Мать (Горький Максим, 1906)

5

На третий день пришли к селу; мать спросила мужика, работавшего в поле, где дегтярный завод, и скоро они спустились по крутой лесной тропинке, – корни деревьев лежали на ней, как ступени, – на небольшую круглую поляну, засоренную углем и щепой, залитую дегтем.

– Вот и пришли! – беспокойно оглядываясь, сказала мать. У шалаша из жердей и ветвей, за столом из трех нестроганых досок, положенных на козлы, врытые в землю, сидели, обедая – Рыбин, весь черный, в расстегнутой на груди рубахе, Ефим и еще двое молодых парней. Рыбин первый заметил их и, приложив ладонь к глазам, молча ждал.

– Здравствуйте, братец Михаиле! – крикнула мать еще издали.

Он встал, не торопясь пошел встречу, узнав ее, остановился и, улыбаясь, погладил бороду темной рукой.

– Идем на богомолье! – говорила мать, подходя. – Дай, думаю, зайду, навещу брата! Вот моя подруга, Анной звать…

Гордясь своими выдумками, она искоса взглянула в лицо Софьи, серьезное и строгое.

– Здравствуй! – сказал Рыбин, сумрачно усмехаясь, потряс ее руку, поклонился Софье и продолжал: – Не ври, здесь не город, вранье не требуется! Все – свои люди…

Ефим, сидя за столом, зорко рассматривал странниц и что-то говорил товарищам жужжавшим голосом. Когда женщины подошли к столу, он встал и молча поклонился им, его товарищи сидели неподвижно, как бы не замечая гостей.

– Мы тут живем, как монахи! – сказал Рыбин, легонько ударяя Власову по плечу. – Никто не ходит к нам, хозяина в селе нет, хозяйку в больницу увезли, и я вроде управляющего. Садитесь-ка за стол. Чай, есть хотите? Ефим, достал бы молока!

Не торопясь, Ефим пошел в шалаш, странницы снимали с плеч котомки, один из парней, высокий и худой, встал из-за стола, помогая им, другой, коренастый и лохматый, задумчиво облокотясь на стол, смотрел на них, почесывая голову и тихо мурлыкая песню.

Тяжелый аромат дегтя сливался с душным запахом прелого листа и кружил голову.

– Вот этого звать Яков, – указывая на высокого парня, сказал Рыбин, – а тот – Игнатий. Ну, как сын твой?

– В тюрьме! – вздохнув, сказала мать.

– Опять в тюрьме? – воскликнул Рыбин. – Понравилось ему, однако…

Игнатий перестал петь, Яков взял палку из рук матери и сказал:

– Садись!..

– А что же вы? Садитесь! – пригласил Рыбин Софью. Она молча села на обрубок дерева, внимательно разглядывая Рыбина.

– Когда взяли? – спросил Рыбин, усаживаясь против матери, и, качнув головой, воскликнул: – Не везет тебе, Ниловна!

– Ничего! – сказала она.

– Ну? Привыкаешь?

– Не привыкаю, а вижу – нельзя без этого!

– Так! – сказал Рыбин. – Ну, рассказывай…

Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул водой и, налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать кончила свой краткий рассказ – все молчали с минуту, не глядя друг на друга. Игнат, сидя за столом, рисовал ногтем на досках какой-то узор, Ефим стоял сзади Рыбина, облокотясь на его плечо, Яков, прислонясь к стволу дерева, сложил на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья оглядывала мужиков…

– Да-а! – медленно и угрюмо протянул Рыбин. – Вот как, – открыто!..

– У нас бы, если такой парад устроить, – сказал Ефим и хмуро усмехнулся, – насмерть избили бы мужики!

– Изобьют! – подтвердил Игнат, кивнув головой. – Нет, я на фабрику уйду, там лучше…

– Судить, говоришь, будут Павла? – спросил Рыбин. – И что же, какое наказание, не слышала?

– Каторга или вечное поселение в Сибири… – тихо ответила она.

Трое парней все сразу посмотрели на нее, а Рыбин опустил голову и медленно спросил:

– А он, когда затевал это дело, знал, что ему грозит?

– Знал! – громко сказала Софья.

Все замолчали, не двигаясь, как бы застыв в одной холодной мысли.

– Так! – продолжал Рыбин сурово и важно. – Я тоже думаю, что знал. Не смерив – он не прыгает, человек серьезный. Вот, ребята, видали? Знал человек, что и штыком его ударить могут, и каторгой попотчуют, а – пошел. Мать на дороге ему ляг – перешагнул бы. Пошел бы, Ниловна, через тебя?

– Пошел бы! – вздрогнув, сказала мать и оглянулась, тяжело вздохнув. Софья молча погладила ее руку и, нахмурив брови, в упор посмотрела на Рыбина.

– Это – человек! – сказал он негромко и оглянул всех темными глазами. И снова шестеро людей молчали. Тонкие лучи солнца золотыми лентами висели в воздухе. Где-то убежденно каркала ворона. Мать осматривалась, расстроенная воспоминаниями о Первом мая, тоской о сыне, об Андрее. На маленькой, тесной поляне валялись бочки из-под дегтя, топырились выкорчеванные пни. Дубы и березы, густо теснясь вокруг поляны, незаметно надвигались на нее со всех сторон, и, связанные тишиной, неподвижные, они бросали на землю темные теплые тени.

