Скучные люди (Григорович Д. В., 1845)

II. Весельчаки

Веселость, конечно, отличное свойство, никто в этом не сомневается. При всем том, можно ручаться чем угодно, что поговорка: «Хорошего понемножку» вырвалась в первый раз (вырвалось даже с сердцем, я уверен) у человека, которому случилось провести целый день с весельчаком. Дело в том, что весельчаки, с которыми не скучно, почти так же редки, как белые вороны, черные тюльпаны, настоящие альбиносы и прочие исключительные явления природы.

Веселость, всегда готовая поддержать себя, постоянно забавная, разнообразная и занимательная, занимательная в прямом, настоящем смысле, разумеется, такая веселость заставляет предполагать в человеке ум, наблюдательность, изобразительность; все это представляет уже некоторым образом соединение природных дарований, и может только принадлежать человеку далеко не дюжинному; такие люди не попадаются сплошь и рядом.

Но даже и при таких счастливых условиях, роль весельчака очень трудная роль.

Что сказать, например, о господине, который постоянно смеется и никогда не останавливается? Начать с того, что такой господин ни в каком случае не может быть совершенно умным; не может он также иметь тех добрых качеств душевных качеств, которые извиняют недостаток умственных способностей; это ясно: чтобы постоянно сохранять веселость, нужно, прежде всего, быть довольным собою и своим положением (что показывает уже некоторую ограниченность природы); но что всего важнее, необходимо чувствовать глубокое равнодушие к положению ближних: все весельчаки страшные эгоисты; это факт. Иначе даже быть не может. Эгоизм без приправы ума и тонкого такта тотчас же бросается всем в глаза и действует на всех как-то оскорбительно; потому-то, вероятно, не было еще примера, чтобы весельчак пробуждал в ком-нибудь серьезное чувство, сердечное теплое сочувствие и внушал к себе уважение. Вообще говоря, роль весельчака незавидная роль.

Веселость принимает самые разнообразные характеры и является в бесчисленном множестве видов; нет возможности указать прямого ее источника. Особенный склад ума и самое отчаянное тупоумие порождают ее в ровной степени; бывает она также врожденная и прививная, т. е. естественная и натянутая.

Последний вид веселости чуть ли не самый скучный.

Г* смутно сознает свое ничтожество и жестоко им терзается; другой на его месте, при той же ограниченности ума, постарался бы примириться со своим положением; то Г* гложет червь самолюбия: он хочет блистать, хочет во что бы то ни стало быть заметным. Преследуя свою мысль, Г* прикидывается весельчаком; он напрягает последние силы своих способностей, чтобы превращать все в смех и смешное, рассказывает анекдоты, острит, каламбурит; все это конечно выходит из рук вон плохо, потому что хорошо только то, что натурально. Но Г* постепенно втягивается в свою роль и действительно делается заметным: все знают его за скучнейшего человека, который когда-либо являлся на свете.

Между весельчаками, самые лучшие все-таки те, которые естественны; мнение это простирается даже на тех, у которых веселость проистекает чисто от глупости. К такому разряду принадлежат смертные, которые веселы без причины и смеются без всякого повода. Если хотите, это также веселость самодовольная, но зато преисполненная добродушия, вся сияющая от головы до ног, и главное, тоже безвредная. Мичман Петухов, о котором говорит лейтенант Жевакин в женитьбе Гоголя: «….был у нас мичман Петухов, Антон Иваныч; тоже этак был веселого нрава. Бывало, ему ничего больше, покажешь этак палец, вдруг засмеется, ей Богу! и до самого вечера все смеется!..» — мичман Петухов служит образцом в этом случае. Таких весельчаков принято называть: блаженными.

