Эхо
Юрий Сбитнев, 2018

Что знали эвенки о Тунгусском чуде? О чём их не расспросили многочисленные исследователи? И что они рассказали автору, который с уважением отнёсся к их откровениям? В повести «Эхо» он приоткрыл завесу над тайной, которую они знали… Во второй повести книги автор также обращается к неразгаданной тайне столетия. Но главная разгадка Тунгусского феномена, объяснённая эвенками, «интеллигентами тайги», этим древним народом, пришедшим из неолита, – в новой книге «Тунгусское диво», которая ещё будет опубликована.

Оглавление

  • Эхо

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Эхо предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Эхо

Глава I

Что происходит в мире, когда мороз приближается к условной отметке минус шестьдесят?

Условной потому, что в падении ртутного столбика есть предел, за которым начинаются вовсе другие измерения, нежели те, к которым мы привыкли. Я знаю это наверное, я испытал это…

Хавоки Угу предупредил: дальше идти нельзя.

Ганалчи ничего не сказал об этом. Он остановил оленей, неторопливо обломал с их ноздрей лед; полуобнял каждого, низко наклоняясь своим лицом к их закуржавленным лицам, и повёл упряжку в тайгу.

Я сделал то же, чуть даже коснувшись губами ресниц своего учага, и, ощущая всем естеством нечто необычное, творящееся в мире, пошёл следом.

Небо над моею головою вдруг разверзлось, образовав вполне доступную сферу, куда можно было легко подняться, вовсе не напрягая сил, с оленями и нартами.

Я увидел Землю Угу.

Свернув с белого речного пути, определённого чёрными вешками елового лапника, мы покидали обетованную Землю Дулю.

Удивительным, никогда не испытанным чувством осознаю, что происходит нечто необыкновенное, переступаю черту дозволенного, но все-таки иду вперёд и выше.

Стылая, остекленевшая и покрытая синей ожеледью тайга теплеет, становится зелёной, убираясь листвою, прохладно и душно пахнут черёмухи, жёлтыми мягкими комочкам светятся под солнцем прозрачные смолы, стрекочут, поют, заливаются птицы…

Как счастливо ступить на Землю Угу!

А может, это Земля Хэргу?!

— Ты, парень, однако, спишь! — кричит мне в ухо Ганалчи. Трясет за плечо.

Я испытываю к нему не то чтобы неприязнь — открытую злобу.

— Уйди, старик! Совсем уйди! — кричу что есть мочи, но губы не слушаются. Слово не изрекается.

Затмевая Землю Угу, восстаёт лицо Ганалчи, чуть колеблясь в белом мороке.

Окуржавленные бахромой инея щёки и скулы лишены жизни, но в узких щелочках глаз — забытое мною тепло, надежда и возвращенная память.

…Мы сошли с белого речного пути, обломав лёд с ноздрей оленей, обняли их, желая подбодрить, и поднялись в небо образовавшейся вдруг покатью. Я увидел, я прикоснулся к Земле Угу…

А тут высоко горит костер. На тридцати слегах лежит берестяное покрытие чума, и в сонар — отверстие в самом центре — утекает дым.

На тридцати невидимых человеческому глазу слегах лежит и небо нашей Земли Дулю, покрытое прозрачным добрым камнем. А сонар (хонар) — жерло кратера вулкана, внутри которого жизнь, добрый огонь и мы.

— Не спи, парень! Не спи! Не надо! Ай-я-пчу? Хорошо? Не спи, — просит Галанчи.

— Где мы, Галанчи? На Земле Угу?..

— Не надо Угу. — Как маску, осторожно снимает с лица ледяную накипь старик.

Я определяю себя со стороны сидящим у костра в просторном, пожалуй, даже очень просторном чуме. Сколько побродил по тайге, а в таком жилище впервые.

Жилище вижу тоже со стороны. И мне интересно видеть и наблюдать. Однако то, стороннее зрение как бы ослабевает, мутится, и я, во всём подражая Ганалчи, тоже снимаю с лица ледяную маску. Кожу жжёт и пощипывает. Мозг мой отмечает: «Обожгло солнцем на Земле Угу…» Но я, как и Ганалчи, смазываю щёки, лоб, скулы, подбородок, горло холодным, тающим под пальцами жиром.

Жир пахнет тёплым звериным телом, забродившей на солнце мочою, но мне приятен и этот запах, и мягкие катышки тепла под пальцами, и то, как при движении скрипит и постукивает одежда.

Выше поднимается огонь в очаге, оттаивает, просыпается кровь. Словно бы загудел позвоночник, и я ощущаю себя деревом, в разветвлении которого, в самой сердцевине, медленно перетекают земные соки… Это последнее, что приходит на миг из той запредельной дали, где оказался я, поднимаясь к Земле Угу и уже осязая её.

Чем выше становится огонь, чем теплее и мягче воздух, тем решительнее и точнее мои движения и тем обычнее и незаметнее животворящий ток крови.

