Неточные совпадения
— Пожалует к нам в гости? Пустое, mon cher! Поговорят, поговорят между собою, постращают
друг друга, да тем и
дело кончится.
— И, сударь! Румянцев, Суворов — все едино: не тот, так
другой;
дело в том, что тогда умели бить и турок и поляков. Конечно, мы и теперь пожаловаться не можем, — у нас есть и генералы и генерал-аншефы… гм, гм!.. Впрочем, и то сказать, нынешние турки не прежние — что грех таить! Учители-то у них хороши! — примолвил рассказчик, взглянув значительно на французского учителя, который улыбнулся и гордо поправил свой галстук.
— Ах, боже мой! представьте себе, какая дистракция! [рассеянность! (от франц. distraction)] Я совсем забыла, что вы помолвлены. Теперь понимаю: вы едете к вашей невесте. О, это
другое дело! Вам будет весело и в Москве, и в деревне, и на краю света. L'amour embellit tout. [Любовь все украшает. (Прим. автора)]
Он познакомил меня с родным братом Лидиной, Николаем Степановичем Ижорским, также изрядным чудаком, который на
другой же
день отрекомендовал меня своей сестре.
Другой день прошел точно так же; наконец, на третий…
Три недели тому назад я назвал ее моей невестою, и когда через несколько
дней после этого, отправляясь для окончания необходимых
дел в Петербург, я стал прощаться с нею, когда в первый раз она позволила мне прижать ее к моему сердцу и кротким, очаровательным своим голосом шепнула мне: «Приезжай скорей назад, мой
друг!» — тогда, о! тогда все мои трехмесячные страдания, все ночи, проведенные без сна, в тоске, в мучительной неизвестности, — все изгладилось в одно мгновение из моей памяти!..
— Как нечего? Что вы, сударь! По-нашему вот как. Если
дело пошло наперекор, так не доставайся мое добро ни
другу, ни недругу. Господи боже мой! У меня два дома да три лавки в Панском ряду, а если божиим попущением враг придет в Москву, так я их своей рукой запалю. На вот тебе! Не хвались же, что моим владеешь! Нет, батюшка! Русской народ упрям; вели только наш царь-государь, так мы этому Наполеону такую хлеб-соль поднесем, что он хоть и семи пядей во лбу, а — вот те Христос! — подавится.
— Не грамоты, батюшка, — имя-то свое мы подчеркнем не хуже
других прочих, а вот в чем
дело: с месяц тому назад наслали ко мне указ из губернского правления, чтоб я донес, сколько квадратных саженей в нашей площади.
— Полно врать, братец! Все это глупые приметы. Ну что имеет общего поп с охотою? Конечно, и я не люблю, когда тринадцать сидят за столом, да это
другое дело. Три раза в моей жизни случалось, что из этих тринадцати человек кто через год, кто через два, кто через три, а непременно умрет; так тут поневоле станешь верить.
— Накануне свадьбы! — повторил вполголоса Рославлев. — Один
день — и вечная разлука!.. А два месяца, мой
друг!..
Я не буду спокойна
днем, не стану спать ночью; я чувствую, что болезнь моя возвратится, что я не перенесу ее… согласись, мой
друг!
— Ничего, мой
друг! ничего! — отвечала, всхлипывая, Полина, — успокойся, это последние слезы. Ах, мой
друг! он исчез! этот очаровательный… нет, нет! этот тяжкой, мучительной сон! Теперь ты можешь сама назначить
день моей свадьбы.
— Эх, милый! ну, конечно, запросто; а угостить все-таки надобно. Ведь я не кто
другой — не Ильменев же в самом
деле! Ну что, Трошка?! — спросил он входящего слугу.
— Да, сударь, чуть было не прыгнул в Елисейские. Вы знаете моего персидского жеребца, Султана? Я стал показывать конюху, как его выводить, — черт знает, что с ним сделалось! Заиграл, да как хлысть меня под самое дыханье! Поверите ль, света божьего невзвидел! Как меня подняли, как
раздели, как Сенька-коновал пустил мне кровь, ничего не помню! Насилу на
другой день очнулся.
