Три дня (Горький Максим, 1912)

V

Разбудила его Дарья. Стоя на ступице колеса, она трясла его за плечо и громко шептала:

— Николай жа — отходит! Встань, говорят тебе — экой!

Потный, разморённый сном, он вышел из-под навеса, протирая глаза, приглаживая волосы, — перед крыльцом собрались девки, блеснули карие глаза Христины, на ступенях стояла, что-то тихонько и торопливо рассказывая, старуха Рогачёва. Оправив рубаху, он быстро прошёл сквозь толпу девок и всё-таки слышал, как Анна Сорокина сиповатым голосом сказала:

— Отец — помирает, а сынок — почивает!

Николай мысленно обругал её, вошёл в сени и заглянул в комнату: у постели, закрыв отца, держа его руку в своей, стоял доктор в белом пиджаке. Штаны на коленях у него вздулись, это делало его кривоногим, он выгнул спину колесом и смотрел на часы, держа их левой рукою; за столом сидел широкорожий, краснощёкий поп Афанасий, неуклюжий и большой, точно копна, постукивал пальцами по тарелке с водой и следил, как тонут в ней мухи.

— Николушка-а! — заныла тётка Татьяна. Николай отступил в сени, а отец Афанасий тяжело поднялся на ноги, топая, вышел к нему, положил на плечо его тяжёлую руку и, поталкивая в тёмный угол сеней, сказал негромко, внушительно:

— Как же это ты, а? Экой ты, братец мой, а? Надо было раньше позвать меня — что же это ты, а? И доктора…

— Не верил он докторам, — глухо сказал Назаров. — Я говорил ему, а он — не надо!

— Как же вот тётка иное говорит?

— Врёт она.

— Татьяна! — позвал священник. — Подь-ка сюда!

И, когда она вышла, отирая передником мокрое лицо, ласково, тихо спросил её:

— Звал доктора Фаддей-то, велел звать, а?

Всхлипывая и кося глазом на Николая, она ответила:

— Бредил он всё, всю-ю ноченьку…

— А доктора-то звал?

— Разве поймёшь? Бредил…

— Да — погоди! Ты же сказала, что он утром вчера звал ещё…

— Не помню я, батюшка, ничегошеньки не помню. Ведь горе-то нам какое!

Священник покачал головою и сожалительно проговорил:

— Эх вы, людие! Экий вы дикий народ! Нехорошо, брат, Николай. Невнимателен ты к родителю! Вот, — по вине твоей помирает он без покаяния, видишь, а?

«Оправдался матушкин зарок!» — подумал Николай.

— Глухая исповедь-то была, а ты — дрых, да, брат! Вольнодумец ты! Нехорошо.

В сени вышел доктор. Священник спросил его:

— Финик?

Доктор утвердительно кивнул головой, вынул папироску, вставил её в рот и пошёл на двор, а поп за ним, кратко бросив Николаю:

— Вот видишь, а? То-то!

Назаров смотрел через дверь, как сопит и дёргается на сбитой постели расслабленное, неприятно пахучее тело отца, шевелятся серые усы на неузнаваемом лице. Тучей вились мухи, ползали по клейкому лбу, путались в бороде, лезли в чёрный рот, — он сурово сказал тётке:

— Отгоняй мух-то!

Со двора в сени наползал тихий говор девичьих голосов — Дарья торопливо, как сорока, рассказывала что-то, а её перебивали жадные восклицания:

— Неужто?

— Не был?

«Это она про меня, пожалуй, плёха», — сообразил Николай и, отворив дверь в клеть, крикнул:

— Дашка!

Она вбежала в сени на цыпочках, остановилась, заглядывая в избу, откуда истекал густой храп и беспокойное гудение встревоженных мух, вытерла рукавом рубахи потное лицо, и оно стало испуганным.

— Ты чего там врёшь девкам?

— Я? Ничего не вру, — шёпотом ответила она.

— Слышал я! Про меня!

