялся, по «Положению» 1861 года об отмене крепостного права, самим помещиком и утверждался мировым посредником, избранным из среды дворян.] что относилось еще ко
времени опекунства Сашки Холостова.
«Вот они, эти исторические враги, от которых отсиживался Тит Привалов вот в этом самом доме, — думал Привалов, когда смотрел
на башкир. — Они даже не знают о том славном
времени, когда башкиры горячо воевали с первыми русскими насельниками и не раз побивали высылаемые против них воинские команды… Вот она, эта беспощадная философия истории!»
Привалов прожил
на Шатровском заводе недели две и все
время был завален работой по горло. Свободное
время оставалось только по вечерам, когда шли бесконечные разговоры обо всем.
Лоскутов уезжал
на прииски только
на несколько дней. Работы зимой были приостановлены, и у него было много свободного
времени. Привалов как-то незаметно привык к обществу этого совершенно особенного человека, который во всем так резко отличался от всех других людей. Только иногда какое-нибудь неосторожное слово нарушало это мирное настроение Привалова, и он опять начинал переживать чувство предубеждения к своему сопернику.
Привалов раскланялся с дамами и пожал тонкую руку Ивана Яковлича, который все
время смотрел
на него улыбавшимися глазами.