Беззаботные годы
Элизабет Джейн Говард, 1990

1937 год, грозовые облака войны пока еще на далеком горизонте. Хью, Эдвард и Руперт Казалет вместе со своими женами, детьми и прислугой едут в семейное поместье, где планируют провести идеальное лето. Мелкие заботы и непоправимые горести, простые радости, постыдные тайны и тревожные предчувствия – что получится, если собрать все это под одной крышей? Трагикомедия жизни с британским акцентом.

Оглавление

  • ***
  • Часть 1
Из серии: Хроника семьи Казалет

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Беззаботные годы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

***

Часть 1

Лэнсдаун-Роуд, 1937 год

День начался без пяти семь, когда будильник, который мать подарила Филлис в честь ее поступления на службу, сработал и звонил, звонил, пока она не заставила его умолкнуть. На второй скрипучей железной койке Эдна застонала, рывком отвернулась и уткнулась в стену; даже летом она терпеть не могла вставать рано, а зимой с нее порой и вовсе приходилось одеяло стаскивать. Филлис села, расстегнула сетку для волос и принялась снимать папильотки: вчера ей дали выходной на полдня, и она вымыла волосы. Выбравшись из постели, она подобрала пуховое стеганое одеяло, свалившееся ночью на пол, и отдернула занавески. Солнечный свет освежил и обновил комнату: перекрасил линолеум в цвет ирисок, сделал сизыми щербинки белого эмалевого кувшина на умывальном столике. Филлис расстегнула фланелевую ночную рубашку и вымылась так, как ее учила мать: лицо, руки, а потом, круговыми движениями, — под мышками, периодически окуная фланелевую мочалку в холодную воду. «Давай быстрее», — бросила она Эдне, слила грязную воду в ведро и начала одеваться. Скинула ночную рубашку, осталась в нижнем белье, натянула через голову утреннее платье из темно-зеленого ситца. Потом спрятала под чепчик нерасчесанные локоны-колбаски и завязала на талии передник. Эдна, которая по утрам мылась не так тщательно, ухитрилась одеться наполовину, даже не вылезая из постели, — напоминание о зиме (отопления в комнате не было, а окно девушки отродясь не открывали). К десяти минутам восьмого обе были готовы тихонько спуститься и пройти через спящий дом. На втором этаже Филлис заглянула в спальню, распахнула шторы и услышала, как нетерпеливо начал возиться в своей клетке волнистый попугайчик.

— Мисс Луиза! Четверть восьмого.

— Ох, Филлис!

— Вы же сами просили разбудить вас.

— А день хороший?

— Даже солнце выглянуло.

— Сними покрывало с Ферди.

— Не сниму — так вы быстрее сами встанете.

В кухне на цокольном этаже Эдна уже поставила чайник и перенесла чашки для прислуги на выскобленный дочиста стол. Чай был заварен в двух чайниках: темно-коричневом в полоску — для горничных и кухарки Эмили, которой Эдна отнесла чашку, — и белом, минтонского фарфора, который вместе с такими же чашками, блюдцами, молочником и сахарницей предстояло доставить на подносе наверх. Приносить ранним утром чай для мистера и миссис Казалет было обязанностью Филлис. Потом она забирала немытые кофейные чашки и бокалы из гостиной, а Эдна принималась проветривать и убирать ее. Но первым делом следовало самим выпить по чашечке обжигающе-горячего, крепкого индийского чая. Наверху пили китайский, о котором Эмили говорила, что ни в рот его не берет, ни на дух не переносит. Чай пили стоя, еще до того, как в нем успевал раствориться размешанный сахар.

— Как твой прыщик?

Филлис опасливо потрогала крыло собственного носа.

— Вроде проходит понемногу. Хорошо, что не выдавила.

— Я же тебе говорила. — Эдна, у которой не было прыщей, считалась неоспоримым авторитетом во всем, что к ним относилось. Ее советы, многословные, бесплатные и противоречивые, как ни странно, утешали: в них Филлис чувствовала живой интерес.

— Ну, нас прыщи богачками все одно не сделают.

Ничто другое тоже, мрачно подумала Эдна, зато Филлис — счастливая, хоть и с лицом у нее беда. Эдна считала мистера Казалета прямо душкой, глаз не отвести, вот только не она, а Филлис каждое утро видела его в пижаме.

