Православная духовность: перезагрузка. Наброски внутренней реформы

протоиерей Вячеслав Рубский, 2021

Возможна ли перезагрузка для православного человека, живущего под покровом традиции, наученного правильному опыту богопознания? Возможна или нет, она необходима, считает священник, философ и психолог Вячеслав Рубский. Повторение старинных формул и практик все дальше отходит от насущной реальности, устаревают и мехи, в которых когда-то было влито молодое вино. Чтобы жить живой духовной жизнью, нужно перезагружаться – рождаться заново на каждом новом этапе, идти дальше, видеть мир свежим взглядом. Бог ждет от нас, чтобы мы были начеку, искали Его повсюду и жаждали личной встречи с Ним. В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

Оглавление

Из серии: Молодое вино

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Православная духовность: перезагрузка. Наброски внутренней реформы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Вера, Бог и человек

Вера как Встреча

Вера — это Бог меня коснулся и я живу с Ним / в Нем. Для меня это важнее, чем кто и что о Нем писал. А если опять хвататься за написанное, что толку с того, что Бог меня коснулся? Я поменяю один священный свиток на другой.

Любой формат нашей жизни преходящ, человеку каждый раз нужно рождаться заново. Каждая ступень веры верна, замечательна, необходима, но с нее необходимо шагнуть дальше. И не потому, что человек стоит во лжи — перестав рождаться заново, он попросту умирает. За год-два становится частью социума, начинает относиться ко всему так, как относятся все, — и нет человека. Что же такое «рождаться заново»? Это значит, взглянуть на мир свободным, свежим взглядом, свежееретическим так сказать. Так смотрел на мир Христос и тоже казался еретиком, почему Никодим и приходил к Нему ночью.

Каждый из нас должен постоянно «перезагружаться». Каким образом это делать? Первый путь — апостольский. Просто живи, смотри на Бога повнимательнее, и Он проявит Себя. И каждый раз, когда Он творит что-нибудь неожиданное, лучше воспринимать это как адресованное лично мне.

Не все такие внимательные и преданные, как святые апостолы. Есть второй путь — Никодима, путь вопрошания. Вот у нас в православии имеются молитвы хвалебные, просительные, покаянные, но совершенно утеряны молитвы вопрошательные, в которых Богу задается вопрос. Мы знаем, что вопрос не менее важен, чем ответ, и само вопрошание стоит того, чтобы быть произнесенным. Если мы спросим что-либо у Бога, то получим ответ — как Павел, спросивший: «Зачем мне это жало в плоть?» (ср. 2 Кор. 12: 7), или как Никодим.

Путь Никодима еще и в том, чтобы идти в эту непроглядную, беспросветную ночь, окунаться в неведомость нашего опыта, рисковать своей духовной жизнью. Никодим — учитель, раввин, уважаемый человек — рискнул благополучием своей духовной жизни, богатым духовным опытом и знаниями. И, естественно, получил наставление о перезагрузке.

Когда мы спрашиваем Бога, то должны быть внимательны и готовы к любому ответу. Тогда каждые полтора-два года у нас гарантированно будет эта самая перезагрузка. Мы по-новому посмотрим и на православный храм, и на богослужение, и на нашу душу, на нашу личность, и на Божью личность, и на все остальное. Много раз люди должны переосмысливать то, что имеют, иначе они не смогут жить с тем, с чем приходится жить.

Вот супруги смотрят друг на друга, и им приятно. Но проходит десять лет, они смотрят и думают: «Что это я вижу перед собой? Не то, что было десять лет назад, а гораздо хуже». Потому что не было перезагрузки, люди не увидели друг друга заново. У них накопилось возмущение, претензии и аргументы, не всегда правильные. Если мы не учимся смотреть друг на друга, на мир, на Бога по-новому, мы не годимся в христиане.

История с Никодимом относится и к нам. Этот человек был достоин услышать слово истины. А истина заключается в том, что нельзя оставаться на одном месте, нужно постоянно рисковать. Многие наши святые были в конфликте с церковными лидерами. Василия Великого чуть не посадили в тюрьму, Григория Богослова сослали, как сейчас говорят, в село, Иоанна Златоуста практически убили ссылкой, Афанасий пять раз сидел в тюрьме, Григорий Палама был отлучен от Церкви, Максим Грек 25 лет провел в тюрьме… Многим они казались выродками, более того, такими они казались самим себе, что и выражали в своих молитвах. Они не знали, во что выльется их вопрошание, их экспериментаторство в духовной жизни. Но без него православие невозможно — только какая-то стандартизованная религия, а любой стандарт в этой сфере склоняется к язычеству, к жречеству.