Я возобновляюсь на Земле Дулю, с которой связан Рождением и Временем. Я возникаю из иного бытия, и лёгкий щекоток бежит по телу, доставляя ни с чем не сравнимое наслаждение…

— Не спи, парень! — снова просит Ганалчи и выходит из чума.

Я слышу, как стеклянно звенит входной полог и как сотрясается, готовый рассыпаться, остов чума с берестяным покрытием — олдоконом.

На воле не то чтобы тишина, но долгая, пронзительная до бритвенной истончённости звень и сухой, шелестящий шорох от движений Ганалчи.

Потом что-то гремит там, стучит и брякает, словно прокалённая на огне бумага. Это с треском осыпается обретший хрупкость воздух; опять звенит полог, и к огню со стуком падают наши спальники и медвежьи одеяла. И снова рассыпается воздух за олдоконом, на воле.

Там невозможно быть, жить невозможно… Все онемело, застыло, превратившись в твердь. А как же Ганалчи? Что с ним?

Хавоки Угу предупредил: дальше идти нельзя.

Мы вышли из стойбища Хамакар с первой звездою. Небо было далеким и чистым, чуть только перечёркнутое слоистой полосой дыма, поднимавшегося из человеческих жилищ.

У нас было четыре упряжки, восемь запасных оленей и небольшая поклажа, рассчитанная на неделю пути, на семь оленьих переходов.

Первая наша кочёвка — до зимовья Урамы, маленькой избушки-зимовейки под скалистым мегом. Мег — местное слово, определяющее собой чаще всего горную возвышенность, которую долгой петлей захлестывает русло реки. Есть в этом слове какая-то удивительная многозначность. В нём и миг творения, и мощь вывороченных сверхсилою геологических магм, и нечто от магии. И места эти, как правило, наделены удивительной красотой и тайной.

На Буньском меге, как утверждает местная легенда, в далёкие прародительские времена произошла странная битва. А тут, в Урамы, на скальных стенках в иные, не уловимые ни памятью, ни мыслью эпохи, рука художника начертала картины той жизни: сонм зверей, птиц, неведомых нам существ, доверчивые, как нынешние таёжные собаки, лохматые мамонты и крохотные, но очень весёлые и живые человечки — нам подобные существа на двух ногах и с пятипалыми руками. Пальцы особо были выделены художником. И тогда, вероятно, высоко ценилась рука, умеющая сохранить и продлить жизнь двуногих. Те человечки на скалах высоко поднимали пятипалые руки, гордясь ими и превознося их. На их руки указал мне Ганалчи. Он не просто видел рисунки, но читал как мудрый завет предков: «Гордись и чти человеческие руки, принесшие в мир высокое благо — труд». Я вспоминал Урамы, рисунки на скалах и то, как задрав головы глядели мы на них. Ганалчи сказал: «Тут написано: сохрани всё, что дали тебе предки…» «Написано», — изрёк старик, а я вроде бы и мимо ушей пропустил это слово. Теперь вспомнил.

— Не спи, парень! Чай пить будем, однако!

Ганалчи подбросил в очаг мелко наколотого сушняку, громадный ворох лежит у входа. Когда успел приготовить? А я что же? Почему лежу у огня и пальцем не двину? Пытаюсь подняться — не могу. Слабость во всем теле, в голове слабость. Улыбаюсь беспомощно. «Почему так? Что было со мною?»

— Ганалчи, как я сюда попал? — спрашиваю.

Он улыбается:

— Пришёл.

— Я заснул, что ли? На шагу заснул? А ты уложил в нарты и привёз сюда?

— Нет… Спать нельзя. Нарта холодно — мороз. Сам пришёл…

— Убей, не помню!

— Зачем «убей»? — качает головою. — Ум замёрз. Мозга застыл. Сюда идти нельзя… А куда пойдешь?! Мороз! На реке умрёшь, в тайга умрёшь… Сюда пришли, тут спасение! Думать надо…

— Я думаю, Ганалчи. Всё помню. Урамы помню. Рисунки на скалах. Что ты говорил, помню. Как бежали рекою… Потом свернули… Всё помню! — Я говорю это торопливо, как бы даже с акцентом, непроизвольно подражая местному говору. Хочу сказать про Землю Угу, про Хавоки. Я и это помню, но не говорю.

Сбросил меховую шапку, тру ладонью темя, и впрямь ледяное, застывшее. Так бывает после долгой и тяжёлой ходьбы.

Ганалчи слушает, склонив по-детски набок голову. Он простоволос, короткая сивая щетинка в седине, над ней серебряным чуть различимым нимбом струится тепло.

Чум всё ещё не прогрелся, кончики ушей пощипывает холод. Но разве это холод по сравнению с тем, что происходит сейчас там, за кругом нашего жилища!

— Сильный мороз? — спрашиваю.

— Холодно… Нельзя жить…

— А как же олени?

— Они знают… Урамы бежали — хорошо было. Потом ай-я-я-й! Прятаться надо. Ши-ы-бка большой мороз идёт. Сюда побежал. Сюда идти не надо. А куда денешься! Без чума подохнешь, однако…

— А откуда ты узнал, что такой мороз будет? Почему сюда повернул?