* * *

Как только за Филлис закрылась дверь, Луиза выскочила из постели и сдернула покрывало с птичьей клетки. Попугай заметался, притворяясь напуганным, но она-то знала, что это от радости. Комнате Луизы, обращенной к саду за домом, почти не доставалось утреннего солнца, и ей казалось, что так для попугая даже лучше, поэтому она держала клетку на столе возле окна, рядом с аквариумом для золотой рыбки. Комната была маленькой, битком набитой имуществом Луизы. Здесь были: театральные программки, розетки и два крошечных кубка, выигранных на джимханах[1], фотоальбомы, самшитовый комодик с неглубокими ящиками, в которых она хранила коллекцию ракушек, фарфоровые зверята на каминной полке, вязание — на комоде, рядом с драгоценной губной помадой от Tangee — ярко-оранжевой в тубе, но розовой на губах, охлаждающий крем Pond`s и коробочкой талька «Калифорнийский мак», лучшая теннисная ракетка, но главное — книги: от «Винни-Пуха» до последних, самых ценных приобретений, двух изданных в «Файдон-пресс» томов репродукций Гольбейна и Ван Гога — ее нынешних фаворитов. Здесь был и комод, полный одежды, в основном еще не ношенной, и письменный стол — подарок отца на прошлый день рождения, как выяснилось, с каким-то уникальным рисунком древесины, вместилище ее самых тайных сокровищ: фотографий Джона Гилгуда с автографом, украшений, тощей пачечки писем, присланных ей братом Тедди из школы (бестолковых, дурашливых, но все-таки единственных писем, полученных ею от мальчика), и коллекции сургучей — по ее мнению, крупнейшей в стране. Был в комнате и большой старый сундук, набитый маскарадными нарядами: отвергнутыми вечерними платьями матери, стеклярусом, шифоном и атласом, жакетами тисненого бархата, газовыми, неявно-восточными шарфами и шалями неких былых времен, замусоленными игривыми боа из перьев, расшитым вручную китайским халатом, привезенным из путешествия кем-то из родственников, атласными шароварами и туниками. Барахлом, прямо-таки созданным для домашних театральных постановок. Когда сундук открывали, из него пахло древностью, нафталином и предвкушением — этот последний, слегка металлический оттенок запаха Луиза приписывала обилию потемневшей золотой и серебряной канители в отделке костюмов. Маскарады и театр — это для зимы, а сейчас шел июль, приближались бесконечные и дивные летние каникулы. Луиза надела льняную тунику и рубашку от Aertex — алую, свою любимую — и отправилась выгуливать Дерри.

Дерри ей не принадлежал. Ей не разрешали заводить собаку, и она, отчасти чтобы поддерживать в себе вызванное этим запретом недовольство, каждое утро водила на прогулку вокруг квартала дряхлого бультерьера соседей. Еще одной причиной этих прогулок было то, что Луизу завораживал дом, в котором жил Дерри. Огромный, видный из глубины ее сада и совершенно непохожий на ее собственный или дома ее подруг. Детей в нем не было. Слуга, который впускал Луизу, всегда уходил, чтобы привести Дерри, и ей хватало времени побродить по черно-белым мраморным плиткам холла, заглянуть в открытые двустворчатые двери галереи и в гостиную за ней. Каждое утро в этой комнате она видела беспорядок, как после роскошного приема гостей: пахло египетскими сигаретами вроде тех, которые курила тетя Рейчел, повсюду всегда стояли цветы с крепким ароматом (гиацинты весной, лилии сейчас, гвоздики и розы зимой), валялись пестрые шелковые подушки, и повсюду — десятки бокалов, открытые коробки шоколадных конфет, иногда ломберные столы с колодами карт, блокнотами для записи очков и карандашами, украшенными кисточками. В гостиной царили вечные сумерки, кремовые шелковые шторы были наполовину задернуты. Луизе казалось, что хозяева дома, которых она никогда не видела, скорее всего, баснословно богатые иностранцы и, наверное, декаденты.

Гулять с Дерри, которому, как говорили, уже тринадцать лет, а значит, девяносто один по таблице собачьих возрастов, которую Луиза составила сама, было довольно скучно, поскольку он мог лишь плестись, поминутно останавливаясь у каждого фонарного столба, но Луизе нравилось вести собаку на поводке, по-хозяйски улыбаться прохожим. Пусть думают, что это ее собака. И к тому же она жила надеждой когда-нибудь застать кого-то из хозяев дома или их друзей-декадентов отключившимися в гостиной и хорошенько рассмотреть их. Прогулка была недолгой, потому что ей полагалось упражняться час до завтрака, до восьми сорока пяти, а потом еще принять холодную ванну — папа считал, что это ей полезно. В свои четырнадцать лет Луиза иногда чувствовала себя очень юной и готовой ко всему, а иногда — истомленной годами, изнуренной, когда требовалось сделать то, чего от нее ждали.

Отведя Дерри домой, она встретила молочника. Его пони Пегги она хорошо знала, даже проращивала для нее траву на лоскутке фланели, ведь Пегги никогда не бывала за городом, а всякому, кто читал «Черного Красавчика», известно, как это ужасно для лошади — так и не побывать на воле.

— Славный денек, — заметил мистер Пирс, пока она гладила Пегги по морде.

— Да, не правда ли?

— «Я наблюдал, как солнечный восход…»[2] — пробормотала она, проходя мимо. Когда она выйдет замуж, муж будет восхищаться ею, потому что у нее всегда найдется подходящая цитата из Шекспира на любой случай, каким бы он ни был. С другой стороны, может, она вообще ни за кого не выйдет замуж, потому что Полли говорила, секс — это страшная скучища, а в браке от него никак не отвертишься. Конечно, если Полли ничего не напутала, а с ней такое частенько бывало, и Луиза уже заметила, что «скучищей» она называла то, с чем не согласна. «Ничего ты в этом не смыслишь, Джордж», — добавила она. Ее отец называл всех незнакомцев Джорджами, то есть мужчин, конечно, такая у него была любимая присказка. Луиза позвонила в дверь трижды, чтобы Филлис сразу поняла — это она. «Мешать соединенью двух сердец я не намерен»[3]. Звучит немного раздраженно, но благородно. Будь она египтянкой, вышла бы за Тедди, как делали фараоны: в конце концов, Клеопатра — итог шести поколений инцеста, что бы он ни значил, этот инцест. Чем плохо не ходить в школу, так это тем, что знаешь не то, что другие; вот она и сглупила на рождественских каникулах, сделав вид при кузине Норе, которая ходит в школу, что секс уже не в моде, и сразу стало ясно: ничего-то она в этом не смыслит. Она уже собиралась позвонить еще раз, но Филлис открыла дверь.