— Вот те крест…

— Погоди!

Николай задумался на минуту — как лучше говорить с ней? Потом спросил тихонько:

— Знаешь, что не был я у доктора?

— Работник его сказывал…

— А ты разболтала всем? — зло прошептал он. — На что?

— Почём я знала, что не надо говорить? Да и не я первая-то, а тётка Татьяна! Чай — смешно всем, — поехал, а не доехал!

Она говорила простодушно, и ей, видимо, хотелось улыбнуться: толстые губы дрожали на красном, широком лице с овечьими глазами.

— Дьяволы! — тоскливо сказал Николай. И вдруг неожиданно для себя заговорил укоризненно: — Тебе же хуже, что язык распустила зря! Кто знает, что я сделаю? Может, я бы на тебе женился?

«Что я говорю? — спросил он сам себя. — Зачем это?»

А Дарья, удивлённо открыв рот и смигнув глазами, шепнула, точно задыхаясь:

— Как же Христина-то?

— Ты — работница хорошая, — смущённо молвил Николай. — Мне что? Моя воля! Кого хочу, того и выберу! А теперь вот…

Он замолчал, продолжая про себя: «Начнут смеяться…»

Дарья, закрыв рот ладонью, улыбалась, ресницы у неё дрожали, высокая грудь надулась.

— Чему смеёшься? — бормотал Николай. — Дурёха! Поди, пошли ко мне Христину, да тихонько, не ори там! А Устюшку пошли на село, пусть найдёт Степана Рогачёва, шёл бы сюда. Он дома, спит, наверно.

И, сделав голос ласковее, добавил:

— Ты — послужи мне честно, за совесть, я тебе замуж выйти помогу, поблагодарю хорошо, слышишь? Скажи девкам, что соврал докторов работник…

Дарья вздохнула, с сожалением прошептав:

— Да уж разошлось ведь…

— Ну — иди! Ступай! — сердито крикнул Назаров, присев на мешки с мукой.

В клети вкусно пахло сушёными грибами, хлебом и копчёной свининой; Николай вспомнил, что он не ужинал вчера и сегодня тоже не ел, — сразу мучительно захотелось есть, рот налился слюною, он с усилием проглотил её, стыдясь своего желания. Чуть слышно доносились хриплые вздохи умирающего, тихонько сморкалась Татьяна, а Рогачиха шептала молитвы.

В дверь осторожно заглянула Христина, он схватил её за руку, торопливо спрашивая:

— Что они говорят?

— Кто?

— Девки, ну?

Тихонько выдёргивая свои пальцы из его руки, она прошептала:

— Пусти-ка, нехорошо тебе теперь со мной…

— Что говорят?

— Да — ничего! Пусти, — повторила она и вдруг, странно дёрнув головою, сказала чуть слышно:

— Неладно, что не съездил ты по доктора-то! Ведь всё одно — умер бы он, али доктор поможет?

У него опустились руки, неприятная слабость обняла тело. Христина, невнятно прошептав что-то, ушла, и тотчас в дверь сунулось оплаканное, фальшивое лицо тётки с покрасневшим, точно у пьяницы, длинным носом.

— Затворил бы двери-то, мухи набьются!

«Следит, дьявол!» — подумал Николай, а вслух грубо сказал: — Время тебе про мух думать!

Время ползло медленно, точно тяжёлый воз в гору, иногда оно как будто совсем останавливалось, и Николай чувствовал тяжесть в груди, она давила все мысли, внушая желание уйти куда-нибудь, спрятаться.

«Придёт Степан — скажу ему всё, — соображал он. — Вот теперь хорошо бы покурить, курильщики говорят — табак приводит мысли в порядок». Всё сильнее хотелось есть. Он поставил локти на колени, спрятал голову в ладони, чтобы не видеть съестного, и замер, бессвязно думая о происходившем.