Как же далек был от жрецов Христос! Когда-то Его Мать и нареченный отец принесли в честь Его рождения двух голубок в Иерусалимский храм. Он вырос и опрокинул столы с голубками, Он как-то слишком радикально относился к этим жертвам. Есть много и других примеров, когда Христос не просто проповедовал перезагрузку, но Сам переосмысливал меняющуюся жизнь. Радость у Него может сменяться разочарованием; вот мы читаем: благодарю Тебя, Отче, что ты утаил это от мудрых и разумных и открыл то младенцам (Мф. 11: 25). А далее Он говорит этим младенцам: теперь веруете? Вот, наступает час, и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного (Ин. 16: 31-32). Есть места в Евангелии, где мы видим, что Христос по-разному относится к одним и тем же вещам, и не потому, что один взгляд истинный, а другой — ложный. Нельзя застывать, иначе мы не будем готовы к встрече с Богом, Который дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа (Ин. 3: 8). Он может повеять с той стороны, которая для нас табуирована, как для древних иудеев I века… При всем желании зацементировать истину и поймать Бога, как золотую рыбку, себе в подчинение, мы не знаем, с какой стороны будет дуть ветер, как не знаем и что Бог сделает завтра. При таком взгляде на Бога нелегко отличить ложь от истины. Только ты наладил духовный парус с одной стороны — Он подует с другой или сразу со всех сторон, как бывает иногда. Бог ждет от нас, чтобы мы были начеку, не думали, что уже точно выяснили — Бог там или здесь. Православные, как пеленгатор, должны постоянно ощупывать весь мир, чтобы увидеть Бога.

Апостол Иоанн Богослов, облокотившись на Иисуса на Тайной Вечери, спрашивает: «Господи, кто есть предающий Тебя?» (см. Ин. 13: 25). А потом в послании читаем: Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем (1 Ин. 4: 16). Все эти вопросы: кто именно предатель? что с ним сделать? что есть чудеса? Божий Он сын или нет? и т. д. — угасают рядом с более поздним и зрелым тезисом апостола. Мы видим другого Иоанна — не возлюбленного ученика конца или середины Евангелия, тем более не Иоанна начала Евангелия, где его вместе с братом Христос назвал «сынами грома» (так себе партийная кличка, дескать, жесткие они были мужчины в начале своего христианского пути). Но Иоанн прошел по этому пути не как верный работник, преданный партийной линии, а как живой человек, постоянно обновляя свое видение Бога.

Поэтому мы видим в Евангелии, что апостолы уверовали не один раз, а несколько, в последний — Петр и Иоанн снова уверовали уже после Воскресения (Ин. 20: 8). И мы тоже можем принимать Бога последовательно много раз. Сначала мы уверовали в то, что там в небесах Кто-то есть. Потом — что Бог лично на меня смотрит и ко мне имеет отношение. Позже уверовали, что Он со мной не судится, не считается, как мелочный человек, а благодушно принимает меня в Свое сердце. И наконец осознали — Бог сделал меня таким, что я могу принять себя и другого человека. Он мне открыл этот акт как наш общий, синергийный, открыл мне метафизику принятия другого Самим Собой.

Оно-вера

Вера в православие как в некое оно не есть вера во Христа. Благодатный огонь, даже если бы он и сходил с неба, никак не может о чем-либо свидетельствовать; это чудо — оно, с ним нельзя соприкоснуться личностями. Вера в правильность Писания, догматов и т. п. не есть вера в Распятого. Писания правильны — их пророчества исполняются близко к тексту, а Распятый — неправилен, Он не явил силу по пророчествам, не отмстил обидчикам, не навел порядок ни в Израиле, ни у нас.

Предание — оно, а Бог — Личность. Вот почему вера в оно — священство, сакральное, чудесное и экстазы — не говорит мне ничего про мою веру во Христа. Я верю в Бога и по сравнению с Ним не верю ни в философию, ни в богословие, ни в Писание, ни в милые предания. Это все было и представляет собою потрясающее царство слов, но это не Он. Это только рядом, только возле.