* * *

— А вдруг Луиза войдет?

— Чепуха. Она пойдет гулять с собакой, — и не успела она добавить ни слова, как он накрыл ее рот своим, с колючей полоской усов над верхней губой. Спустя некоторое время она подняла ночную рубашку, он навис над ней. «Вилли, милая», — повторил он трижды перед тем, как все закончилось. Выговорить «Виола» ему никогда не удавалось. Он тяжело вздохнул, убрал руку с ее левой груди и поцеловал в шею.

— Китайский чай. Не понимаю, как тебе удается всегда пахнуть фиалками и китайским чаем. Хорошо было? — добавил он. Он всегда так спрашивал.

— Чудесно, — эта ложь во спасение предназначалась для нее самой и с годами стала звучать почти утешением. Разумеется, она его любила, так что еще она могла сказать? Ведь секс как-никак — это для мужчин. А женщинам, по крайней мере порядочным, не положено интересоваться им. Однажды мать намеками дала ей понять (в тот единственный раз, когда отдаленно коснулась этой темы), что отказывать мужу — значит совершать худшую ошибку из возможных. Вот она и не отказывала никогда, и если восемнадцать лет назад испытала шок, сопровождавшийся острой болью, когда выяснилось, что же это все-таки означает, с годами привычка приглушила ощущения до уровня всего-навсего снисходительной неприязни, и в то же время это был способ доказать ее любовь мужу, способ, который она считала правильным.

— Наполни мне ванну, дорогой, — сказала она вслед ему, когда он покидал комнату.

— Непременно.

Она хотела было выпить вторую чашку чая, но тот остыл, поэтому она встала и открыла большой гардероб красного дерева, размышляя, что надеть. Предстояло утром сводить няню и Лидию в Daniel Neal за летней одеждой. Потом был запланирован обед с Гермионой Небворт, после они отправятся вместе в ее магазин, может, она выберет одно-два вечерних платья — в такое время года Гермиона обычно распродавала вещи, пока все не разъехались на лето. Потом обязательно надо проведать маму, потому что вчера она так и не успела, только не засиживаться, потому что надо еще успеть переодеться к театру и ужину с Уэрингами. Но в магазин Гермионы полагалось являться одетой по меньшей мере элегантно. Она остановила выбор на льне цвета овсянки, отделанном лазурной репсовой лентой, купленном там же в прошлом году.

Жизнь, которую я веду, думала она (мысль не новая, скорее возобновляющаяся), — именно то, чего от меня ждут: ждут дети, всегда ждала мама и, конечно, ждет Эдвард. Вот что происходит с людьми в браке, только не каждому удается сочетаться браком с таким видным и приятным мужчиной, как Эдвард. Но избавление от самой идеи выбора, или, по крайней мере, избавление от необходимости выбирать после первых же свиданий, придало ее поведению желательную степень долга: она была серьезной натурой, обреченной на жизнь более поверхностную, чем мог бы выдержать ее характер (если бы все сложилось совсем иначе). Несчастной она себя не чувствовала, просто была способна на большее.

Переходя через лестничную площадку к большой гардеробной мужа, примыкающей к их ванной, она услышала, как Лидия этажом выше кричит на няню. Значит, ей уже заплетали косички. С нижнего этажа слышался до-мажорный этюд фон Бюлова. Луиза репетировала.

* * *

Застекленные двери столовой выходили в сад. Обстановка — лишь самое необходимое: восемь прекрасных стульев чиппендейл — гарнитур, подаренный на свадьбу отцом Эдварда, большой стол из древесины альбиции, в настоящий момент накрытый белой скатертью, буфет, где на электрических подставках подогревались почки и омлет с помидорами и беконом, крашеные кремовые стены, несколько мозаичных панно из пестрого древесного шпона, настенные светильники (подделка под Адама) с маленькими абажурами в виде половинок раковин, газовый камин и старое, потертое кожаное кресло, в котором любила читать Луиза, уютно свернувшись клубком. В целом впечатление создавалось слегка неприглядное, но этого не замечал никто, кроме Луизы, которая считала, что столовая выглядит уныло.

Лидия сидела, держа нож и вилку в положении разведенного Тауэрского моста, пока няня нарезала помидоры и бекон. «Если попадутся почки — выплюну», — недавно предупредила она. Ранним утром ее разговоры с няней состояли преимущественно из угроз с обеих сторон, но поскольку ни одна из них не поддавалась на провокации, трудно было определить, какими окажутся последствия, если кто-нибудь все-таки решит пойти до конца. Впрочем, Лидия прекрасно знала, что няне и в голову не придет отменить поход в Daniel Neal, а няня — что Лидия ни за что не станет плеваться почками или еще чем-нибудь при папочке. А папочка наклонился, чтобы поцеловать ее в макушку, как делал каждое утро, и она вдохнула его чудный запах дерева и лавандовой воды. Сейчас он сидел во главе стола перед большой тарелкой, полной всякой всячины, и читал Telegraph, прислоненный к розетке с джемом. Почки ему были нипочем. Он резал их, а противная страшная кровь вытекала, и он подчищал ее поджаренным хлебом. Лидия шумно отхлебнула молока, чтобы он поднял голову. Зимой он ел бедных птичек, которых сам пристреливал, — куропаток и фазанов с крошечными черными скрюченными лапками. Но головы он так и не поднял, а няня забрала у нее кружку и переставила подальше. «Ешьте завтрак», — произнесла она особенным тихим голосом, которым говорила только в столовой во время еды.