Пользуясь правом жениха, Рославлев сидел за столом подле своей невесты; он мог говорить с нею свободно, не опасаясь нескромного любопытства соседей, потому что с одной стороны подле них сидел Сурской, а с
другой Оленька. В то время как все, или почти все, заняты были едою, этим важным и едва ли ни главнейшим
делом большей части деревенских помещиков, Рославлев спросил Полину: согласна ли она с мнением своей матери, что он не должен ни в каком случае вступать снова в военную службу?
— Здоровье хозяина! — закричал Буркин, и снова затрещало в ушах у бедных дам. Трубачи дули, мужчины пили; и как
дело дошло до домашних наливок, то разговоры сделались до того шумны, что почти никто уже не понимал
друг друга. Наконец, когда обнесли двенадцатую тарелку с сахарным вареньем, хозяин привстал и, совершенно уверенный, что говорит неправду, сказал...
Да, мой
друг, эта война не походит на прежние;
дело идет о том, чтоб решить навсегда: есть ли в Европе русское царство, или нет?
— Да, любезный,
дело бывалое: и там, и сям, и в
других прочих землях бывали; кому
другому, а нам не в диковинку… ходили в поход и в Немецию.
Он заговорит по-своему; ты скажешь: «Добре, добре!» — а там и спросишь: бруту, биру [хлеба, пива (нем.)], того,
другого; станет отнекиваться, так закричишь: «Капут!» Вот он тотчас и заговорит: «Русишь гут» [«Русский хорош (нем.)!»], а ты скажешь: «Немец гут!» —
дело дойдет до шнапсу [водки (нем.)], и пошли пировать.
— В том-то и
дело. Ведь вы сами вызвали меня на дуель. Правда, мы не будем стрелять
друг в
друга; но это ничего: за нас постараются французы.
Сраженье прекратилось, и наш арьергард, отступя версты две, расположился на биваках. На
другой день Рославлев получил увольнение от своего генерала и, найдя почтовых лошадей в Вязьме, доехал благополучно до Серпухова. Но тут он должен был поневоле остановиться: рука его так разболелась, что он не прежде двух недель мог отправиться далее, и, наконец, 26 августа, в
день знаменитого Бородинского сражения, Рославлев переменил в последний раз лошадей, не доезжая тридцати верст от села Утешина.
Узкая, извилистая дорога, по которой и
днем не без труда можно было ехать, заставляла их почти на каждом шаге останавливаться; колеса поминутно цеплялись за деревья, упряжь рвалась, и ямщик стал уже громко поговаривать, что в село Утешино нет почтовой дороги, что в
другой раз он не повезет никого за казенные прогоны, и даже обещанный рубль на водку утешил его не прежде, как они выехали совсем из леса.
— Если для того, чтоб лечиться, то я советовал бы вам поехать в
другое место. Близ Можайска было генеральное сражение, наши войска отступают, и, может быть,
дня через четыре французы будут у Москвы.
Посмотришь у
других — терпеть не могу — разбредутся по сторонам: одни убегут вперед,
другие оттянут за версту; ну то ли
дело, когда идут порядком?
Мне стало легче, и я хотел на
другой день чем свет отправиться догонять эскадрон; вдруг, этак перед сумерками, глядим — по Смоленской дороге пыль столбом!
— Да! — возразил Зарядьев, — много бы мы наделали с ними
дела. Эх, братец! Что значит этот народ? Да я с одной моей ротой загоню их всех в Москву-реку. Посмотри-ка, — продолжал он, показывая на беспорядочные толпы народа, которые, шумя и волнуясь, рассыпались по Красной площади. — Ну на что годится это стадо баранов? Жмутся
друг к
другу, орут во все горло; а начни-ка их плутонгами, так с двух залпов ни одной души на площади не останется.
— Вот это
другое дело, — сказал преважно Зарецкой. — Итак, вы намерены…
— Вот это
другое дело… Так я могу от него узнать, далеко от ли отсюда деревня Владимира Сергеевича Рославлева.