Вы идете по улице; внезапно слух ваш поражается хохотом, и вас называют по имени. Вы оборачиваете и видите в отдалении радостно блистающую физиономию господина, который заливается во всю мочь, машет вам руками и прибавляет шагу. Вы останавливаетесь, думая, что спешит он сообщить интересную новость. Подбежав к вам, сияющий господин надрывается сильнее прежнего; вы ждете, и наконец спрашиваете: «Что с тобою? — Ах, дайте дух перевести! Ха, ха, ха!.. Ах Боже мой! Ха, ха!.. — „Но что же случилось?“ спрашиваете, вы, теряя терпение. — Ничего не случилось…. Ха, ха, ха… уф! насилу догнал тебя… Ха, ха… Летит себе как птица, как птица… (тут схватывает он себя за бока и прислоняется к фонарю, чтобы не упасть наземь); ты куда идешь?» заключает от, наконец, блуждая глазами, налившимися кровью от натуги.

Последний вопрос мгновенно объясняет дело: ни вы ему не нужны, ни он вам; вы просто встретили блаженного. Чтобы избавиться таких встреч, не советую бросаться в магазин или в ближайший переулок: если весельчак из числа самолюбивых, он никогда не простит вам такой проделки; вы нажили тогда врага, который постарается насолить вам. Что ж касается до блаженного, проделка ваша бесполезна: он ворвется в магазин и отыщет вас в переулке.

Вы спокойно сидите дома, беседуя с приятелями, или, просто, сидите потому, что гулять не хочется. Внезапно в кабинет врывается N* «Что ты здесь делаешь?» кричит он, смеясь в то же время лошадиным каким-то смехом: — «ну не грешно ли сидеть дома в такую погоду, а? не грешно ли, спрашиваю я?… Это выходит, просто, нелепость, именно: нелепость! Ха! ха! ха! Я нарочно пришел за тобою; одевайся!» — Я не хочу!.. говорите вы. — «Как не хочешь? что за вздор! Ну, одевайся же; полно врать; одевайся!..» — Ей Богу не хочу идти… — «Ну вот поди ж ты; толкуй с ним после этого! Все это одна леность; и наконец у тебя геморрой, это всем известно, тебе даже вредно сидеть… Эй, Иван! Петр! Сидор! давайте барину пальто, шляпу, перчатки!..» — Повторяю тебе, я не хочу гулять… «Ты не шутишь?» — Нисколько! — «Господа! восклицает весельчак, обводя моргающими глазами присутствующих: — что его слушать! тащите его с дивана! Хватайте его… вот так! за ноги, за руки… нахлобучивайте ему шляпу!..» Вас начинают мять, тормошить, тискать; вы отбиваетесь изо всех сил, наконец, сердитесь. Весельчак также горячится; он орет во все горло, стучит по столу, называет вас рохлей, фетюком [недотепа, тюфяк (устар.).], лежебоком, устрицей; и тогда только успокоивается, когда видит, что дело не шутя может принять серьезный характер.

Впрочем, когда блаженный достигает такой смелости, он переходит уже в другой разряд; его называют тогда веселым наглецом, малым с надежной внутренней опорой или малым без застенчивости. Ноздрев был именно таким малым; всякому известно, что Ноздрев был господин также веселого нрава.

Узнав вас на улице, или, все равно, где бы то ни было, весельчак-наглец считает самою обыкновенною вещью подобраться к вам сзади, зажмурить вам глаза обеими ладонями и потребовать, чтобы вы непременно догадались, кто стоит за вашей спиною. Все ради той же шутки, он нахлобучивает вам шляпу на глаза, ни с того, ни с сего хлопает вас по животу, ставит вам подножки, отдергивает стул, на который вы готовитесь сесть, и т. д. Самые невинные из них те, которые говорят вам: ты после первого знакомства и величают вас генералом, полковником и капитаном, когда не думали вы даже служить в военной службе.

Вы воспитывались в публичном заведении; у вас было тогда множество товарищей; но этому прошло без малого двадцать лет, и вы перезабыли большую часть из них. Неожиданно под самым вашим носом раздается дребезжащий хохот, тяжелая ладонь шлепает вас по спине, и совсем незнакомый человек вскрикивает: «Ах ты, черт тебя возьми! совсем было не узнал!.. Ха! ха! ха!.. Эк каким чертом разнесло его!» — «Милостивый государь…» бормочете вы в недоумении. — «Как, разве ты не знаешь меня!.. Неужто? Врешь!.. Я, Желваков-то! Желваков! Петя Желваков! Ха, ха, ха!.. Неужто не помнишь!..» Вы вспоминаете, что, действительно, был с вами в школе какой-то Желваков, но и тогда еще, помнится, не существовало между вами особенной дружбы. Вы тонко стараетесь внушить ему эту мысль; но Желваков ничего не слушает; он бьет вас по плечу, вертит во все стороны, осыпает глупейшими вопросами, припоминает учителей, сторожа, нос начальника, словом, такие вещи, которые тогда еще наводили на вас нестерпимую скуку.