На тагане в котелке забурлила вода, Ганалчи кидает в неё кусочки медвежьего жира, окаменевшую на морозе костную муку, мелкую стружку сушёного мяса. Готовит хирбу. Молчит. Думает.

— Хавоки Угу предупредил: «Дальше идти нельзя», — говорю я.

Он поднимает лицо, глядит пристально, покачивая головою.

— Разве ты не знаешь — так говорить нельзя? — улыбается. — Амикан сердиться будет…

Он ещё и фразы не закончил, как что-то произошло в мире. Резкий удар грома потряс землю, дрогнуло пламя, зазвенел остов чума, выкатились из очага угольки…

— Что это? — спрашиваю, чувствуя, что бледнею.

— Камень умер, — отвечает. — Шибко мороз большой. Шибко… Голец разорвало, убило…

— А как же деревья? Птицы как, звери?..

Он молчит, помешивая уютно булькающую хирбу, принюхивается.

— Они знают…

Олени знают, деревья знают, птицы, звери, зверюшки разные знают, он, Ганалчи, знает! Почему же не знаю я? Почему в грёзах рвусь к иной земле, к иному миру?

Слышу оленей, они где-то рядом. Не лежат, не пасутся — движутся, плотно прижимаясь друг к другу, образуя живой тесный круговорот. Оленьи тела — единый сгусток вращающейся живой материи, которая живёт сейчас по единому для всех закону: каждое животное как бы медленно втягивается в воронку плотно движущихся тел, достигает центра, и так же медленно выталкивается на внешний край, и снова втягивается в центр. И так бесконечно передвигаясь, согревая друг друга, живут там, где умирает камень.

Ганалчи палочкой мешает хирбу, и я заворожённо гляжу на образовавшуюся воронку.

Ложимся, плотно и вкусно поев, напившись до третьего пота душистого чая, чуть горьковатого, но благоуханно пахнущего таёжной смородиной. Ганалчи успел наломать прокалённые морозом стебли. И об этом подумал там, на воле. Не лишила его привычного дикая стужа.

Ни спальник, ни медвежье одеяло больше не отбирают тепло. Они напитались им, ожили и теперь сами его творят.

— Знаешь, Ганалчи, — говорю я, сердце моё полно преданной ласки. — Я ничего не помню. Как сошли с реки, так и не помню ничего. — И снова, помимо воли: — Я был на Земле Угу…

Он качает головою:

— Не был.

Я настаиваю:

— Но почему же! Хочешь, расскажу тебе?

— Не надо, парень. Теперь спи. Спать надо… Сон глядеть будешь. Землю Угу…

— Но я видел. Не во сне, наяву! Мы поднимались с тобой в небо…

— Не видел! — уверенно говорит старик. Я понимаю, что нынче не надо об этом. И все-таки спрашиваю:

— Почему ты не хочешь, чтобы я рассказал о Земле Угу?..

— Знаю, — говорит он. — Надо спать.

Тяжелеют веки, становятся липкими, и я снова покидаю родную Землю Дулю, и мама прикасается ладонью к моему лицу и, поправляя одеяло, говорит мне:

— Никто не знает о Земле Угу и о её Великом Хавоки, никто ничего не знает…

А что знаю я о своей Земле и о Земле Ганалчи? Что знаю о нашей Земле Дулю?..

Сон глубокий, без сновидений. Однако просыпаюсь с тревожным чувством, с ощущением полного одиночества.

В чуме один. Всё ещё горит костёр, и есть дрова у выхода, и набегает из чайника на угли крохотной струйкой кипяток. Но нет вокруг живого. Ганалчи нет. Чум я вижу словно бы впервые. И всё ещё не могу понять, как оказался тут. В голове не укладывается не только тот беспамятный отрезок времени, но и осознание себя тут, рядом с Ганалчи, с горящим очагом, с тем, что было уже на памяти, когда мы обживали этот маленький островок человеческого жилья.

И вдруг понимаю, что этот чум, этот тёплый и добрый вулкан среди полярной стужи вовсе не человеческое жильё, а нечто совсем иное, чего никогда не приходилось видеть.

Оглядываюсь, чуть приподнявшись на постели. На остове чума надо мной вразброс развешаны какие-то странные предметы — кусочки меха, дерева, материи. На трёх мощных слегах, с которых и начинается строительство чума, — их называют «халган илан» — три ноги (тренога), — висят широкие сыромятные, довольно длинные ремни. Кусочки дерева не просто сколы или спилы — поделки, изображающие собой то ли птиц, то ли самолётики. Приглядываюсь к ним и нахожу, что они больше похожи на наши детские, с которыми носились по улицам мальчишки, изображая одновременно и пилотов и самолёты.

Меня охватывает странное: я ощущаю вокруг присутствие не людей, но их до предела оголённые чувства, взволнованный разум…

Так бывало со мной в зале московского Большого театра, когда в гуле полуголосов вдруг ощутишь некую колеблющуюся сферу и уловишь долгий-долгий нездешний звук перед тем, как оркестр займёт свои места и музыканты в «полушёпот» тронут инструменты. В этот предшествующий миг я ощущаю чувства и восторг мысли тех, кто приходил сюда, чтобы прикоснуться душою к святыне.