Проповедь православия других

В значительном большинстве случаев проповедь с амвона произносится священником не как собственная мысль, личное восприятие и озарение. Это «по умолчанию» считалось бы тщеславной отсебятиной. Проповеди звучат от лица самого «православия». Но такое православие не может быть истинным, так как у него нет лица, оно обезличено.

Наполнение проповедей цитатами святых отцов и Писания есть, по сути, боязливое прятанье своего «я», которое единственно и могло бы о чем-то свидетельствовать. Отсюда и невовлеченность прихожан в учение Церкви: пастыри убедили их, что православие не может исходить от стоящего рядом. Православие подается как нечто, исходящее от святых отцов и Вселенских соборов, словно бы не было свободы в творчестве отцов или в восприятии Соборов. Таким образом, живая правда Бога подается как музейный артефакт, так как является перед слушателем неподвижной, мертвой, как идол, законченной, отыгравшей песней. Если правда не требует домысливания, допевания, некоего гадательного постижения ее глубины, то ее исчерпанность есть мертвость. Истина есть Жизнь, истинная догма, принимаемая как обязанность, есть ложь.

Человек не может проповедовать «православие» как чистый концепт. Будь православие только богословской системой, это было бы справедливо, но его не существует без Воплощения! Правильно было бы сказать: православие имеет богословскую и философскую системы, но к ним не сводится, а ими лишь изъясняется.

Если бы православие было духовным опытом одних лишь святых отцов, это оставалось бы их делом, а не моим. Проповедник не может проповедовать только чужое, даже если оно прекрасно, так как в этом есть фальшь. Православие есть причастность Богу, поэтому проповедовать можно только себя, как видимую часть этой причастности. Неслучайно Христос проповедовал Себя, а не некое правильное учение. Не потому только, что Он — Бог, но и потому, что это единственно реальная проповедь.

Вы — свет мира (Мф. 5: 14). Нам трудно повторить за Учителем: да, я — свет миру! Мы предпочитаем прятаться за лики святых: «Нет, не я, другой, вон те святые из иконостаса, а я не свет и не соль!» Проповедовать «не как книжники» и есть проповедовать себя во Христе, не приписывая свое сияние своим добродетелям. Благодатию Божиею есмь то, что есмь; и благодать Его во мне не была тщетна, но я более всех их потрудился: не я, впрочем, а благодать Божия, которая со мною (1 Кор. 15: 10).

Христианство и разочарование

Христианство может быть принято как добрая сказка и местами похоже на нее. В таком приятии всячески избегают скептицизма, иначе сказке конец. Есть много умных людей, не допускающих в область веры критическое мышление, несовместимое для них с религией. Но взрослое христианство, не боящееся увидеть абсурд и бессмысленность как повседневности, так и всех идеологий, — по ту сторону скептицизма.

Если кто принял христианство по наивности, а теперь боится «потерять веру», то, чтобы изгнать этот страх и быть более стойким в христианстве, понадобится пройти через предельный скепсис. А для светлых и чистых душ атеистов остается почти детская вера в «путь добра», «справедливость», «человечность», «так нельзя» и «здравый смысл». Умные биологи и астрономы после убедительных лекций о том, что Вселенная представляет собой несколько видов энергии и флуктуацию квантовых полей, а человек есть белковая масса с набором нейронов, искренне проповедуют смысл и высокие человеческие ценности.

Только внятно осознающий условность всех ценностей и мнений может веровать в Бога устойчиво. В противном случае его вера в «путь добра», «справедливость» и т. п. заставит Бога вращаться вокруг этих идолов и служить им: Он будет принят только в меру соответствия им.

Достоевский отмечал, что путь нигилизма начинается с разочарования в чем-либо одном и, как кажется, в малом, незначительном. Но, разочаровавшись в одной жизненной установке, человек понимает, что и другие позиции его мировоззрения нестабильны. «Обжегшись на молоке, дуют на воду». Поэтому опыт разочарования предельно важен: он может, испугав, остановить всякое самопознание, а может быть и конструктивным началом пробуждения. «Сомневаюсь, следовательно, существую», — говорил Августин.