К той же категории причисляются все роды фарсёров [тот, кто потешает других грубыми шутками, выходками (франц. farceur).], людей, которые внезапно останавливают вас и говорят:

— Что с тобою?

— Ничего…

— Быть не может!..

— А что?…

— Помилуй, ты бледен, как полотно!.. Ты сам на себя не похож!

Вами овладевает беспокойство; но фарсёр сохраняет всю свою серьезность и продолжает уверять, что вы больны, что лицо ваше обращает на себя всеобщее внимание… Он доволен тогда только, когда лицо ваше, действительно, бледнеет от смущения и внутренней тревоги. Фарсёр умышленно толкает вас на улице, и говорит, прикидываясь раздраженным:

— Милостивый государь, нельзя ли быть осторожнее! Что это как вы толкаетесь!..

Или подходит к вам с озабоченным видом: — Вы не знаете новость?.. очень печальная новость…

— Что такое?

— Вы кажется хорошо знакомы с Б***?

— Да… А что, разве что случилось?

— Да; жена его умирает…

Вы бежите к Б***, спрашиваете; на вас смотрят, как на помешанного и не понимают, что вы хотите сказать. Жена Б*** не думает даже быть больною. И т. д.

К разряду наглецов принадлежат также лица, которые, не быв с вами знакомы, стараются заговаривать на гуляньях, в театре, в публичной карете. Тип фразы, с какой обыкновенно подступают они, следующий:

— Извините, милостивый государь, но кажется я уже имел удовольствие где-то вас видеть?…

Затем, безостановочно следуют самые бесцеремонные расспросы о вашей службе, летах, состоянии, и проч. Вы едете в вагоне железной дороги; сосед спрашивает у вас огня; вы извиняетесь, говорите, что не взяли с собою спичек. При этом, в стороне раздается хриплый смех, высовывается лицо с нагло мигающими глазами и самодовольный голос произносит: «Как же вы, такой молодой человек, и у вас нет огня!..» Смело бейтесь об заклад, что это наглец первого разбора!

Несправедливо было бы, однако ж, называть таким именем всех незнакомых лиц, которые пристают и заговаривают. Возьмите в соображение, что душа невольно иногда настраивается к сообщительности; в таком расположении, самое робкое, скромное существо не утерпит, чтобы не взглянуть искоса на соседа и не сказать ему: «Ужас, как холодно… какой резкий ветер!..»

Такой господин может оказаться иногда очень приятным собеседником.

Совсем иное дело лица, у которых сообщительность является главною, постоянною потребностью, которыми, при виде незнакомого человека, тотчас же овладевает беспокойство и мучительное, неодолимое желание вступить в объяснение, войти в дружбу и раскрыть свои мысли и чувства.

Сообщительность, достигающая степени зуда и чесотки, принимает обыкновенно самую мягкую, нежную, любезную форму; особы, одержимые этим зудом, становятся тем скучнее и несноснее, чем больше высказывают любезности в обращении с вами. В семействе скучных людей, они известны под именем: любезников.

Хуже всего то в любезнике, что вы решительно против него обезоружены.