Вошла мама. Она ласково улыбнулась Лидии и обошла вокруг стола, чтобы поцеловать ее. От нее пахло сеном и какими-то цветами, так что Лидии не то чтобы прямо захотелось чихнуть, но в носу защекотало. Волосы у мамы были красивые и кудрявые, вот только белые ниточки среди них тревожили Лидию: ей не хотелось, чтобы мама умерла, а все, у кого белые волосы, часто умирают.

Мама спросила: «А где Луиза?» — довольно глупо, как будто не слышала, что Луиза еще играет.

— Сейчас позову, — ответила няня.

— Спасибо, няня. Наверное, часы в гостиной остановились.

На завтрак мама ела Grape Nuts[4] и кофе с тостом и сливками из отдельного крошечного сливочника. И заодно читала свою почту, то есть письма, которые бросали через дверь, а они разлетались по натертому полу в холле. Лидии однажды тоже пришла почта — на прошлый день рождения, когда ей исполнилось шесть лет. Еще она каталась на слоне, ей в молоко подлили чаю, и в первый раз в жизни ее обули в уличные ботинки на шнурках. Этот день Лидия считала лучшим в своей жизни, а это не шутки, ведь она уже прожила очень много дней. Звуки пианино смолкли, вошла Луиза в сопровождении няни. Лидия обожала Луизу, потому что она была ужасно взрослая и зимой носила чулки.

Лу заговорила:

— А ты идешь обедать, мама. По одежде видно.

— Да, дорогая, но вернусь проведать вас, а потом мы с папой снова уйдем.

— Куда идете?

— В театр.

— Что будете смотреть?

— Пьесу «Тележка с яблоками» Бернарда Шоу.

Везет вам!

Эдвард оторвался от своей газеты.

— С кем мы идем?

— С Уэрингами. Сначала мы ужинаем с ними, ровно в семь. Одеться надо по-вечернему.

— Скажи Филлис, пусть подготовит для меня одежду.

— А вот я никогда не хожу в театр.

— Луиза, неправда! Ты всегда ходишь на Рождество. И на свой день рождения в качестве подарка.

— Подарки не в счет. Я о том, что обычно я там не бываю. А должна бывать, если собираюсь сделать актерскую карьеру.

Вилли пропустила ее слова мимо ушей: она просматривала первую полосу Times.

— О боже. Мать Молли Странгуэйс умерла.

Лидия спросила:

— А сколько ей было лет?

Вилли подняла голову.

— Не знаю, дорогая. Но, наверное, уже немало.

— А волосы у нее были белые?

Вмешалась Луиза:

— А как узнают, кто когда умер, чтобы напечатать об этом в Times? Ручаюсь, в мире умирает гораздо больше людей, чем поместится на страницу. Как же тогда выбирают, про кого напечатать?

Отец объяснил ей:

— Никто не выбирает. Тот, кто хочет что-либо опубликовать, платит.

— А король? Он тоже должен заплатить?

— Нет, он — другое дело.

Лидия, которая перестала жевать, спросила:

— До скольких лет живут люди?

Но произнесла она это так тихо, что ее, похоже, никто не услышал.

Вилли, которая поднялась, чтобы подлить себе кофе, заметила пустующую чашку Эдварда и наполнила заодно и ее со словами:

— У Филлис выходной, так что твою одежду разложу я. Постарайся вернуться не слишком поздно.

— А до скольких лет живут мамы?

Заметив выражение лица младшей дочери, Вилли поспешила заверить ее:

Долго-долго! Вспомни мою маму и папину тоже. Они ужасно старые, и обе в добром здравии.

— Зато стать жертвой убийцы можно в любое время, в любом возрасте. Вспомни Тибальта. И принцев в Тауэре.

— А что такое «жертва убийцы»? Луиза, что такое «жертва убийцы»?

— Или утонуть в море. Потерпеть кораблекрушение, — мечтательно добавила Луиза. Потерпеть кораблекрушение было ее заветной мечтой.

— Да замолчи же, Луиза! Неужели не видишь, как она волнуется?

Но было уже слишком поздно. Лидия разразилась судорожными всхлипами. Вилли подхватила ее на руки и прижала к себе. Луиза раскраснелась и надулась от стыда.

— Ну-ну, мой утеночек. Вот увидишь, я буду жить очень-очень долго, а ты вырастешь, и дети твои будут уже большие, совсем как ты, и будут носить ботинки на шнурках…

— И рединготы?

Она все еще всхлипывала, но ей уже хотелось редингот — твидовый, с разрезом сзади и карманами, чтобы надевать, когда идешь кататься верхом, — и ей показалось, что момент самый подходящий, чтобы получить его.

— Посмотрим, — Вилли посадила Лидию обратно, а няня велела:

— Допивайте молоко.

Лидии хотелось пить, поэтому она послушалась.

Эдвард нахмурился, глядя на Луизу, потом спросил:

— А как же я? Ты не хочешь, чтобы и я жил вечно?

— Не так долго. Но чтобы и ты — да, хочу.

Луиза сказала:

Я-то хочу. Когда тебе будет за восемьдесят, я буду возить тебя, беззубого, в кресле на колесах, а ты — пускать слюни.

Как она и рассчитывала вернуть себе его расположение, отец покатился со смеху.

— Буду ждать с нетерпением, — отец встал и вышел, унося с собой газету.

Лидия объявила:

— Он в уборную пошел. По-большому.