Было слышно, как за воротами спорят поп и доктор, а с крыльца в сени втекал певучий шёпот Рогачихи:

— И вот, сударыни мои, говорит он ему, начальнику-то: эдак вы меня, ваше благородие, ничему доброму не научите, — а у самого кровь-то из носа в два ручья так и хлещет, так и льёт — с того времени и курнос он, а вовсе не от французской болезни.

— Дашка! Грей чугуны! — крикнула тётка Татьяна.

«Это — чтобы покойника обмывать», — сообразил Назаров.

— Ну? — раздался на дворе строгий возглас Рогачёва.

Назаров вскочил, выглянул за дверь: Степан, поставив ногу на ступень и держась рукою за перила, слушал быстрый шёпот матери и перебивал её возгласами:

— Ну, так что? Тебе какое дело? А ты брось ерунду пороть, матушка!

Шагнул вперёд и, встретя взгляд Николая, спросил:

— Что, брат?

— Про что она говорила?

— Да так, своё, старушечье, — нехотя ответил Степан, подходя.

Назаров ввёл его в клеть, затворил дверь и сразу рассказал, как заснул по дороге к доктору, а лошадь поворотила назад. Сначала Рогачёв слушал серьёзно, потом — губы его дрогнули, и по скуластому лицу добродушно расползлась улыбка.

— Во-он что! То-то больно скоро ты оборотился! Ну, ездок!

— Боюсь я — выдумают про меня чего не надо?

— А ты не бойся — уж выдумали.

— Ну-у?

— На это — чтобы деготьком подмазать человека — времени много не надо!

— Как же быть?

— Да никак! Что тебе?

— Что? Хочется жить примерно, чтоб дурного не говорили…

— Не делай — не скажут.

— А что я сделал?

Степан подумал и ответил просто, без упрёка:

— Надо было всё-таки позвать доктора тотчас, как он лёг.

— Да ведь никогда не хворал!

— И умирает — впервой.

Николай замолчал, оглянулся и сконфуженно сказал:

— А тут — есть хочется до смерти!

— Так что ж? Вон еды сколько!

«Да — стыдно!» — хотел сказать Назаров, а сказал: — Отрезать нечем.

— Чудишь ты что-то! — медленно выговорил Рогачёв, сунув руку в карман вытертых и заплатанных шаровар. — Будто ножа в дому нет! На вот!

Он протянул складной нож, присматриваясь к Николаю и говоря:

— Осунулся за ночь-то…

Назарову было приятно услышать это. Кромсая хлеб, он переспросил:

— Осунулся? Тяжело мне!

Потом, сидя на мешках, они смачно жевали хлеб с ветчиной, а через минуту дверь открылась, Дарья сунула к ним своё румяное лицо и, поражённо открыв рот, с ужасом прошептала:

— Глядите-тко — ест!

— Чего тебе? — спросил Николай, но она уже исчезла, а Рогачёв тихо засмеялся, говоря:

— Побежит теперь и всем скажет о жестоком твоём сердце — отец у тебя помирает, а ты — ешь!

Назаров отложил в сторону кусок хлеба, встал, угрюмо оглянулся и вздохнул.

— Надо было дверь запереть!

— Вот! — кивнул головою Степан. — А то не есть вплоть до поминок — ещё лучше!

Снова отворилась дверь — тётка Татьяна пропела голосом нищей:

— Пошёл бы ты, Николаюшко, к родителю-то, в остатний раз, поглядел бы, как расстаётся душенька его добрая с телом-плотью-то!

— Иду, — сказал Николай, отирая рот рукавом рубахи, и, прежде чем тётка скрылась, проворчал:

— Слышишь — добрая душенька! Я те скажу — терпеть она его не может, отца-то, да и он ею помыкал хуже, чем Дашкой, воровкой звал и всё…

— Уж так, брат, повелось, — усмехнулся Рогачёв.