Святые храмы Италии наполнены тем же мягким гулом. И храмы Индии, и наши древние православные хранят в себе всё то же. И в сердце моё входит высокое, до холодка в груди, волнение, я замираю на миг перед сонмом ушедших. То же чувство охватывает меня и сейчас в этом замкнутом пространстве не совсем привычного для современного человека строения. Я понимаю, что нахожусь в нымгандяке — культовом чуме эвенков.

Ганалчи сказал: «Сюда нельзя идти…»

Тихо кругом. И только присутствие тайны, людских оголённых чувств, необычайных ощущений тревожит меня, заставляя что-то немедленно предпринять.

Непроницаемой тайной окружён нымгандяк.

Я знаю немного о том культе, который исповедует Ганалчи, и главная идея в нём — не уничтожать того, что добыто предками, но приумножать своею жизнью.

Когда-то испанские завоеватели жестоко искореняли культ дикарей, переплавляя изображения их богов и ритуальные предметы в слитки золота, сжигая храмы, письмена, собранные в книги. И только спустя десятилетия, даже века, оказалось, что конкистадоры уничтожили и поработили не дикарей (как тогда считалось), но Великую Культуру, так не похожую на всё, что было известно цивилизованному миру.

На заре нашей национальной литературы гений Пушкина из всей разноплеменной России выбирает для пророческого стиха представителей трёх национальностей: и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык.

Случаен ли этот выбор? В стихах Пушкина ничего случайного нет.

Что же стояло в те времена за словом «дикий»? Даль оставил нам живой разговорный русский язык:

«Дикий: в природном виде состоящий…»

Из двенадцати синонимов только два несут отрицательный смысл: это «свирепый» и «необразованный»; остальные определяют превосходное значение.

И у Пушкина дикий — как природный, необычайный, неизведанный.

Неизведанная культура эвенков по-странному волнует меня, заставляя подолгу жить в их кочевьях, бродить с ними по Большому Лунному кругу, следуя за стадами оленей, приглядываться к их укладу, привычкам, тайнам охотничьего ремесла и к тому многому, что кажется порою странным, даже наивным, а иной раз смешным.

В самом начале моих странствий расспрашивал местных сибиряков — русских об эвенках. С улыбкой рассказывали о них, но и с уважением.

Охотники, дескать, непревзойдённые, а так — дети.

И еще — «интеллигентами тайги» называли эвенков первые исследователи — открыватели Сибири. Многие из них в таёжном безлюдии попадали в безвыходные ситуации, на которые так щедр Север. И тогда на помощь приходили эвенки. Так было с экспедицией Шишкова, Скропышева, Еланского, Подгурского… Так было со мной…

Однажды по какому-то непростительному легкомыслию я отправился на оленях в дальнее стойбище. У нас — легкомысленной компании, было три упряжки, на каждой по человеку. Ехали легко и весело. Позади остались три кочёвки, когда вдруг грянул сильный мороз, застав нас на самом глухом и безлюдном участке пути.

Ни зимовий, ни чумов вокруг не было на добрый олений переход — полный день. Но это нас не пугало, поскольку олени бежали хорошо, мы тепло одеты, и в нартах, укутавшись в меховые одеяла, лежать было удобно. И вдруг среди безлесой голой калтусины, их называют тундра, где и кустика не было, мои олени «сломались». Встали, низко опустив головы, роняя с губ розоватую, подкрашенную кровью пену, которая, лубенея, со стуком падала в наст. Я попробовал вести животных за собой в узде, но свободно держащий и оленей и нарты крепкий снежный наст под моими унтами ломался, и я пропаливался при каждом шаге. Олени не хотели идти, сначала упирались, потом легли. В провалах следов выступила вода. Под настом били тёплые ключи, и я в любую минуту мог провалиться в них. Мороз лютовал, спутники, не оглядываясь, гнали вперёд по тундре, и отчаянный мой крик не достигал их. Поднимался ветер. Я был один среди ледяной пустыни, товарищи далеко, рядом умирают олени. Меня охватило отчаяние, встал на колени перед животными, гладил их по длинным мордам, ласкал, умолял не умирать и плакал. Слёзы замерзали на ветру. Из оленьих глаз тоже катились слёзы, они тоже плакали, надсадно и сипло дыша. Меня охватила безысходность, я осознал себя стоящим на хрупкой закраинке бытия, за которой были мрак и холод. Медленно истекали минуты, я лёг на нарту, повернувшись к ветру спиною, слушал, как безнадёжно и больно хрипят олени, хватая раскрытыми пастями ледяной воздух, и как он сипло, даже с каким-то звоном, входит в запалённые, простуженные насквозь лёгкие.

Спутники обнаружили моё отсутствие, когда достигли спасительной тайги. Затаборились, развели костёр, натянули палатку, ждали, но меня не было. И тогда проводник, местный русский охотник Олеша, сгрузив с нарты всю поклажу, налегке снова выехал на калтусину.