— Довольно, — резко оборвала ее няня. — За столом о таких вещах мы не говорим.

Лидия уставилась на Луизу, ее взгляд был равнодушным, но губы беззвучно шевелились, словно она кулдыкала по-индюшачьи. Как и следовало ожидать, Луиза расхохоталась.

— Дети, дети… — слабо запротестовала Вилли. Лидия порой вела себя уморительно, но и нянино amour propre[5] следовало пощадить.

— Ступай наверх, дорогая. Ну, иди же, нам уже скоро выходить.

— В какое время мы должны сопровождать вас, мадам?

— Думаю, около десяти, няня.

— Посмотри моих лошадок, — Лидия сползла со своего стула и бросилась к застекленным дверям, которые Луиза открыла перед ней. — Пойдем, — она схватилась за руку Луизы.

Ее лошадки, привязанные к изгороди в глубине сада, были длинными палками разных цветов: ветка платана изображала пегую лошадь, какая-то серебристая — серую, а буковая палка, подобранная в Суссексе, — гнедую. Замысловатые недоуздки на каждой были изготовлены из обрывков бечевки, рядом с лошадками стояли цветочные горшки, полные скошенной травы, на картонках цветными мелками были написаны клички. Лидия отвязала серую и легким галопом заскакала по саду. Время от времени она неуклюже подпрыгивала и упрекала свое верховое животное: «А ну-ка, хватит брыкаться!»

— Смотри, как я еду! — звала она. — Лу, посмотри на меня!

Но Луиза опасалась вызвать недовольство няни, вдобавок до прихода мисс Миллимент оставался почти час, а ей хотелось еще дочитать «Доводы рассудка», поэтому она коротко отозвалась:

— Я все уже посмотрела, — и ушла, вредина, совсем как большая.

* * *

В холле Эдвард, получив от Вилли поцелуй, а от Филлис — свой серый хомбург[6] (будь сейчас любое другое время года, она помогла бы ему надеть пальто), взял номер «Торговли лесом» и вышел. Перед домом его ждал черный блестящий «бьюик». Привычная и мгновенная картина: Бракен, только что неподвижный на водительском сиденье, словно восковая фигура, при виде Эдварда вдруг выскакивал из машины, как подстреленный, и возвышался над задней дверцей, открывая ее для пассажира.

— Приветствую, Бракен.

— С добрым утром, сэр.

— На пристань.

— Слушаюсь, сэр.

После этого краткого обмена репликами, каждое утро одинаковыми, если только Эдварду не требовалось куда-нибудь в другое место, все разговоры прекращались. Эдвард удобно устраивался на сиденье и принимался лениво листать журнал, но не читал его, а перебирал в уме дела предстоящего дня. Пара часов в конторе, просмотр почты, потом выяснить, как там шпон из вяза, несколько штабелей которого они закупили у старого моста Ватерлоо. Древесина сушилась уже год, а распил начался лишь на прошлой неделе, и теперь им наконец станет известно, чем обернутся предчувствия Старика насчет нее — удачей или бедой. Любопытно. Потом обед в его клубе с парой ребят с Большой западной железной дороги: Эдвард почти нисколько не сомневался, что результатом обеда станет внушительный заказ на красное дерево. Днем заседание правления компании, Старик, брат, подписать письма, а если останется время выпить чаю вместе с Дениз Рамзи, обладательницей двух достоинств: мужа, часто уезжающего по делам за границу, и отсутствия детей. Но как и любые другие достоинства, эти имели оборотную сторону: располагая избытком свободного времени, Дениз была чересчур влюблена в Эдварда, а ведь между ними и не предполагалось ничего «серьезного», как она выражалась. Может, ему вообще не хватит времени повидаться с ней сегодня, надо же еще заехать домой, переодеться к театру.

Если Эдварда спросить, любит ли он свою жену, он ответил бы, что, разумеется, любит. И не добавил бы, что, несмотря на восемнадцать сравнительно счастливых и комфортных лет и троих очаровательных детей, Вилли, в сущности, не поклонница интимной стороны жизни. Довольно распространенное явление у жен: один товарищ по клубу, бедняга Мартин Слокомб-Джонс, однажды поздно вечером после бильярда и обильных возлияний превосходного портвейна признался, что его жена настолько ненавидит это, что подпускает его к себе, лишь когда хочет ребенка. А ведь она чертовски привлекательная женщина и вдобавок, по словам Мартина, прекрасная жена. Во всех прочих отношениях. У них уже пятеро детей, и Мартин сомневался, что ей захочется шестого. На его беду, Эдвард посоветовал ему поискать утешения на стороне, но Мартин лишь уставился на него скорбными карими глазами и возразил: «Но ведь я люблю ее, старина, и всегда любил. Ни на кого больше даже не глядел. Ну, вы же знаете, как это бывает». И Эдвард, который не знал, ответил, что само собой, знает. Так или иначе, этот разговор послужил ему предостережением насчет Марши Слокомб-Джонс. Ну и пусть: хоть он и был непрочь приударить за ней, найдется много других девчонок, за кем можно приударить. Какой же он все-таки счастливчик! Вернулся из Франции не только живым, но и сравнительно невредимым! Правда, зимой грудь иногда пошаливала после жизни в окопах, над которыми, бывало, неделями висел газ, но в остальном… А после возвращения он сразу приступил к работе в семейной компании, познакомился на одном из званых вечеров с Вилли и женился на ней, как только истек срок ее контракта с балетной труппой, а сама она согласилась с требованием Старика раз и навсегда бросить карьеру. «Нельзя жениться на девчонке, голова у которой забита другими вещами. Плох тот брак, который женщина не считает своей единственной карьерой».