Около постели, вздыхая, перешёптываясь, отирая дешёвые слезы, стояли девки, уже много набилось людей из села, в углу торчал, потирая лысину, Левон, пьяный и скучный с похмелья, а на скамье сидел древний старик Лукачёв, тряс жёлтой бородою и шепеляво бормотал, точно молясь:

— С малых лет знал его, господи Исусе, махоньким знал…

Крепкий запах пота девок, смешанный с тяжёлым запахом больного, наполнял горницу, в окна вместе с солнцем смотрели чумазые рожи детей, к спинке кровати были прикреплены две восковые свечи, тихо колебались бледные огоньки с тёмными зрачками внутри, похожие на чьи-то робкие, полуслепые глаза. Отец лежал спокойно, сложив руки на груди, коротко и отрывисто вздыхая, в чёрные пальцы ему тоже сунули зажжённую свечу, она торчала криво, поднималась, опускалась, точно вырываясь из рук, воск с неё капал на открытую грудь, трепет огня отражался в блестящем конце носа старика и в широко открытых, уснувших глазах.

Глаза смотрели сосредоточенно и важно, отражение огня свечи оживляло их, казалось, что свет истекает из их глубины, что он и есть — жизнь, через некоторое время он выльется до конца — тогда старик перестанет дышать и прекратится это опасное качание свечи, готовой упасть и поджечь серые волосы на груди умирающего.

— Царица небесная, матушка, — всхлипывая, шептала Татьяна, девки сморкались, шелестел голос Лукачёва, а Христина, стоя в стороне ото всех, наклонив голову и глядя на руки свои, беззвучно шевелила губами и пальцами.

«Словно деньги считает», — мельком подумал Николай и спросил тётку: — Где же поп?

— Чай пить пошёл с доктором, послали за ним!

— Христе милостивый, — бормотал Лукачёв, — со святыми упокой иде же нет печали и вздыхания…

Здесь печали было так много, что Назаров чувствовал, как она, точно осенний туман, обнимает всё его тело, всасывается в грудь, теснит сердце, холодно сжимая его, тает в груди, поднимается к горлу потоком слёз и душит.

— Ко-ончился, — неестественно взвизгнула тётка Татьяна.

Николай ткнулся головой в стену и завыл угрюмым, волчьим воем, топая ногами, вскрикивая:

— Батюшка, — как же я теперь? Батюшка, — родной!

И все завыли, точно устав покорно наблюдать тихую работу смерти, хотели как можно скорее оповестить друг другу, что все они остались живы.

Испуганного почти до обморока Николая Степан и Христина вывели на двор, на солнце, и посадили его под окном на завалинке — Рогачёв молчал, ковыряя землю пальцами ноги, а Христина, наклонясь к Назарову, плачущим голосом говорила:

— Николай Фаддеич, миленький — как же быть-то? Все помрём! Не убивайся, не надрывай сердечко!

День был жаркий, сухой, солнце смотрело прямо в мокрое лицо Назарова, щекотало веки, заставляя щуриться, и сушило слёзы, покрывая кожу точно коростой. Он двигал мускулами, чувствуя всё лицо склеенным, плакать было неудобно, а перестать — неловко. Да уже и не хотелось плакать.

— Дайте умыться! — попросил он расслабленно. Христина убежала, а Степан сел рядом и негромко посоветовал:

— Теперь — гляди в оба! Начнут воровать — растащат всё!

— Кто? Тётка? — спросил Николай, настораживаясь.

— Кому удобно, всякий! Ты вот что — позови Христинину мать, она баба честная, да и тёщей тебе будет, ей есть интерес добро твоё беречь!

— Это — верно, — сказал Назаров, тяжко вздохнув. Подбежала Христина с ведром воды и железным ковшом.

— Наклони голову-то! Господи, спаси!

Она вылила на голову ему три ковша студёной, как лёд, воды, а он, судорожно споласкивая щёки, думал:

«Погожу, не буду звать Христинину матку — так сразу в чужие руки попадёшь! Кто знает, что я решу? Нет, Это нельзя ещё!»