Метель лютовала. Затихли олени, кончились слезы. Я попробовал двигаться по насту, чтобы не замёрзнуть, когда Олеша подкатил ко мне. Он был деловит и энергичен. Быстренько оглядел упавших оленей и, найдя, что они вот-вот умрут, зарезал.

— Завтра отвезём на табор и освежуем — будет мясо.

Определив под нами живую воду, заспешил, засуетился. Бросил в нарту единственную поклажу — медвежье одеяло, и мы, умостившись друг к другу спинами, покатили вперёд к тайге.

Но бег оленей был недолог. Животные, обременённые непосильной тяжестью, как и те, погибшие, остановились.

Олеша орал на них, бил, пробовал тащить за узду, а я пытался тянуть уже не только оленей, но и нарту, но снова под ногами рушился наст, на глазах чернел, напитываясь водою. Метель тундрой ходила вовсю. И нигде ни кустика, ни деревца, чтобы разжечь костёр, ни ямки, ни бугорка, чтобы укрыться. Я вспомнил, что калтус этот, эту безжизненную тундру, эвенки называли: буни — мертвый. Ни единой человеческой тропы, ни единого путика не проходило тут.

Мы выпрягли оленей, поставили на ребро нарту, уложили за ней животных, сами легли рядом, решив переждать ледяной хиус. У нас не было ни продуктов, ни спальников, ни дров, чтобы разжечь костёр, ни возможности двигаться вперёд. Олешу ещё держал на себе наст, но подо мной ломался, и каждую минуту я мог оказаться в воде. Однако и лежание наше становилось небезопасным. Твердь под нами теряла прочность, и мы вместе с нартами и оленями медленно продавливали ее. А вдруг под нами сочащееся теплыми родниками озерцо?! Где же выход?

Решили идти вперёд. Взяли с собой оленью упряжь, хотя и она была вовсе ни к чему. Поначалу передвигались так. Я лежал на нарте, Олеша, впрягшись, тянул её по насту. Я помогал, толкаясь ногами, и это получалось: мы медленно, но все-таки двигались. Однако наст стал ломаться, нарта оседать. И мы бросили нарту. Я шёл по насту скользящим шагом, движение было медленным и крайне трудным, поскольку мешала тяжёлая волчья парка. Сбросить её не решался: знал, что, оставшись в короткой лётной меховой куртке, если придётся остановиться, сразу же замёрзну.

Так мы и шли. Олеша далеко обогнал меня, а тайги всё ещё не было. Короткий северный день мерк, приближались сумерки, а за ними долгая, без конца ночь. Впрочем, она имела конец, о котором жутко было думать. Я уставал, задыхался, остужая бронхи, и понимал, что если и доберусь таким образом до табора, приду к нему смертельно больным — с оледеневшими лёгкими.

И всё-таки на что-то надеялся! Верил. Медленно, упорно шёл, едва различая след Олеши. Белая свистящая муть слепила глаза, наст проваливался, унты обледенели и стали неимоверно тяжёлыми, каждый шаг мой был уже не к спасению…

Но вдруг впереди что-то зачернело. Подумалось, что там, на краю тундры, в таёжном подлеске поджидает меня Олеша. Я покричал ему, и он ответил. До него было не более сотни метров, и я преодолел их… Но то, что мнилось мне спасительным подлеском, оказалось началом всех страданий. Олеша сидел на брошенной нарте, рядом лежали засыпанные снегом мёртвые тела оленей. Совершив по калтусине громадный круг, мы вернулись к месту моей катастрофы.

Я сел на краешек нарты, ноги меня не держали, сказал:

— Всё, Олеша, я дальше не пойду!

— Перекурим и пойдём. — Но и его, я это понял, оставили последние силы. Не смог даже достать из кармана курево.

До боли, до сухой судороги сжимал я скулы, чтобы не закричать, не разрыдаться, не завопить на весь мир долгим звериным воем. Что-то происходило во мне, какая-то шла непосильная работа, от которой слабели виски, пустела голова. Только бы не завыть! Но кто-то уже поскуливал рядом, и кто-то готов был броситься в ночь, в снега, в чёрную воду. И этот кто-то был я.

А потом пришло спасительное: «Самая лёгкая смерть — на морозе». Я изнемог от непосильной работы, от клокотания и дрожи внутри себя, я устал, и хотелось спать…

Они возникли, словно из сна. Сначала олени, один, другой, третий… десятый… Мы кидались к ним, они шарахались прочь и шли мимо. Мы кричали. Мы рушили наст, в зимнюю стужу и пургу погибая в трясине…

Но появились люди!

Так я впервые встретил Ганалчи, не зная ещё, что это он. И долго не знал…

— Зачем тебе шаман? Их давным-давно нет, — говорил секретарь райкома Георгий Павлович Масягин. — Нашёл экзотику. Хочешь, я тебе пошаманю? — И смеялся всем лицом, всей своей крепкой невеликой фигурой, и плечи у него смеялись, и грудь, и руки, и обозначившийся под свитером животик. — Давай я тебя с Почогиром познакомлю! Вот мудрец! Вот охотник! Вот человечище! А ты — шама-ан! — И познакомил… с Ганалчи.