Конечно, взгляды у Старика сугубо викторианские, но, так или иначе, этим многое сказано. Глядя на собственную мать, а на нее он смотрел нечасто, но с большой любовью, он видел в ней точное отражение отцовских взглядов: женщину, которая невозмутимо справлялась со всеми семейными обязанностями и в то же время не растеряла страстных увлечений своей молодости — занималась и работой в саду, который обожала, и музыкой. Даже теперь, когда ей перевалило за семьдесят, она была еще в состоянии исполнять дуэты с профессиональными музыкантами. Не умея распознавать изощренные и глубокие нюансы темперамента, отличающие одного человека от другого, он и впрямь никак не мог понять, почему Вилли не в силах быть такой же счастливой и всем довольной, как Дюши. (Викторианская склонность его матери к простой и скромной жизни — никаких роскошеств в еде, никаких излишеств и претензий во всем, что касается ее собственной внешности или убранства дома, — давным-давно снискала ей прозвище «Дюшесс», которое ее дети сократили до «Дюш», а внуки удлинили до «Дюши»). Ну а он никогда и не запрещал Вилли иметь собственные увлечения: заниматься благотворительностью, ездить верхом и кататься на лыжах, загораться желанием учиться играть на всевозможных музыкальных инструментах, осваивать рукоделие: прясть, ткать и так далее, а когда думал о женах братьев — Сибил слишком ученая, Зоуи слишком капризная, — ему казалось, что он неплохо устроился…

* * *

Кузина Луизы, Полли Казалет, появилась за полчаса до начала уроков, поскольку они с Луизой собирались делать крем для лица из яичных белков, мелко нарубленной петрушки, гамамелиса и капельки кошенили для розового оттенка. Результат назвали «Wonder-кремом», Полли изготовила красивые этикетки, чтобы приклеивать их к баночкам, позаимствованным у матерей. Крем в форме для пудинга был спрятан в садовом сарае. Кузины рассчитывали продавать его тетушкам и другим родственницам, а также Филлис, но по сниженной цене, так как знали, что денег у нее немного. Цену на баночки все равно предстояло назначить разную, потому что все они отличались по форме и размеру. Луиза вымыла их все в том же садовом сарае. Работу пришлось вести там потому, что Луиза стащила шесть яиц из кладовой, а заодно и взбивалку для них, пока Эмили ходила за покупками. Часть желтков скормили принадлежащей Луизе черепахе, которой угощение не слишком понравилось, даже когда его смешали с ее любимыми одуванчиками из сада Полли.

— По-моему, вид у него какой-то странный.

Обе снова присмотрелись к крему и втайне пожелали, чтобы он выглядел хоть немного получше.

— Зря мы положили в него кошениль — он стал такой зеленый.

— Кошениль дает розовый цвет, глупая.

Полли покраснела.

— Знаю, — соврала она. — Плохо то, что он слишком жидкий.

— Но это еще не значит, что от него нет пользы для кожи. Все равно со временем загустеет.

Полли отложила ложку, которую принесла, чтобы раскладывать снадобье.

— Это зеленое — не петрушка: на нем какая-то корка.

— Так и должно быть.

— Думаешь?

— А как же. Вспомни девонширские топленые сливки.

— Может, стоит испытать его на себе, а уж потом продавать?

— Да перестань трястись! Ты наклеивай этикетки, а я буду раскладывать. Этикетки классные, — добавила она, и Полли снова покраснела. На этикетках значилось «Wonder-крем» и пониже: «Обильно наносить на ночь. Вы будете поражены тем, как изменится ваша внешность». Для некоторых баночек этикетки оказались велики.

Мисс Миллимент прибыла до того, как они справились с работой. Обе сделали вид, будто не услышали звонок, но Филлис пришла за ними.

Ей продавать бесполезно, — пробормотала Луиза.

— Ты же говорила…

— Да я не про Филлис, а про мисс М.

— Боже, только не это! Все равно что возить уголь в Ньюкасл, — Полли не всегда улавливала смысл выражений.

— «Уголь в Ньюкасл» — это значит, что мисс М. и так красавица писаная, — и обе покатились со смеху.

Мисс Миллимент, женщине выдающейся доброты и ума, досталось лицо гигантской старой жабы, как однажды высказалась Луиза. А когда мать упрекнула ее в черствости, Луиза возразила, что любит жаб, хоть и понимала, что это нечестно, ведь лицо, которое вполне подходит жабе, не годится для человека. С тех пор внешность мисс Миллимент — безусловно примечательную — Луиза обсуждала только наедине с Полли, вдвоем они сочинили для нее полную трагедий биографию, точнее, биографии, поскольку никак не могли прийти к единому мнению насчет вероятных злоключений мисс Миллимент. Неоспоримым фактом была ее глубокая древность: Вилли, гувернанткой у которой она служила, признавалась, что уже тогда мисс Миллимент казалась старой, а бог свидетель, это было давным-давно. Мисс Миллимент произносила «химеист» и, конечно, «химейя» вместо «химия», и однажды рассказала Луизе, что в юности собирала шиповник на Кромвель-роуд. От нее пахло затхлой и душной старой одеждой, особенно усиливался запах, если наклониться к ней, чтобы поцеловать, что Луиза в знак раскаяния заставляла себя делать регулярно с тех пор, как сравнила ее с жабой. Мисс Миллимент жила в Стоук-Ньюингтоне, приходила пять раз в неделю по утрам давать им уроки в течение трех часов, а по пятницам оставалась на обед. Сегодня на ней был бутылочно-зеленый костюм из джерси «локнит» и маленькая, бутылочно-зеленая соломенная шляпка с репсовой лентой, сидящая над очень тугим пучком сальных седых волос. Утро началось, как всегда, с полуторачасового чтения Шекспира вслух.