А Христина, наклонясь, шептала в ухо ему:

— Ты бы пошёл в избу-то — сейчас обмывать станут покойника, батюшку твоего, — ключ-то от укладки с деньгами взять бы тебе!

— Это — надо, — пробормотал Николай и, отжав мокрые волосы, пошёл в избу — там, раздевая труп, возились тётка и Рогачиха.

— Да ты согни ему руку-то, экая! — уговаривала старуха Татьяну, а та, покряхтывая, отвечала обиженно:

— Легко сказать — согни, не подниму я его!

Покосившись на большое жёлтое тело, Назаров спросил:

— Где ключ?

— Тут где-нибудь — погляди под подушкой, — ответила Татьяна, поддерживая тяжкое тело в то время, как знахарка стаскивала с него рубаху.

Ему не хотелось совать руку под подушку, она казалась влажной и липкой, и он знал, что под нею не найдёт ключа, — отец носил ключ на поясе. Видя, как опасливо шмыгает тётка носом, стараясь не глядеть в лицо Николая, он понял, что она уже спрятала ключ, и снова спросил:

— Пояс где?

— Да погоди, батюшка, постыдись, чать, видишь — дело делаю, — укоризненно и громко сказала Татьяна.

Николай смутился, а старуха Рогачёва скомандовала:

— Теперь — снизу подними!

Татьяна выпустила тело брата из рук, оно шмякнулось о постель, голова упала на подушку боком, на глаз усопшего наползла со щеки кожа. Николаю показалось, что отец подмигивает ему, словно говоря:

«Вот, брат, как со мною обращаются, а?»

— Господи, спаси, помилуй, — бормотала знахарка, стягивая штаны с толстых ног покойника.

— Давай ключ, — глухо сказал Назаров, подвигаясь к тётке, она окинула его суровым взглядом и, сунув руку за пазуху, швырнула к ногам племянника грязный шнурок.

— На, бери!

«Выгоню её!» — решил Назаров, нагибаясь, чтобы поднять ключ.

На двор он вышел сцепивши зубы, угрюмый и подавленный, сел рядом со Степаном на завалинке и сказал, жалуясь:

— Тётка уж подобрала ключ-то!

— Какой?

— От денег!

— Так, — равнодушно отозвался Рогачёв. Он резал ножом поплавок из куска сосновой коры, а у ног его бесстрашно прыгали воробьи, поклёвывая стружки и разочарованно отскакивая.

Назарову хотелось говорить о похоронах отца — как лучше сделать их, о необходимости прогнать тётку, о Христине и своих планах, но он не находил слов и, отягчённый желаниями, вздыхал, почёсывая мокрую голову. По двору бегали девки, нося воду, точно на пожар, ими хозяйственно командовала Дарья, бесцельно расхаживал скучный, измятый Левон, пиная ногами всё, что попадалось по дороге. Вот Дарья облилась водою и стала встряхивать юбку, высоко обнажая крепкие ноги.

«Здоровая девка! — задумался Николай, глядя на неё. — Смирная. Что хочешь, то и сделает. Сирота, к тому же…»

И, думая это, вслух медленно говорил:

— Просто как всё!

— Что? — осведомился Степан, не взглянув на него.

— Да вот, — был человек, распоряжался, боялись его, и нет человека!

— Другой будет.

— Это ты про меня?

— Хоть про тебя.

— Да-а, я уж другой!

Степан, взвесив на ладони вырезанный поплавок, обдул с него пыль.

— Не веришь?

— Чему?

— Что другой я буду?

— Конечно, другой! — не сразу ответил Степан, глядя в открытые ворота на реку.

— Не веришь! — сказал Николай, вздыхая, и опустил голову.

Рогачёв приподнял своё татарское лицо, поглядел в небо, сощурив глаза, и сказал:

— Полдень.

И обернулся к товарищу боком, глядя на деревню из-под широкой ладони. Назаров почувствовал себя обиженным.