Вы терпите в его обществе невыносимую пытку, чувствуете, что ставит он вас поминутно в глупое, фальшивое положенье, и, при всем том, никак не можете отвязаться! Есть ли возможность грубо обойтись с человеком, который так приветлив, внимателен, предупредителен и любезен!?…

Начинается с того обыкновенно, что куда бы вы ни обернулись, вы видите перед собою пару глаз, которые всюду следят за вами и мягко, нежно на вас устремляются; потом, глаза на мгновение переходят к вашему соседу и господин (обладатель глаз) просит с утонченнейшею деликатностию вашего соседа уступить ему свое место. Вы хотите поправить подушку, поднять раму, — незнакомец предупреждает малейшее ваше желание; после того, он начинает ласково мигать, вертится на месте, крутит головою и вдруг, с неописанною нежностию во взоре, к вам обращается:

— Извините меня, милостивый государь, говорит он, тая от умиления: — но вы, кажется, знакомы с Л*?…

— Да, знаком…

— Какие это милые люди… особенно она… не правда ли?… впрочем, и он также!.. Очень, очень милые люди! (незнакомец при этом весь как-то изгибается) И давно вы с ними знакомы?

— Да…

— Я также…. удивительно, как мы с вами до сих пор там не встретились!.. Мы часто, очень, очень часто говорим об вас… мне всегда хотелось с вами встретиться… я давно искал случая… давно! давно!.. (тут голос незнакомца умягчается и услащается до степени меда). Я так много уже слышал о вас… Позвольте мне иметь честь вам представиться…

Незнакомец окончательно расплывается от восхищения; он жадно, хотя нежно, схватывает вашу руку и приступает к выгрузке своих чувств и мыслей.

Другой вариант:

После предварительного приступа, описанного выше, любезник начинает таким образом:

— Превосходнейшее время!.. Очень, очень хорошее время!.. Как приятно ехать в такую погоду… Нам, кажется, по дороге?…

— Я на Крестовский…

— А я в Новую деревню… Так верно на дачу?

— Да.

— Я также…. Нельзя, знаете: в городе душно, пыльно… к тому же: семейство!.. больше, знаете, для детей… вы также верно женаты?

— Нет.

— А я, так вот скоро уже десять лет женат; имею даже трех малюток: сын и две дочери… позвольте узнать, с кем имею честь?…

Вы называете фамилию, которая вовсе неизвестна; но любезнику она как будто знакома; она знал того-то, знал такую-то, носивших такое имя. Он выказывает душевное сожаление, что судьба, так сказать, лишает его счастия продолжать путь с таким милым, любезным, приятным соседом; но он надеется… надеется, что… гм! гм!.. и просит убедительно о продолжении знакомства.

И точно: с этой поездки, между ним и вами заключается какая-то неразрывная связь; где бы вы ни встретились, — он посылает вам приветливый поклон, осведомляется о вашем здоровье; и это продолжается целые годы, — иногда всю вашу жизнь, — разве вы перестанете кланяться; но на это вы не решитесь, потому что, за что же, наконец, отвечать грубостию на его учтивость и любезность?

Вот уже скоро десять лет, как один из наших литераторов раскланивается и жмет руку господину, которого не знает фамилии, не знает даже кто он и откуда. Ехал он раз в омнибусе на дачу; на коленях его лежал сверток бумаг. Рядом с ним помещается господин, который попадался ему раза два на улице, но о котором не имел он малейшего понятия. Едва тронулся омнибус, незнакомец умильно прищурил глаза, ласково провел ладонью по свертку, находившемуся на коленях литератора, — и произнес вопросительно заискивающим голосом: — «литературное что-нибудь?…» Литератор сказал, что это чистая бумага, — думал отделаться; но незнакомец этим не удовольствовался; он наговорил литератору тысячу самых незаслуженных комплиментов, распространился во всеуслышание о трудах его; и с тех пор, всюду его преследует; осведомляется о том, что он пишет и скоро ли думает подарить читателей (страстных поклонников его таланта!) — новым произведением… Это собственные слова незнакомца.

Скучные любезники особенно часто встречаются между дилетантами и любителями художеств. На сто из них вряд ли найдутся трое, которые в самом деле любят искусство бескорыстно; остальные любят только вертеться в тени, бросаемой жрецами искусства. Едва выступит какое-нибудь имя, — они летят к нему, как ночные бабочки к огню. Артисты, большей частью, народ капризный и взыскательный; чтобы держаться в их обществе, надо по крайней мере быть любезным; и вот, носясь за художником как мелкорыбица за акулой, дилетант вертит хвостиком во все стороны, устилает его путь бледными цветами жиденького своего красноречия, воскуривает фимиам [благовоние.], расточает похвалы, превозносит до небес каждое его слово, изумляется и приходит в восхищение от каждой мысли.