Сегодня пришла очередь двух последних актов «Отелло», в котором главная роль досталась Луизе. Полли, предпочитая женские роли и, по-видимому, не осознавая, что они далеко не лучшие, была Дездемоной, а мисс Миллимент — Яго, Эмилией и всеми прочими. Луиза, которая тайком читала трагедию, опережая уроки, выучила последний монолог Отелло наизусть, и правильно сделала, потому что от слов

«..когда вы будете писать в сенат Об этих бедах, не изображайте Меня не тем, что есть. Не надо класть Густых теней, смягчать не надо красок…»[7]

слезы навернулись на ее глаза, и строчки расплылись перед ними. Дослушав, Полли выговорила:

— Неужели люди и вправду такие?

— Какие «такие», Полли?

— Как Яго, мисс Миллимент.

— Думаю, таких не очень много. Разумеется, их, возможно, больше, чем нам известно, ведь каждому Яго надо еще найти Отелло для своих злодеяний.

— Как было с миссис Симпсон и королем Эдуардом?

— Нет, конечно. Глупышка ты, Полли! Король был влюблен в миссис Симпсон, а это совсем другое дело. Ради нее он отдал все, а мог бы расстаться с ней, чтобы иметь все остальное.

Покраснев, Полли пробормотала:

— А из мистера Болдуина получился бы Яго, он бы точно смог!

Мисс Миллимент вмешалась примирительным тоном:

— В сущности, нельзя сравнивать две эти ситуации, хотя ваша идея, Полли, весьма примечательна. Ну, а теперь, пожалуй, займемся географией. Мне не терпится взглянуть на карты, которые вы должны были нарисовать к этому уроку. Вы не принесете атлас, Луиза?

* * *

— По-моему, вам в самый раз.

— Выглядит прелестно. Просто я никогда не носила такой цвет.

Вилли примеряла один из нарядов, на который Гермиона снизила цену: платье из шифона оттенка лайма, с низким вырезом уголком, обшитым золотистым бисером, и маленькой плиссированной пелеринкой, ниспадающей с бисерных бретелек на плечах. Юбка из просто скроенных и хитроумно сшитых клиньев гладко облегала ее узкие бедра и расходилась книзу широкими свободными складками.

— По-моему, выглядите вы в нем божественно. Давайте спросим мисс Макдональд, какого она мнения.

Рядом мгновенно материализовалась мисс Макдональд — дама неопределенного возраста, в неизменной серой фланелевой юбке в тонкую полоску и чесучовой блузке. Преданная Гермионе всей душой, во время ее частых отлучек она распоряжалась в ее магазине. Гермиона вела таинственную жизнь, состоящую из вечеринок, поездок на выходные, зимней охоты и отделки занятных квартир, которые она покупала в Мейфэре и сдавала по заоблачным ценам людям, с которыми знакомилась на вечеринках. Ее любили все, ее репутация покоилась на солидном фундаменте всеобщего подхалимажа. Кем бы ни был ее очередной любовник, он терялся в толпе явно отчаявшихся и столь же явно безнадежных поклонников. Красавицей она не была, но выглядела неизменно эффектно и ухоженно, скрывая манерностью речи блестящий ум и безрассудную отвагу как на охоте, так и повсюду, где она требовалась. Брат Эдварда, Хью, во время войны был влюблен в нее и входил в список из двадцати одного мужчины, сделавших ей предложение в тот период, однако вышла она за Небворта и вскоре после рождения сына развелась с ним. Она умела ладить с женами и по-настоящему была привязана к Вилли, которой всегда продавала вещи с особыми скидками.

Впавшая в своего рода транс Вилли в просвечивающем наряде, который превратил ее в хрупкое экзотическое создание, заметила, что мисс Макдональд всем своим видом выражает одобрение.

— Как будто сшито для вас, миссис Казалет.

— Темно-синее было бы практичнее.

— О, леди Небворт, а может быть, кружевное café-au-lait?

— Блестящая мысль, мисс Макдональд! Принесите же его.

Едва увидев кофейное кружево, Вилли пожелала приобрести его. Как и все прочее, в том числе муаровое винного оттенка, с огромными буфами из розеток на рукавах, которое она примеряла ранее.

— Совершеннейшая пытка, не так ли? — Гермиона уже решила, что Вилли, явившаяся к ней за двумя платьями, купит все три, и знала, что от одного Вилли откажется непременно. Воспоследовал громкий сценический шепот:

Сколько за них?

— Мисс Макдональд, сколько?

— Муаровое — двадцать, шифоновое — пятнадцать, кружевное и темно-синее креповое по шестнадцать за каждое. Ведь так, леди Небворт?

Последовала краткая пауза: Вилли попыталась просуммировать цифры, но не смогла.

— В любом случае все четыре я не возьму. Об этом и речи быть не может.

— Пожалуй, — рассудительно начала Гермиона, — синее слишком банально для вас, а остальные в самый раз. А если, скажем, мы назначим по пятнадцать за муаровое и кружевное и прибавим к ним шифоновое за десять? Сколько же это получается, мисс Макдональд?