Вдруг Яков отшатнулся от дерева, шагнул в сторону, остановился и, взмахнув головой, спросил сухо и громко:

– Это против таких нас с Ефимом поставят?

– А ты думаешь, против кого? – ответил Рыбин угрюмым вопросом. – Нас душат нашими же руками, в этом и фокус!

– Я все-таки пойду в солдаты! – негромко и упрямо заявил Ефим.

– Кто отговаривает? – воскликнул Игнат. – Иди!

И, в упор глядя на Ефима, усмехаясь, сказал:

– Только когда в меня стрелять будешь, цель в голову… не калечь, а сразу убивай!

– Слышал я это! – резко крикнул Ефим.

– Погоди, ребята! – заговорил Рыбин, оглядывая их, и поднял руку неторопливым движением. – Вот – женщина! – сказал он, указывая на мать. – Сын у нее, наверное, пропал теперь…

– Зачем ты это говоришь? – спросила мать, тоскливо и негромко.

– Надо! – ответил он угрюмо. – Надо, чтобы твои волосы не зря седели. Ну, что же, – убили ее этим? Ниловна, книжек принесла?

Мать взглянула на него и, помолчав, ответила:

– Принесла…

– Так! – сказал Рыбин, ударив ладонью по столу. – Я это сразу понял, как увидал тебя, – зачем тебе идти сюда, коли не для этого? Видали? Сына выбили из ряда – мать на его место встала!

Он, зловеще грозя рукой, матерно выругался.

Мать испугалась его крика, она смотрела на него и видела, что лицо Михаила резко изменилось – похудело, борода стала неровной, под нею чувствовались кости скул. На синеватых белках глаз явились тонкие красные жилки, как будто он долго не спал, нос у него стал хрящеватее, хищно загнулся. Раскрытый ворот пропитанной дегтем, когда-то красной, рубахи обнажал сухие ключицы, густую черную шерсть на груди, и во всей фигуре теперь было еще более мрачного, траурного. Сухой блеск воспаленных глаз освещал темное лицо огнем гнева. Софья, побледнев, молчала, не отрывая глаз от мужиков. Игнат покачивал головой, сощурив глаза, а Яков, снова стоя у шалаша, темными пальцами сердито отламывал кору жерди. Вдоль стола за спиной матери медленно шагал Ефим.

– Намедни, – продолжал Рыбин, – вызвал меня земский, – говорит мне: «Ты что, мерзавец, сказал священнику?» – «Почему я – мерзавец? Я зарабатываю хлеб свой горбом, я ничего худого против людей не сделал, – говорю, – вот!» Он заорал, ткнул мне в зубы… трое суток я сидел под арестом. Так говорите вы с народом! Так? Не жди прощенья, дьявол! Не я – другой, не тебе – детям твоим возместит обиду мою, – помни! Вспахали вы железными когтями груди народу, посеяли в них зло – не жди пощады, дьяволы наши! Вот.

Он был весь налит кипящей злобой, и в голосе его вздрагивали звуки, пугавшие мать.

– А что я сказал попу? – продолжал он спокойнее. – После схода в селе сидит он с мужиками на улице и рассказывает им, что, дескать, люди – стадо, для них всегда пастуха надо, – так! А я пошутил: «Как назначат в лесу воеводой лису, пера будет много, а птицы – нет!» Он покосился на меня, заговорил насчет того, что, мол, терпеть надо народу и богу молиться, чтобы он силу дал для терпенья. А я сказал – что, мол, народ молится много, да, видно, время нет у бога, – не слышит! Вот. Он привязался ко мне – какими молитвами я молюсь? Я говорю – одной всю жизнь, как и весь народ: «Господи, научи таскать барам кирпичи, есть каменья, выплевывать поленья!» Он мне и договорить не дал. Вы – барыня? – вдруг оборвав рассказ, спросил Рыбин Софью.

– Почему я барыня? – быстро спросила она его, вздрогнув от неожиданности.

– Почему! – усмехнулся Рыбин. – Такая судьба, с тем родились! Вот. Думаете – ситцевым платочком дворянский грех можно скрыть от людей? Мы узнаем попа и в рогоже. Вы вот локоть в мокро на столе положили – вздрогнули, сморщились. И спина у вас прямая для рабочего чело- века…

Боясь, что он обидит Софью своим тяжелым голосом, усмешкой и словами, мать торопливо и строго заговорила:

– Она моя подруга, Михаиле Иваныч, она – хороший человек, – в этом деле седые волосы нажила. Ты – не очень…

Рыбин тяжело вздохнул.

– Разве я говорю обидное?

Софья, взглянув на него, сухо спросила:

– Вы что-то хотели сказать мне?

– Я? Да! Вот тут недавно человек явился новый, двоюродный брат Якову, больной он, в чахотке. Позвать его – можно?