В то же время разочарование может зациклиться на себе, превратиться в страсть, питающую и услаждающую саму себя. Разочарованный мнит себя переходящим в более высокую стадию восприятия мира — это скрытое романтическое самолюбование. Скорее всего, он стоит на месте и остался тем же. Вот почему я говорю, что разочароваться надо не только в пьянящем очаровании, но и в разочаровании — оно пьянит не меньше.

Знаменитый «философ подозрения» XIX века имел сходную мысль (из посмертного): «Друг, все, что ты любил, разочаровало тебя: разочарование стало вконец твоей привычкой, и твоя последняя любовь, которую ты называешь любовью к „истине“, есть, должно быть, как раз любовь — к разочарованию» (Ницше. Злая мудрость. § 20) — образец зацикленности на разочаровании. Я пытаюсь оградить христиан от этой ямы. Скоро наступит — и уже наступает — пора больших и малых разочарований в церковном стане. И многие окажутся недостаточно циничны, недостаточно мизантропичны, чтобы перешагнуть тонкое обаяние разочарованных чувств.

Романтическое представление о себе вырыло яму церковно наивным, и она заполнится церковно разочарованными. Чтобы пережить надвигающуюся бурю разочарований больших и малых, нужно быть подле того, кто любит Бога, ценит богословие, психологию, философию, герменевтику и т. д., но уже сейчас не верит в них, считая словоблудием по Фрейду: удовольствием носить на языке вожделенный предмет как форму обладания. Ибо так называемое разочарование в Боге и Церкви чаще всего есть разочарование в способности этих объектов гарантировать истину. Если изначально считать ролью гуманитарных наук интеллектуальное самоудовлетворение, то их падение и восстание будет равно занимательным действом для христианина.

Любовь к Богу должна базироваться на многих вещах. Но мне представляются главными две фундаментальные основы: откровение Встречи, или Соприкосновения, с Богом и спокойное недоверие ко всем формам Его презентации в мире. Если нет первого и второго, то нет и начала христианства, а только святая вера в Деда Мороза по имени Иисус, Аллах, Вишну, Даждьбог и т. п.

Вера и антиклерикализм

Как элемент спокойного недоверия и часть православной керигмы (проповеди) сегодня был бы полезен трезвый антиклерикализм. Неслучайно Сам Спаситель уделил этому яркую долю Своей проповеди (Мф. 23). Не то чтобы фарисеи были в тот век особенно плохи, оно так всегда и везде. Как народ отличается от своих депутатов, так и Бога нужно отличать от Его делегатов. Таким образом, чтобы благовествовать красоту Бога, священник должен быть отчасти и антиклерикалом.

Развитие культуры самокритики есть неоцененный признак взросления Церкви. Подвижники древности не раз подчеркивали и демонстрировали готовность стоять на перекрестье самых неприветливых отзывов. Терпеть мало — надо слышать, анализировать, просчитывать ситуацию с точки зрения оппонента.

Большинство ревнителей православия, к сожалению, все еще продолжают бессознательно выказывать недоверие к истине, боязливо табуируя позицию антиклерикализма даже в среде клириков. «Лично духовенство, я думаю, прекрасно. Но именно в золотящихся одеждах его, иконообразное — оно ужасно, потому что непоправимо, неисправимо, нераскаянно», — писал В. В. Розанов (О священстве, о древних и новых жертвах). Отношение к церковности как священной корове оказывает медвежью услугу проповеди православия. Отсутствие открытости и запрет на антиклерикальность порождают ее закрытую форму. Если говорить о перспективах развития в XXI веке, то это стратегическая ошибка.

Пример Христа и пророков свидетельствует, что святость и открытое противостояние устоявшейся церковности и народному благочестию не исключают друг друга. Святость веры не менее зорка, чем скепсис материализма. Поэтому прерогатива свободных критических высказываний в адрес «всего святого» не должна быть беспечно отдана агностикам и атеистам.