Некоторые артисты не находят таких людей скучными (я уже говорил вам, что скучный человек — существо относительное); другие избегают любезника, как заразу.

Коснувшись дилетантов-любезников, несправедливо, даже неделикатно было бы оставить без внимания особь прекрасного пола. Дамы так любезны! По положению своему, дамы не могут преследовать артистов с тою настойчивостию, как мужчины (бывают случаи, но это исключение). Вообще говоря, дамский пол чувствует сильное инстинктивное влечение к художеству вообще и знаменитостям всякого рода в особенности (Боже мой! один Марио сколько выслушал любезностей! до сих пор, я думаю, он очнуться еще не может).

Но здесь собственно речь о дамах, которых не столько увлекает любовь к художеству, не столько пленяет личность самого артиста, сколько томит желание посидеть tête-à-tête [наедине (франц.).] с знаменитостию и побеседовать с умным человеком.

Вас неоднократно звали в дом; хозяйка дома, через своих друзей и знакомых, давно изъявляла желание видеть вас в своей гостиной. Вы являетесь. Хозяйка дома по большей части дама средних лет. Она предлагает вам стул подле себя; вы садитесь. После обычных общеупотребительных фраз, начинается разговор об искусстве; вы артист, нельзя же иначе!

— Вы вероятно, больше всего любите литературу… не правда ли?… говорит дама, обворожительно улыбаясь и слегка прищуривая глазки.

— Да, сударыня, литература, — мой предмет…

— Да, литература! да! это такое благородное искусство! C'est si agréable! ça élève l'âme! [Это так прекрасно! оно возвышает душу! (франц.)]… Донизетти… Бетховен… Варламов… У меня племянник, который… Да, музыка! вы, конечно, любите музыку?…

— Очень!

— Не правда ли?… Ну…. ну, а живопись? c'est si agréable la peinture! n'est ce pas? [живопись так прекрасна! не правда ли? (франц.).] Рафаэль… Айвазовский…. c'est si beau! [это так красиво! (франц.).]

— О, конечно!

— Да, не правда ли?… Но ведь и скульптура также… Это искусство, которое… n'est ce pas? [не правда ли? (франц.).]… Микеланджело… Пимеонов…

И так далее.

Перейдем теперь к восторженным.

Вы спрашиваете: «Кто эта дама?» — «Очень милая женщина» отвечают вам: — «но только ужасно как éxaltée [возвышенна (франц.).], — чересчур уж восторженна!»

Часто вот это что значит: у дамы огня или восторженности на пятнадцать копеек; но она хочет убедить вас, что у нее того и другого на сто рублей.

Такая дама неоспоримо принадлежит к категории скучных.

Вы говорите самую обыкновенную вещь; говорите, например, что угнетение возмутительно; дама делает прыжок, судорожно схватывает вашу руку и восклицает: «благодарю вас! о, благодарю!.. Я в вас не ошиблась!.. я знала, что вы благородно думаете! всегда знала!.. уверена была в этом!.. Да, угнетение, — это ужасно! это возмутительно, чудовищно! омерзительно!..» затем следует новый прыжок и новое пожатие руки.

Иногда впрочем, искренняя, неподдельная восторженность также скучна и утомительна, как и искусственная. Говорите вы о Короле Лир, — дама или барышня мечется, как пифия на треножнике [Пифия – жрица-предсказательница в храме Аполлона в Дельфах. Вещала сидя на золотом треножнике, установленном около трещины в земле в нижних помещениях храма.]; читаете им стишки Мерзлякова: «ах, как мило! Charmant! [Прелесть! (франц.)] Прелесть!..» Показываете картину знаменитого мастера: «превосходно! обворожительно! удивительно!» Развертываете литографию с изображением собачки: «мило! délicieux! [восхитительно! (франц.).] прелесть!» Впрочем, с дамами и барышнями, — особенно хорошенькими, — редко бывает скучно; приходя в восторг (искусственно или естественно), они оживляются и кажутся тогда еще милее; вы любуетесь ими и это служит вам развлечением от скуки.