Как далеко унесли меня мысли, и как по-прежнему безлюдно вокруг!

Стараясь не нарушить осязаемой сферы присутствующих тут, встаю с постели, натягиваю унты, куртку (спал одетым и в меховых чулках), хочу на волю.

Сделать это непросто: за обычным пологом — деревянная дверца, разобравшись, открываю её, откинув влево. Жарче, чем огонь, ожёг лицо и руки мороз. Но за дверцей снова преграда, что-то вроде галерейки из колотых плах, по бокам обставленных деревцами, старыми пнями и рублеными плашками. Выползаю из этого тесного длинного пространства.

Мороз слабее вчерашнего, и можно вроде бы вжиться. Кипит и позвенивает воздух, всё вокруг размыто, окутано то ли дымом из нашего очага, то ли туманом.

Пробую идти едва заметным следом. Нымгандяк стоит на крошечной плешинке среди скалистых останцев, окружённый непроходимыми зарослями мелкой лиственки. Продираюсь сквозь эти заросли, а впереди густые еловые замети, грудно стоит чёрная тайга. Сюда не подъехать на оленях, да и пробраться сюда трудно. Путаюсь в молодых лиственках, в ползучей берёзке, а впереди, перед ельниками, бадараны — кедровый стланик, некогда спалённый пожаром.

Вроде бы и свыкся с морозом. Но это кажется. Стужа — как удар, неожиданный и вовсе вроде бы безболевой, его и не ощущаешь. Но вдруг почувствовал, что оглушён, не хватает воздуха, давит на виски, и в ушах звень и какая-то ватная глухота.

Оборачиваюсь лицом к чуму и замираю, поражённый.

Там, на взлобочке, на каменной плешинке, средь густого малолесья стоит направленная в небо ракета. Струится вокруг предстартовый дымок, вот-вот и умчится, сокрушив громом и огненной вспышкой тайгу, устилая деревья… Что за наваждение?!

Вижу рядом Ганалчи. Лицо закуржавлено, парка в снежной кухте. Спешу к нему, спрашиваю, задыхаясь от мороза:

— Нымгандяк?

— Да. Пойдём, парень, хирбу хлебать.

Сидим у костра завтракаем.

— Ганалчи, разве можно было идти сюда? Нымгандяк — всегда тайна. Так?

Ганалчи пьёт чай крохотными, экономными глоточками.

— Так. Нельзя… — отвечает.

— Но мы тут?

— Мороз, — вздыхает. — Куда деться? Замерзать нельзя. Нымгандяк уже нету… Улетел. Туда. — Ганалчи поднимает палец, указывая на хонар, где уже светятся звезды.

Это «улетел» с тем, что привиделось там, на воле, смущает душу. «Не надо об этом, не надо», — говорю себе.

Всё, что происходит сейчас, происходит от ледяной стужи, изменившей не только окружающий мир, но и всю суть мою. Всесильная ракета среди тайги, — мой сон наяву. Но почему сказал Ганалчи, нымгандяк улетел? Разве не сидим мы в чуме? Разве не горит очаг, разве не ели мы вкусную хирбу, согретую на углях колобу, разве не пьём густой горячий чай?.. Зачем сказал старик, что нымгандяк улетел?..

Мы долго молчим. Я, достаю из кармана полушубка дорожный дневник и начинаю писать. Ганалчи смотрит с интересом и вниманием, неторопливо раскуривает трубочку.

Я пишу, Ганалчи курит, смотрит и думает.

Спрашиваю осторожно:

— Нымгандяк старый?

— У-у-у, шибко старый… Никто не помнит.

Я с удивлением гляжу на него, смотрю вокруг. И тренога и другие слеги, из которых собран остов, совсем еще свежие, и олдакон не прогнил… Он понимает.

— Нымгандяк — старый, шибко старый. Тот улетел… Этот молодой. Вот так — показывает на руке два пальца.

— Два года ему? — догадываюсь.

— Так, так! Однако, два…

Дерево вскрикнуло на воле, далеко покатился, мельчась и множась, крик. Эхо.

— Значит, если есть молодой нымгандяк, есть и шаманы? — спрашиваю.

Но он словоохотлив и весел.

— Саманов нету, — качает головой. — Один есть… Последний. Не подох, однако…

— Ты его знаешь?

— Знаю.

— Можешь сказать, кто?

— Могу, однако.

— Кто?

— Я…

Глава II

Отчаянно гремит вертолёт. Перед глазами — громадная жёлтая бочка с горючкой. На стене закреплены широкие охотничьи лыжи, спальник, к нему приторочены двухручковая пила и ружье. Летим в верховья реки Туруланды. Кеша дремлет, то и дело тыкаясь головою в бочку. Скрипит обшивка, звенят разболтавшиеся винты, надсадный жёсткий скрип проникает под череп.