Одиозный образ клирика вызывал здоровую критику не только со стороны оппонентов Церкви, но и ее святых. Из дневников праведного Иоанна Кронштадтского: «Но кто будет верить чувству наших собратий — отцов протоиереев? Все основано у них на одном интересе, на деньгах, и за деньги готовы они продать 100 раз брата своего: ни в грош тебя не ставят. Бог да судит им. Нас иногда ни в грош не ставят потому, что и мы не ставим в грош, не уважаем тех, которые нас не уважают. Большею частью это бывает между братиею по служению. И, увы, между духовною братиею; а между духовною братиею наибольше бывает вражда из-за денег. Деньги, деньги мутят тех, которые должны бы зреть непрестанно горе и жить во взаимной любви — в смирении и незлобии, в терпении и долготерпении». Ницше называл священство — «Божьи индюки» (Антихристианин. § 13), это обидно; но у святителя Григория Богослова зоопарк еще более нелестный, о собратьях епископах он писал: «Ты можешь довериться льву, леопард может стать ручным, и даже змея, возможно, побежит от тебя, хотя ты и боишься ее; но одного остерегайся — дурных епископов, не смущаясь при этом достоинством их престола… Злополучные, презренные игральные кости жизни; двусмысленные в делах веры; почитающие законы временной выгоды, а не законы божественные. Их слова, подобно гибким ветвям, колеблются вперед и назад. Они — соблазн для женщин; они — отрава, приятная на вкус; они — львы по отношению к более слабым, но псы по отношению к власть имущим; Они — хищники с прекрасным чутьем на всякое угощение. Они истирают пороги дверей власть имущих, но не пороги мудрых; они думают только о своей выгоде, но не об общественной пользе, чтобы творить зло своим ближним» (О себе самом и о епископах).

Цитат святых могло быть и больше. Древними на эту тему сказано немало, а я говорю вам: любите попов ваших, благословляйте благословляющих вас, добро творите по воскресеньям не всегда видящим вас, деньгу давайте, не ожидая ничего! И будете сынами Всевышнего; ибо Он благ к попам неблагодарным и злым ☺ (аллюзия на Лк. 6: 35).

Вера и традиционализм

Насколько православие аутентично? Аутентичность — старое условие истинности, мшистый идол, мостящийся на место Христа. Чтобы ему поклониться, Церковь должна походить на свое прошлое, повторять свои тексты, озираться на старые страхи, побеждать мертвых оппонентов и торжествовать древние победы («торжество православия» по поводу иконопочитания).

Думаю, если бы в одночасье забылись все тексты, Церковь не утеряла бы своей аутентичности: она бы невольно воспроизвела их в другой форме, с другими акцентами, но с тою же целью.

Структурно всякая проповедь состоит из идейной антитезы (инвективы, диатрибы), новизны и цели самого высказывания. Антитеза — то, против чего утверждается идея, может меняться и обязательно изменится. Новизна также должна меняться, ведь люди любят новое. А цель высказывания всегда тождественна себе, ее-то единственно и исповедуем. Так, например, аверроизм в истории не равен Аристотелю и даже аристотелиз-му, а неоплатонизм не то же, что Платон, — но без этих поздних философских течений мы едва ли знали бы об античных философах. Вывод: чтобы нести христианскую весть, ее нужно переосмыслить. Да, она перестает быть вполне аутентичной, но иначе невозможно передавать ее всей душой. Диалог Великого Инквизитора со Христом у Достоевского есть гениальная иллюстрация и, если угодно, апология этой неизбежности. Неверен вердикт Лютера: «исказили — значит предали», нет, искажали — значит передавали!

Православный философ и богослов Христос Яннарас так оценивает соотношение традиционализма и духовности: «Люди стараются утвердить себя посредством своих индивидуальных добродетелей… На этом пути они превращают благовестие Церкви — иногда Писание, иногда Предание, а иногда и их вместе — в объективный „авторитет“, из которого они черпают метафизические и нравственные истины, которые подпитывают их эгоцентрическую самоуверенность. Они делают из Церкви „религию“, превращая ее в институцию, обеспеченную бюрократией, которая управляет верой так, как будто вера — это идеология. Авторитет институции и вес, присущий идеологии, гарантируют правильность индивидуального выбора „веры“… Евхаристия перестает быть осуществлением евангельского способа существования, явлением истинной жизни и превращается в индивидуальную обязанность участвовать в общей молитве. Догмат, выражающий общий церковный опыт, превращается в автономное идеологическое содержание, в рационалистический дисциплинарный кодекс, защищающий индивида от незнания и ошибок. Богословие подчиняется приоритету метода, превращаясь в построенную на доказательствах „науку“, предлагающую интеллектуально несомненные факты. Аскеза верных — акт и практика участия в динамике отношений, составляющих Церковь, — кодифицируется как правила закона и принципы индивидуальной нравственности. Таким образом, предание, вместо того чтобы быть передачей и восприятием живого опыта, превращается в собрание окаменелых формул „православия“ (ортодоксии), питающих индивидуальную самодостаточность, преданную мертвым схемам» (Подлинность православного традиционализма. § 3).