Солнце стояло в зените, посреди села, точно огромный костёр, ярко горела красная церковь; от пяти её глав во все стороны, как иглы ежа, раскинулись, ослепляя, белые лучи, золочёный крест колокольни таял в синем небе, потеряв свои очертания. Над песчаными буграми струился горячий воздух, синеватая пелена покрывала лес, по берегу реки бродили полуголые ребятишки, смешно маленькие издали. Раскрашенные солнцем поля, одетые золотом ржи, казались пустынными, горячая тишина стояла над ними, доносился сытный запах гречихи, и всюду, с нагретой земли, напрягаясь, поднималось к небу живое.

Воробьи, чирикая, купались в пыли, из окна избы вместе с тяжёлым запахом изливались скучные слова тётки:

— Живёшь — живёшь, работаешь — ломишь спину, да и охнешь — господи!

— Положено мучиться нам…

— Обедать! — крикнула Дарья.

Молчание Степана всё более обижало Николая, в голове у него мелькали задорные, злые слова и мысли, но он понимал, что с этим человеком бесполезно говорить, да и лень было двигать языком — тишина и жара вызывали сонное настроение; хотелось идти в огород, лечь там в тень, около бани, и лежать, глядя в чистое небо, где тают все мысли и откуда вливается в душу сладкая спокойная пустота.

Ему так захотелось этого, что он должен был напомнить себе:

«Отец помер…»

Подошла Дарья и попросила:

— Николай Фаддеич, ты в клети ел, так ты скажи тётке Татьяне, что это ты, чтобы мне не отвечать!

— Она тут — не хозяйка, — сурово сказал Николай.

— Ты всё-таки скажи!

— Ладно.

Дарья ушла, а он, глядя вслед ей, думал:

«Не больно статна, да — сирота, вот что! А у Христины — мать, дядья — люди бедные, наянливы будут. Это надо обдумать. И ведь намекала она мне, чтобы я с батюшкой сам покончил — это верно, намекала! А коли у ней к одному человеку жалости нет, и другому тоже не хватит. Всё это надобно обдумать, подробно».

Он сгрёб ногами кучу земли, поглядел на неё — она показалась ему похожей на могильный холм, и он тотчас разровнял её.

«Если дать Степану денег взаймы на обзаведенье, на женитьбу — тогда он, пожалуй, иначе поведёт себя со мной».

Под поветью собрались за длинным столом девки, туда прошла тётка со знахаркой, Назаров проводил их озабоченным взглядом и сам себе ответил:

«Нет, не надо этого. Должник другом не бывает».

С нагретой земли двора поднимались одуряющие запахи, и среди них ясно различался вытекавший из окна запах мертвеца.

«Трудно будет мне! Станут говорить, что я хотел смерти отцу, нарочно доктора не звал, и к его грехам, на меня оставленным, этот прибавят ещё».

Ему стало горько думать о будущем, на глаза выкатились слёзы, и снова захотелось уйти куда-нибудь.

— Будилова надо известить, что помер отец-то! Вот те и долговечны мельники! Ошибся барин. Как бы и мне не ошибиться в чём.

Жара, сгущаясь, вызывала жажду, он облизал губы и крикнул:

— Дарья, дай квасу!

Там зашумели, несколько раз повторив торопливо и озабоченно:

— Квасу! Квасу просит!

Назаров внутренне усмехнулся, этот шум был приятен:

«Признали хозяином!»

Вышла Дарья с ковшом в руке, шла она не торопясь, вытянув руку и глядя в ковш — подошла и сказала ласково:

— Выпей на здоровье!

Он выпил, отдал ковш, внимательно оглянул её с ног до головы, как лошадь, и, кивнув головою, кратко бросил:

— Спасибо.

Освежённый, отодвинулся из-под окна, прислонился спиною к брёвнам избы и, закрыв утомлённые блеском солнца глаза, успокоенно подумал:

«Пёс с вами со всеми, проживу и один!»

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я