Поднимаюсь в пилотскую кабину. Необозримый простор на три стороны. Командир свободно сидит в кресле, на коленях карта, читает её, сличая с тем, что простирается внизу. На штурвале второй пилот. Бортмеханик Боря считает высотки, прикидывает их высоты над уровнем моря.

Как-то, будучи ещё пилотом, Боря возил геологов на Крайний Север, через тундру. На пути всего одна высотка в тысячу метров. Погода была ясной, дорога лёгкой. Заболтались. Высотку ту единственную прикрыло облаком, и они в неё въехали. Вошли в облако и вдруг чиркнули колесами по земле, покатились. Кое-как справился Борис с той неожиданной посадкой, но в последний момент споткнулась машина. Сломали винт. Не успели сообщить о случившемся, рация вышла из строя. Их по рекам, по теснинкам ищут, утюжат на бреющем болота, а они сидят на высотке, все видят, сказать не могут, локти кусают.

С тех пор ведёт в полёте счёт высоткам Борис, определяя их подъём над уровнем моря.

Погода испортилась. Летим под кучёвкой, метёт пурга. Замутило всё вокруг, вертолёт качает. Кеша по-прежнему бодается с бочкой. Вышли на речку Вювю, вошли в Туруланду, петляем, прижавшись к земле.

Вырвались на миг из морока — голубое, голубое небо, где-то палит солнце, и в этом солнце серебристой сигаркой плывёт Ту.

— Разве жизнь у нас — жизнёнка! — говорит Боря, провожая серебристую сигару глазами. Вздыхает: — У них машина, у нас мошонка.

И снова мрак, тряска, близкие макушки деревьев под брюхом вертолёта.

— Им тоже не сахар, — говорит командир, имея в виду летчиков Ту.

И Борис, соглашаясь, вздохнув, изрекает:

— Мой друг теперь на Ту летает. Поссыт на снег, а снег не тает…

Погода вконец испортилась. Хиус застит сопки, хребты, белые равнины горных тундр. Внизу — чёрные пики елей, штрихи лиственок, редкие строчки почти круглых пятачков — волчьи следы. Мощные выброды сохатых. И, наконец, копыны оленей.

Мы летим в стадо, к которому подошла стая волков. Будем, если выследим, бить их с вертолёта в два карабина.

Меня извела качка и однообразное мелькание деревьев, белизна утомила. Слава богу, появилась надежда: коли есть на земле оленьи закопушки, то и стадо недалеко — близка посадка.

А вертолёт, как пущенная юла, продолжает ходить кругами. Мелькнула занесённая снегами зимовейка. Ну да, та самая, на Вювю. Словно обожгло внутри, всколыхнулось сердце. Как давно это было…

Вот и приток, по которому поднимались к Туруланде с Ганалчи. Я тогда не предполагал, что буду свидетелем последнего на этой земле события, о котором до сих пор никому неизвестно. Последнего…

Внизу на реке лёгкие петли оленьих следов и ровный, пересекающий их след волка.

Вот и олени. Посреди белой Туруланды, две оленухи прижались к крупному оленю, который чуть-чуть боком сторонится налетающего на них грома. Шеи у всех трёх длинные, головы высоко подняты — гордые. Дикие. Свободные.

И снова белый простор, заштрихованный лиственками, и нет никакой надежды, что в этой пустыне мы отыщем малое стадо домашних оленей, людское жилище.

Но вдруг, вывалившись из-за хребта, с широкого виража врываемся в стадо. Животные переполошённо бегут прочь, но ни жилья, ни людей не видно. Садимся в прищупку. Командир выбрал просторную плешинку, то ли марь, то ли приток Туруланды.

Боря выпрыгивает за борт и по грудь уходит в сугроб. Обтаптывается, отыскивая острым щупом твердь под снегом. Кричит, багровея лицом, и машет руками:

— Можно сидеть!

Вертолет оседает в снег по самое брюхо. Под выхлопными трубами мгновенно возникают жёлтые с чёрной копотью влумины.

— А люди где? — спрашивает Кеша, перестав бодаться с бочкой, протирает заспанные глаза.

«Вот мы и свиделись снова, Туруланда, — думаю я. — Где-то всё тут и было. Где-то тут, где-то тут», — стучит в висках кровь.

— Привет аборигенам! — кричит Борис.

По сугробам, утопая по шею, проминается эвенк, скаля зубы и улыбаясь.

— Ты что, тут один? — спрашивает командир.

— Ещё другой есть, Васка, брат мой. И Коля Бобыль, и я с бабой… Дети есть, мои дети. — Весело смеется. — Васка болеет, однако, грипп у него. Эпидемия. Айда чай пить!

— Тебя-то как звать? — спрашивает Борис.

— Шурка.

— А волки есть?

— Волки есть.

— Ну, тогда показывай, мы их всех побьём…

— Покажешь их, — смеётся Шурка, — они хитрые! Умные, сволоть! Умнее человека…

— Тебя — да! — острит Борис.

Но Шурка не обижается, очень доволен остротой. Идём пить чай.