Но скажите на милость, что делать с каким-нибудь толстым господином или чахоточным юношей, который тормошит вас, дергает и вертит во все стороны, стараясь обратить внимание ваше на закат солнца или блеск месяца в воде? Куда деваться от тех господ, которые в клубе, в театре, и на гуляньях, кидаются вам на шею, осыпают вас звонкими поцелуями и с какою-то напыщенною торжественностию благодарят судьбу, доставившую им счастие встретиться с вами?

В отношении к восторженному, можно всегда руководствоваться таким соображением: чем больше выказывает он расположения к эффекту, тем меньше в нем искренности и, следовательно, тем больше шансов для скуки в его обществе. Восторженный всегда подвержен крайностям; у него никогда нет ни в чем середины: или все превосходно, изумительно, невероятно, непостижимо, божественно, очаровательно, — или все скверно, омерзительно и чудовищно гадко! Положиться в чем-нибудь на восторженного или верить ему, — нет возможности. Он подружился с вами, — вы делаетесь образцом человечества; завтра вы ему не понравитесь, — вы превратитесь мгновенно в последнего из смертных! Благословенны сто крат люди, восторженность которых умеряется врожденной робостью. Тут, по крайней мере, дело ограничивается тем, что на вас пучат сверкающие зрачки и тайком, украдкой жмут вам руку, как бы желая сказать: «я вас понял, понял!.. и вполне оценяю!..»

Самые опасные из них, опять-таки любители искусств. Боже избави встретиться с таким человеком в концерте, перед изящным зданием или в картинной галерее! Подхватив вас за руку, мечется он от картины к статуе, от статуи к какой-нибудь вазе, все щупает, ко всему прикасается, перебегает из залы в другую, и наконец, утомив донельзя и вас и себя, накричавшись, намахавшись руками и обратив на себя всеобщее внимание, падает он в кресло. Вы думаете, что все кончено, — ничуть не бывало; наблюдая вашего собеседника, вы невольно начнете себя спрашивать: зачем, например упав в кресло, выбрал он именно такое место, которое больше всего на виду? Почему, когда убеждаете вы его уйти, говоря, что надо, наконец, дать отдохнуть нервам, почему оттолкнет он вас рукою и расслабленно трогательным голосом повторяет: «Нет, нет… не уводите меня!.. дайте мне, дайте насмотреться на эту мадонну!.. О, Рафаэль! О, дивный урбинский юноша!.. О, божественный Санцио! [Рафаэль Санти (итал. Raffaello Sanzio) родом из Урбино.] — сын добродетельного старца Санти и ученик Пьетро-Вануччи — иначе: вдохновенного Перуджино!..» Зачем все эти фразы и зачем, когда произносит он их, глаза его перебегают от мадонны к толпе, от толпы к мадонне, и вся фигура его силится принять что-то меланхолическое, взволнованное и глубоко потрясенное?…

Не скучно ли все это?…

Но скучные люди из категории весельчаков, все решительно, должны бледнеть и меркнуть перед болтунами. Болтуны стоят на первом плане, и никто никогда не собьет их с почетного места.

Постараемся уловить главные оттенки этого семейства, — столько же многочисленного, сколько разнообразного.