– Что же, позовите! – ответила Софья. Рыбин взглянул на нее, прищурив глаза, и, понизив голос, сказал:

– Ефим, ты бы пошел к нему, – скажи, чтобы к ночи он явился, – вот.

Ефим надел картуз и молча, ни на кого не глядя, не торопясь, скрылся в лесу. Рыбин кивнул головой вслед ему, глухо говоря:

– Мучается! Ему идти в солдаты, – ему и вот Якову. Яков просто говорит: «Не могу», а тот тоже не может, а хочет идти… Думает – можно солдат потревожить. Я полагаю – стены лбом не прошибешь… Вот они – штыки в руку и пошли. Да-а, мучается! А Игнатий бередит ему сердце, – напрасно!

– Вовсе не напрасно! – хмуро сказал Игнат, не глядя на Рыбина. – Его там обработают, начнет палить не хуже других…

– Едва ли! – задумчиво отозвался Рыбин. – Но, конечно, лучше бежать от этого. Россия велика – где найдешь? Паспортишко достал и ходи по деревням…

– Я так и сделаю! – заметил Игнат, постукивая себе щепой по ноге. – Уж как решились идти против – иди прямо!

Разговор оборвался. Заботливо кружились пчелы и осы, звеня в тишине и оттеняя ее. Чирикали птицы, и где-то далеко звучала песня, плутая по полям. Помолчав, Рыбин сказал:

– Ну, – нам работать надо… Вы, может, отдохнете? Там, в шалаше, нары есть. Набери-ка им листа сухого, Яков… А ты, мать, давай книги…

Мать и Софья начали развязывать котомки. Рыбин наклонился над ними и, довольный, говорил:

– Немало принесли, – ишь ты! Давно в этих делах, – как вас звать-то? – обратился он к Софье.

– Анна Ивановна! – ответила она. – Двенадцать лет… А что?

– Ничего. В тюрьме бывали, чай?

– Бывала…

– Видишь? – негромко и с упреком сказала мать. – А ты грубое говорил при ней…

Он помолчал и, забрав в руки кучу книг, сказал, оскалив зубы:

– Вы на меня не обижайтесь! Мужику с барином как смоле с водой, – трудно вместе, отскакивает!

– Я не барыня, а человек! – возразила Софья, мягко усмехаясь.

– И это может быть! – отозвался Рыбин. – Говорят, будто собака раньше волком была. Пойду, спрячу это.

Игнат и Яков подошли к нему, протянув руки.

– Дай-ка нам! – сказал Игнат.

– Все одинаковы? – спросил Рыбин Софью.

– Разные. Тут газета есть…

– О?

Они трое поспешно ушли в шалаш.

– Горит мужик! – тихонько сказала мать, проводив их задумчивым взглядом.

– Да, – тихо отозвалась Софья. – Никогда я еще не видала такого лица, как у него, – великомученик какой-то! Пойдем и мы туда, мне хочется взглянуть на них…

– Вы на него не сердитесь, что суров он… – тихонько попросила мать.

Софья усмехнулась.

– Какая вы славная, Ниловна…

Когда они встали в дверях, Игнат поднял голову, мельком взглянул на них и, запустив пальцы в кудрявые волосы, наклонился над газетой, лежавшей на коленях у него; Рыбин, стоя, поймал на бумагу солнечный луч, проникший в шалаш сквозь щель в крыше, и, двигая газету под лучом, читал, шевеля губами; Яков, стоя на коленях, навалился на край нар грудью и тоже читал.

Мать, пройдя в угол шалаша, села там, а Софья, обняв ее за плечи, молча наблюдала.

– Дядя Михаиле, ругают нас, мужиков! – вполголоса сказал Яков, не оборачиваясь. Рыбин обернулся, взглянул на него и ответил усмехаясь:

– Любя!

Игнат потянул в себя воздух, поднял голову и, закрыв глаза, молвил:

– Написано тут – «крестьянин перестал быть человеком», – конечно, перестал!

По его простому, открытому лицу скользнула тень обиды.

– На-ко, поди, надень мою шкуру, повертись в ней, я погляжу, чем ты будешь, – умник!

– Я лягу! – тихонько сказала мать Софье. – Устала все-таки немного, и голова кружится от запаха. А вы?

– Не хочу.

Мать протянулась на нарах и задремала. Софья сидела над нею, наблюдая за читающими, и, когда оса или шмель кружились над лицом матери, она заботливо отгоняла их прочь. Мать видела это полузакрытыми глазами, и ей была приятна забота Софьи.

Подошел Рыбин и спросил гулким шепотом:

– Спит?

– Да.

Он помолчал, пристально посмотрел в лицо матери, вздохнул и тихо заговорил:

– Она, может, первая, которая пошла за сыном его дорогой, первая!

– Не будем ей мешать, уйдемте! – предложила Софья.

– Да, нам работать надо. Поговорить хотелось бы, да уж до вечера! Идем, ребята…

Они ушли все трое, оставив Софью у шалаша. А мать подумала:

«Ну, ничего, слава богу! Подружились…»

И спокойно уснула, вдыхая пряный запах леса и дегтя.

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я