В снегу пробита широкая дорожка. По ней Шурка катит санки, в которых молча и солидно сидят его дети — двое. Кеша спешит за Шуркой, а следом весело и шумно идут вертолётчики. Я отстаю.

Где-то тут всё и было…

Широкие выполья оленьих пастбищ в реденькой таёжке. Крохотные лиственки, ползучая берёзка, наволоки мелкой сосны, но кое-где исполинами протыкают небо листвени, рогатые и огромные.

За пастбищами тайга гуще и чище, там стойбище эвенков. Но чумов не видно. Под соснами натянуты палатки с чёрными коленами печных труб. От дерева к дереву, под самыми макушками, антенна.

В палатке душно и жарко. Васька лежит на надувном матрасе, подсунув под локоть чёрную от копоти подушку, чихает и кашляет. Громко жалуется на «эпидемию гриппа», которая косит всех без разбору. Но лицо весёлое, довольное, и он, демонстрируя нам, пьёт лекарства, высыпав с десяток таблеток в маленькую мягкую ладошку. Смачно жуёт, щурится:

— Спирт есть?

— Нету! Нету! — говорит Борис. — Нынче сухой закон.

— Лекарство на спирту должно быть, — объясняет Шурка.

Жена его разливает по кружкам чай, раскладывает подмокшие куски сахара, чёрные сухари.

— Всё тайге, тайге! Подохнешь в тайге этой! Где условия? — громко кричит Коля Бобыль, ни к кому не обращаясь. Но его никто и не слушает.

Пьём чай, смеёмся, болтаем ни о чём. А Коля Бобыль всё кричит:

— Ты условий создай! В тайге нету условий! Подыхай! Жену не видишь. Детей не видишь… Какая жизнь, а?!

Ни жены, ни детей у Бобыля нет.

— Волк умный, — говорит Васька. — Научно-технический прогресс знает!.. Ты летишь, — Васька обращается к командиру, — он слышит. В снег ляжет и лежит. Закопается, сволоть.

— Не выпугнешь? — спрашивает Борис.

— Нет.

— Выпугну, — говорит командир. — Не стерпит. Моя керосинка, чёрт-те как гремит — мёртвого поднимет. — И вдруг весело ко мне: — Улетали — ей шесть часов оставалось. Три часа сюда летели. Значит, три осталось.

— До капитального, что ли?

— До списания! Всё, точка. Отходила. А машина лёгкая, хорошая. Может, купим в складчину?

Я отказываюсь.

— А жаль, — говорит Борис. — Недорого, Николаич, подумай. Жаль в утиль.

— Продай мне, — вдруг говорит Шурка.

— Почему в палатках живёте? — спрашиваю у Васьки.

— Дают, — отвечает. — А где же жить?

Палатки большие — экспедиционные, добротные, с окошками и хорошо запахивающимися двойными пологами. Но натянуты небрежно, кое-как, без умения. Чёрные, проржавленные трубы выткнуты в одно из окошек. В палатке грязно, куль у входа с белой дорожкой просыпанной муки, обрубки полуоттаявшего мяса, старая одежда, бродни кучей, поломанные, застеленные стегаными одеялами раскладушки с чёрными постелями на них.

— А в чуме чего не живете?

Шурка задумался ненадолго, но с ответом нашёлся:

— Строить надо…

— А ты умеешь?

Коля Бобыль закричал, замахал руками:

— Не умеет он! Ни хера не умеет! В интернате жил! Там печка, кроватки, жратва от пуза! Он чума настоящего не видел. Зачем ему чум? Он в интернате жил. Ни хера не умеет…

— А ты умеешь? — спрашиваю.

— Я всё умею!.. Но не хочу… Условий нету! Где забота о человеке? Вон Васька гриппом болеет. Эпидемия. Завтра я заболею, потом Шурка, потом Танька и дети. Все подохнем! Нет заботы? Не хочу чум строить, не хочу тут жить…

— Рация испортилась, — говорит Шурка.

— Никому дела нет! — кричит Бобыль. — Сяду с вами на вертолётку и улечу.

— Я тебя не возьму, — говорит командир. — Тебе работать надо. Ты ведь сколько в центре без дела шатался. Месяц? Два?

— Его пьяного изловили! — хохочет Шурка. — Его директор сюда в мешке привёз.

— Как в мешке? — Борис аж подпрыгнул.

— А он в спальнике спал. Его так в вертолёт и положили… И сюда! — хохочет Васька. — Проснулся, под сосной лежит, в стаде. Его олени лижут. С того и орёт.

Бобыль слушает, широко открыв рот, пытается что-то произнести, но вскакивает и выбегает из палатки.

— Обиделся, — говорит Борис.

— Не-е-ет, — машет рукой Шурка. — Он не умеет…

— Чего?

— Обижаться. Кричит только… Всегда кричит.

— Когда трезвый, — добавляет Васька.

— Зачем он вам тут? — спрашиваю.

Все, даже дети, что мусолят куски сахара, удивлённо смотрят на меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Эхо

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Эхо предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я