Просто болтуны — люди, болтливость которых, ограничиваясь одним предметом, одною темою, разматывается постепенно, как клубок ниток; эти не так еще скучны; но вот другой разряд: это так называемые стрекозы. Болтливость последних не останавливается на одной мысли, но идет прыжками, скачет, как стрекоза, или рассыпается как быстрая игра на расстроенном фортепьяно. Пример: «были вы вчера в театре? видели Фанни Эльслер [Фанни Эльслер (1810–1884) австрийская балерина.]?… Отлично! не правда ли? а?… Удивительно! Но надо, однако ж, быть справедливым: хорошо, конечно; удивительно хорошо, — но все не то, что Тальони [Мария Тальони (1804–1884) итальянская балерина.]! Нет!.. Тальони — гений, гений первого разбора! Одна есть, была и будет! Помните ли, как она тогда бесновалась? Помните ли, что было за время! Впрочем, и то надо сказать: были мы тогда молоды! адски молоды!.. О, молодость! „О, моя юность! о, моя свежесть!“ как говорит Гоголь!.. Кстати: сейчас заходил к Базунову; видел последнее издание Гоголя: не скажу, чтобы понравилось; вообще, что касается до изданий, у нас пока еще… Вот и Г. говорит то же; я с ним вчера встретился… Каков, однако ж, уж полковник! а?… Счастливо служить! необыкновенно счастливо! Брат его, Пьер, служивший по штатской службе, до сих пор только коллежский асессор!.. Впрочем, сам виноват! Предлагали ему тогда отправиться с миссионерами, — отказался! К чему? Зачем? Он много проиграл через это… очень много!.. И, наконец, Китай уже сам по себе чрезвычайно интересен… Теперь эта война… и потом этот вопрос о чайной свободной торговле… Слышали вы что-нибудь об этом вопросе? Любопытно знать, чем все это кончится… Но мы вспоминали молодость, Тальони! Где-то теперь Тальони? Говорят, купила дворец в Венеции… Счастливая! О, Италия! Италия!.. Вы не думаете ехать? Все едут! и мне хочется: не знаю, что удерживает, решительно не знаю! Думаю, всему виною та неподвижность, который все мы, русские, так подвержены… Тяжело как-то расставаться с своими привычками, местами, где родился и вырос… Когда я жил в деревне… У меня деревня в Тамбовской губернии, — тогда, поверите ли…» и т. д.

Приемы болтунов так же разнообразны, как они сами. У каждого болтуна своя метода, свой способ приступить к делу.

Самая обманчивая метода у болтунов с церемониями. Такой болтун, ворвавшись к вам в кабинет смело и решительно, скорчивает вдруг испуганную физиономию, становится на цыпочки и бросается назад к двери, со словами:

— Ах, Боже мой! я помешал вам!.. Никогда не прощу себе этого!.. Впрочем, я на секунду… на одну секунду… вы заняты?…

— Да, немножко…

— Ну, так и есть, я это знал… я только мимоходом… я вам не помешаю…

До сих пор ничего; есть еще надежда освободиться от посетителя: но этим обыкновенно не кончается; вошедший господин просит позволения выкурить папироску, — одну единственную папироску. Вы позволяете, — и с той минуты вы пропали! Изъявив согласие на курение папиросы, вы задели слабую пружину, державшую язык болтуна на привязи; клапан раскрылся, колесо завертелось, и остановится тогда только, когда истребится весь запас вращающей силы.

Бесцеремонный болтун гораздо лучше. Он подлетает на всех парусах, неожиданно поворачивается бортом и разом выстреливает всеми своими орудиями. Лучше даже так называемые перебойщики и торопыги, которые не дают произнести слова, перебивают вашу фразу и предупреждают мысль. Вы говорите:

— Я был вчера…

— В балете?…

— Нет…

— В опере?

— Нет… в Александрийском театре, давали…

— «Горе от ума»?…

— Да; не скажу, чтобы я остался доволен…

— Гриневой?

— Нет…

— Каратыгиным?

— Нет; общим расположением ролей…

Или:

— Я слышал, будто Кукольник…

— Написал новую драму?

— Нет…

— Едет в Землю Донских казаков?

— Вовсе нет…

— Переменил квартиру?

— Да…

— Я только что хотел сказать об этом!

Рядом с перебойщиками поставим тех, которые спешат выразить сомнение в том, о чем вы вовсе даже и не думали.

— Знаете ли, что Бабакин…

— О, это неправда!

— Как неправда?

Да, неправда; я знаю это из верных источников…

— Что ж вы знаете?

— Что он едет за границу!

— Я вовсе не о том: Бабакин сломил себе ногу…

— Ба! это для меня новость!