Убить просто француза — казалось для русского крестьянина уже
делом слишком обыкновенным; все роды смертей, одна
другой ужаснее, ожидали несчастных неприятельских солдат, захваченных вооруженными толпами крестьян, которые, делаясь час от часу отважнее, стали наконец нападать на сильные отряды фуражиров и нередко оставались победителями.
В продолжение этого короткого, но жаркого
дела Рославлев заметил одного русского офицера, который, по-видимому, командовал всем отрядом; он летал и крутился как вихрь впереди своих наездников: лихой горской конь его перепрыгивал через кучи убитых, топтал в ногах французов и с быстротою молнии переносил его с одного места на
другое.
— А никто так их не дразнит, как наш удалой авангардный начальник! — подхватил
другой ротмистр, помоложе первого. — Он каждый
день, так — для моциону, прогуливается вдоль неприятельской цепи.
Всем пожертвовать тому, кого она любит,
делить его страдания, умереть вместе с ним мучительной смертию, одним словом: все то, что для
другой женщины было бы высочайшей степенью самоотвержения, — так обыкновенно, так легко для Полины!
— Извольте, сударь молчать! Или вы думаете, что ротный командир хуже вас знает, что Демин унтер-офицер исправный и в
деле молодец?.. Но такая непростительная оплошность… Прикажите фельдфебелю нарядить его дежурить по роте без очереди на две недели; а так как вы, господин подпоручик, отвечаете за вашу команду, то если в
другой раз случится подобное происшествие…
— Слушай, Зарядьев: мы приятели, но если ты в
другой раз сделаешь мне такой глупой вопрос, то я пущу в тебя вот этой кружкою. Разве русской офицер и кавалерист может струсить в
деле?
— Да, мой
друг! — продолжал Сборской, — любил, люблю и буду любить без памяти мой эскадрон, с которым я тогда почти два месяца был в разлуке. Повеселясь порядком и оставя половину моей казны в Вильне, я на четвертый
день отправился далее, на пятый переехал Неман, а на шестой уверился из опыта, что в эту национальную войну Пруссия была нашим вторым отечеством.
На этот раз беспамятство мое было гораздо продолжительнее: я очнулся уже на
другой день поутру.
Ух! какая свинцовая гора свалилась с моего сердца! Я бросился обнимать казака, перекрестился, захохотал как сумасшедший, потом заплакал как ребенок, отдал казаку последний мой талер и пустился бегом по валу. В несколько минут я добежал до рощи; между деревьев блеснули русские штыки: это были мои солдаты, которые, построясь для смены, ожидали меня у самого аванпоста. Весь тот
день я чувствовал себя нездоровым, на
другой слег в постелю и схлебнул такую горячку, что чуть-чуть не отправился на тот свет.
Не знаю сам, какое чувство было во мне сильнее: радость ли, что я попал к добрым людям вместо разбойников, или стыд, что ошибся таким глупым и смешным образом. Я от всей души согласился на желание пана Селявы; весь этот
день пропировал с ним вместе и не забуду никогда его хлебосольства и ласкового обхождения. На
другой день…
На
другой день, часу в девятом утра, Шамбюр, допивая свою чашку кофею, сказал с принужденною улыбкою Рославлеву...
— То есть на
другой день, как вас выпустили из тюрьмы…
— Кто ж виноват, если ты не читал в ней ни особенных замечаний, ни наставлений, например, как обращаться с русскими дамами… А! вот несколько слов о Москве… Ого!.. вот что! Ну, видно, мои
друзья французы не отстанут никогда от старой привычки мешаться в чужие
дела. Послушай: Enfin Moscou renaît de sa cendre, grâce aux Français qui pré sident à sa reconstruction [Наконец Москва возрождается из пепла благодаря французам, которые руководят ее восстановлением (франц.)].
— Действительно так, — примолвил Ильменев, — мало ли у нас своих архитекторов: и губернских, и уездных, и всяких
других. Вот кабы, сударь, у нас развели также своих мусьюв да мадамов, а то ищешь, ищешь по всей Москве — цену ломят необъятную; а что будешь делать? Народ привозный, а ведь известное
дело: и товар заморской дороже нашего.