Вера и риск

Школьное богословие делит Откровение на «естественное» и «сверхъестественное». Писалось это в эпоху цветения позитивизма как нового направления методологии науки (позитивизм признает единственным источником истинного знания материально-чувственные данные). Православные бессознательно подыграли,откопав в предании вышеуказанные деления Откровения. Под «естественным» Откровением понималось умозаключение на основе проверяемых наблюдений (над природой и человеком); «сверхъестественное» — когда Бог обращается к человеку непосредственно. Каким же видом Откровения рождена христианская религия?

Аврам был девяноста девяти лет, и Господь явился Авраму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен (Быт. 17: 1); И сказал Господь Моисею: взойди ко мне на гору (Исх. 24: 12). В Новом Завете: Дух сказал Филиппу: подойди и пристань к сей колеснице (Деян. 8: 29). Между тем, как Петр размышлял о видении, Дух сказал ему: вот, три человека ищут тебя (Деян. 10: 19); Дух сказал мне, чтобы я шел с ними, нимало не сомневаясь (Деян. 11: 12) и т. п. Здесь действующим лицом является Бог, и Он действует, вполне удовлетворяя позитивистским требованиям. Дух сказал, потом дал дар чудотворения, развел в стороны море — это и есть поле чувственного восприятия мира: все внятно, наблюдаемо и даже опасно. Если бы материалисты XIX века присутствовали при веренице мощнейших чудес Ветхого Завета, они бы перестали быть атеистами, а позитивистами — нет.

Но если в современных реалиях мы не видим библейских чудес с поглощением недрами земли Дафана и Авирона (Чис. 16: 32), воскрешением мертвых и т. д., то атеизму, обосновывающему себя позитивистски, остается только резюмировать: Бога нет, ибо мне на ухо Он ничего не шепчет, хороших людей чудесно не исцеляет, а плохих чудесно не закапывает. Тогда вера ринется доказывать, что Бог не «во гласе трубне», а глубоко в душе, очень глубоко, тем самым отрицая подлинную основу катехизисного христианства — «сверхъестественное Откровение».

Мы давно боимся собственного духовного опыта. Запуганность «прелестью» ввергает нас в противоположную крайность — позитивизм в духовной жизни. Сегодня фраза «мне Бог сказал…» вызовет усмешку прежде всего у православных. Обилие же подобных фраз в Писании мы, по позитивистскому истолкованию, приписали чуть ли не звуковому эффекту. Нам кажется странным, когда личное озарение Петра или Павла сами они в Писании прямо называют гласом Божиим. И если не Бог водил зубилом по каменным скрижалям, то Декалог почти теряет истинность в глазах недоверчивых к духовному опыту верующих: неужели это личные догадки Моисея, сорок дней сочинявшего заповеди на вершине Синая? «Нет», — ответят верующие позитивисты. «Только так и возможно», — скажут верующие интуитивисты.

Безусловно, опасность «слева» — со стороны всеотрицающего нигилизма — есть, но почему мы не видим симметричной опасности «справа» — со стороны материалистического понимания библейской истории? Преподобный Дорофей пишет: «Я не видел большего безумия, чем монах, доверяющий своим чувствам» — но сам советует послушание старцу, доверяющему своим чувствам. Нам никуда не деться от рискованного доверия своим религиозным чувствам. Светлые попытки спрятаться за Писанием или корпусом святых отцов не избавляют от необходимости распознавать «что это было?». И вслед за гласом Бога, ищущего Своего Адама, спросить: «Господи, это Ты?»

Мы стоим перед необходимостью признать интуитивность познания всех видов Откровения Божия и вместе с тем его подлинность, явленную в Писании и у святых отцов. В качестве примера древнего отношения к интуитивному откровению приведу фрагмент из «Древнего патерика»: к авве Силуану пришли три отца, желая видеть отшельников в кельях, и, не увидев одного из них, посетовали об этом. «Как скоро ушли отцы, авва Силуан, рассуждая сам с собою о случившемся, идет к этому брату и говорит ему: „Ты знаешь, что я кроме субботы и воскресения не выхожу из кельи, но ныне вышел я среди седмицы, ибо Бог мой послал меня к тебе“». Юродивый инок открыл старцу свой подвиг, на что авва Силуан сказал: «Поистине приходившие отцы были святые ангелы, желавшие объявить добродетель брата, ибо в пришествие их произошла во мне великая радость и веселие духовное» (8. 31). В этом рассказе мы видим, что осознание гласа Божия и явления ангелов происходило не эмпирически, а вполне интуитивно, то есть как вариант личной интерпретации.