Примкнем тут же попугаев, начинающих болтовню свою повторением того, что вы уже сказали:

— Хороший обед отличная вещь, когда не дорого стоить.

— Да, да, конечно, когда не дорого стоит!

— В Петербурге переменчивая погода…

— О, да! еще бы! ужасно переменчивая погода; этим Петербург отличается; иначе, впрочем… и т. д.

Можете проговорить самый длинный период, можете высказать и уяснить вашу мысль, попугай не преминет повторить ваш период, не преминет обойти кругом вашу мысль прежде, чем приступить к изложению собственной.

Трудно встретить также что-нибудь убийственнее болтуна, одаренного большою памятью, читающего сплошь и рядом все, что является в печати, и помнящего все то, что говорили ему от колыбели до вчерашнего дня включительно. Он может найти себе достойного товарища только между болтунами с загвоздкою, то есть теми, которых поражает один какой-нибудь случай, мысль, личность, новость или происшествие.

Мозг последних должен представлять подобие греческой губки, которая всосет вдруг то, к чему прикоснется, не оставляя уже места ни для чего другого. Благодаря таким лицам, сколько прекрасных мотивов сделались скучными, сколько стихов приелось, сколько замечательных случаев потеряло интерес.

Болтун с загвоздкой ничем особенно не интересуется; его поражают в одинаковой степени новое лицо, открытие, глупый анекдот, важное политическое событие, забавное происшествие, несчастный случай. Как дурень с писаной торбой, носился он повсюду, в свое время, с газом, пароходством, электрическим освещением, кометой и проч. Приезжает, наконец, Рашель [Элиза Рашель Феликс (1821–1858) французская актриса.] в Петербург, — он все забыл, чему так сильно накануне еще поклонялся; Рашель поглотила его всего; он ни о чем больше не болтает и не помышляет. Где бы вы его ни встретили, он всюду рассказывает анекдоты о знаменитой актрисе, описывает ее парижский отель, сообщает вам имена ее поклонников, декламирует стихи Расина [Жан Батист Расин (1639–1699) французский драматург.] и болтает о Феликсе и о брильянтах сестры его [Возможно, речь о немецком композиторе Феликсе Мендельсоне (1809–1847) и произведениях пианистки и композитора Фанни Гензель (1805–1847), его сестры.]. После представления «Полиевкта» [Пьеса французского драматурга Пьера Корнеля (1606–1684)], он бегает несколько дней сряду с распростертыми руками, глазами, глупо воздетыми к потолку и повторяет ни к селу ни к городу: «Je crois! je crois!» [Верю! верю! (франц.)] Говорите такому человеку об ужасах войны: «да, это ужасно! возражает он: — все остановилось: даже самые театры теперь закрыты!» Касаетесь ли вопроса о крестьянах: «Да, Г. так же думал, как и вы: что же вышло из этого? он совсем разорился; теперь не на что даже взять билет в театр…»

Существуют еще болтуны безмозглые или с осечкою; это те, которые суются говорить о чем угодно, но никогда не досказывают своей мысли, даже фразы: « — Позвольте, позвольте… оно конечно… но… Позвольте: я не могу объяснить вам теперь в чем дело, не могу… но первый раз, как мы встретимся с N*, я непременно заведу речь об этом предмете, — и вы увидите, увидите!!..» или: «О, нет, это совсем не то; позвольте вам сказать: совсем не то; вы несправедливы, потому что… Ах Боже мой, что же я хотел сказать?… Позвольте… сейчас…. Да!.. Нет, впрочем… не то… фу, черт возьми, как это неприятно!.. Вот, вот!.. Нет, опять не то… что же такое сделалось со мною?…» Или: «Послушайте! начинает он с горячим убеждением: — послушайте; наш век имеет то преимущество перед другими, что… гм! гм!.. что при существующем развитии умов… гм! гм!.. (легкая осечка), можно надеяться… следует даже непременно надеяться… (жар убеждения заметно охлаждается)… что… если взять в соображение… гм! гм!.. если взять в пример…» (молчание). Пружина, вращавшая колесо, лопнула и колесо остановилось.

Пора впрочем и нам остановиться.

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я