Вера, верования и аргументы

Главным оппонентом веры является не атеизм, а квазирелигиозные связки, оказывающие медвежью услугу религиозной вере. Они возникают как дополнительный аргумент, потом выступают уже как неотъемлемая часть веры и начинают заведовать вопросом: существует ли Бог?

Например, в XIX веке был расшифрован эпос о Гильгамеше, в котором есть повествование о потопе, очень напоминающее библейское. В викторианской Англии это стало сильным аргументом против веры, религиозные британцы пережили нервный шок. Сейчас это повествование — аргумент в пользу историчности Библии.

Для многих открытия либеральных христианских текстологов об авторстве Торы были ударом по авторитету Библии, то есть веры. Сегодня для нас по разным причинам все равно, кто именно записал Пятикнижие. То же можно сказать и о библейской критике в целом, и о креационизме и эволюционизме.

В начале XX века большевики, чтобы опровергнуть идею нетления мощей, нарочито открывали мощи и находили их истлевшими. Для дореволюционных православных это был весьма действенный аргумент против Бога. К концу XX века оказалась поколеблена вера в подлинность так называемого пятого Евангелия — Туринской плащаницы. К тому времени православные и католики в целом уже были готовы к очередному провалу «неопровержимых свидетельств», тем не менее это стало очередным суровым испытанием веры.

Такими же потрясениями явились и проясненный в XX веке догматический дрейф христианства, нерешенность теодицеи — проблемы доброго Божества в мире зла, неопределенность соотношения науки и веры… В начале XXI века православные были обуреваемы вопросами ИНН, богослужебного языка, церковного календаря и надежного индикатора православия — чудесного схождения «Благодатного огня».

Безусловно, всех этих смятений веры могло не быть, имей наша вера своим фундаментом Бога, а не искусственные конструкции, изображающие присутствие/ бытие Бога для не имеющих уши слышать Его Самого.

Вера внутри и вера вовне

Потеря веры и ее фанатичность есть вещи одного порядка. Фанатизм всегда прост, очевиден для носителя, горяч по своему настроению. Достигается это за счет отрицания сложности жизни и неоднородности человечества. Когда религиозный фанатизм проявляет решительную любовь и заботу, мы имеем дело не с любовью к человеку, а с любовью к концепции. К этому приближается и любовь к образу Божию в человеке или любовь к ближнему в модели, где ближний — неопознанный Христос (нередкий тип изображения Иисуса Христа в мировой литературе).

Полноценная утеря веры с точки зрения духовной практики есть восприятие Бога как священной абстракции. Он перестает быть личным «Ты», данным субъекту в переживании, и превращается в возвышенное понятие типа «гармонии», «величия» и т. п., ради которых можно умереть и убить. Природа выветривания Бога полностью аналогична забыванию близких: когда мы долго не видимся с человеком, его образ постепенно размывается и сокращается до нескольких характерных черт.

Во внутреннем пространстве человеческой души, причастной Богу, фанатизм и атеизм есть явления внешнего порядка, то есть нечто «для других». Экзистенциальная, подлинная вера в этом контексте есть созерцание Бога в хаосе себя и мира, она раскрывается в своей готовности к восприятию непредсказуемого Бога (ср. образ ветра в Ин. 3: 8).

Здесь было бы уместно привести несколько свидетельств о вере мыслителей экзистенциального направления. Например, для датского мыслителя Сёрена Кьеркегора вера есть стремление к несхватываемому Богу. Философ определяет экзистенцию как «бытие-между»: человеческое существование имеет промежуточный характер между отчаянием бессмыслицы и прыжком веры за грань абсурда. Прыжок веры принимает бессмысленность мира, отходя от комфорта авторитетных догм. Остается только Бог и отраженное в Его глазах человечество.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Молодое вино

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Православная духовность: перезагрузка. Наброски внутренней реформы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я