(Гермиона прекрасно знала, сколько, но помнила, что Вилли не в ладах с устным счетом.)

— Получается сорок, леди Небворт.

Не успев опомниться, Вилли сказала:

— Я беру их. Нехорошо с моей стороны, но я просто не могу устоять. Все они восхитительны. Господи, представить себе не могу, что скажет Эдвард.

— Он будет в восторге, когда увидит вас в этих нарядах. Уложите их, мисс Макдональд, миссис Казалет наверняка пожелает взять их с собой.

— И сегодня же надену одно. Спасибо вам огромное, Гермиона.

Сидя в такси по пути к маме, она думала: как же мне совестно за себя. Раньше я никогда не покупала платьев дороже чем за пять фунтов. Но ведь они прослужат долгие годы, а мне так надоедает носить одно и то же. Мы же постоянно выходим на люди, добавила она, словно спорила с кем-то, и вдобавок я сдерживалась изо всех сил на январских распродажах. Купила только постельное белье для дома. А Лидии — самое необходимое, если не считать редингот, но ей так хотелось его. Поездки по магазинам вместе с Лидией неизменно сопровождались слезами. Она терпеть не могла ставить ноги в новых туфлях в рентгеноскоп.

«Не хочу противные зеленые ноги!» — заявляла она, после плакала, услышав от няни, что для редингота она еще мала, и потом, когда няня не позволила ей надеть его по пути домой в автобусе. Еще они купили теплое белье «чилпруф» на следующую зиму, две пары туфель, синюю саржевую юбку в складку на лифчике «либерти», а к ней прелестный жакетик из вельветина. И в завершение — полотняную шляпку на лето и четыре пары белых хлопчатобумажных носков. Правда, Лидия хотела только редингот. И чулки, как у Лу, вместо детских носков, и алый бархатный жакет вместо темно-синего. Домашние туфельки ей не нравились, потому что вместо шнурков на них был ремешок с пуговкой. Вилли считала, что после всех этих разочарований Лидию следует побаловать. И вдобавок еще заняться Луизой и Тедди, когда он вернется из школы, хотя ему-то много не понадобится. Вилли смотрела на три чудесные картонки со своей добычей и прикидывала, какое из платьев наденет в театр.

* * *

День был так хорош, что мисс Миллимент прошлась до Ноттинг-Хилл-Гейт, чтобы пообедать в ABC. Она взяла сэндвич с помидорами и чашку чая, а потом, поскольку все еще была голодна, тарталетку с заварным кремом. В итоге обед обошелся ей почти в шиллинг — больше, чем следовало потратить, и она об этом прекрасно знала. За обедом она читала Times, приберегая кроссворд для долгого пути домой на поезде. Домовладелица обеспечивала ей сносный ужин и тост с чаем на завтрак. Порой мисс Миллимент жалела, что не может позволить себе радиоприемник для вечеров, потому что ее глаза уже не выдерживали долгие часы чтения, к которому она привыкла прибегать. С тех пор, как умер ее отец, отставной священник, она всегда жила где придется, как она выражалась. В целом, она ничего не имела против, поклонницей домашнего уюта она никогда не была. Много лет назад человек, за которого она собиралась замуж, погиб на англо-бурской войне, и ее горе мало-помалу утихло, сменилось смиренным осознанием того, что ей не суждено создать для него уютный дом. Теперь она преподавала; поистине подарком небес стало для нее письмо, в котором Виола предложила ей давать уроки Луизе, а в дальнейшем и ее кузине Полли. А до тех пор она чуть было не впала в отчаяние: денег, доставшихся ей от отца, едва хватало, чтобы не остаться без крыши над головой, и более ни на что, и она даже прекратила посещения Национальной галереи, не говоря уже о выставках, где полагалось платить за вход. Живопись была ее страстью, особенно французские импрессионисты и ее кумир Сезанн. Иногда она с оттенком иронии размышляла: как странно, что люди, отзываясь о ней самой, часто говорили «отнюдь не картина маслом». Сказать по правде, она была самым уродливым существом, какое когда-либо видела в своей жизни, и, окончательно уверившись в этом, она перестала обращать внимание на собственную внешность. Она одевалась, лишь бы прикрыть наготу, выбирая вещи, которые стоили предельно дешево и доставались легче прочих; мылась раз в неделю (хозяйка взимала отдельную плату за купания), отцовские очки в стальной оправе служили ей верой и правдой. Стирка либо создавала сложности, либо обходилась недешево, поэтому ее одежда не отличалась чистотой. По вечерам она читала философию, поэзию и труды по истории искусств, а по выходным смотрела на картины. И как смотрела! Вглядывалась, замирала, возвращалась к одной и той же картине, пока не вбирала ее в тайные уголки своего грузного тела, где воспоминания сначала создавались, а потом становились пищей духовной. Истина, ее красота, то, как она порой возвышалась над обыденным обликом вещей, трогала и восхищала ее; ее душа светилась признательностью и пониманием. Пять фунтов в неделю, которые она зарабатывала уроками двум девочкам, давали ей возможность увидеть все, на что ей хватало времени, и отложить немного на предстоящие годы, когда Луизе и Полли более не понадобятся ее наставления. В семьдесят три года ей вряд ли посчастливится найти другую работу. Она была одинока и совершенно свыклась с этим состоянием. Оставив два пенса на чай официантке, она засеменила близорукими зигзагами к подземке.

* * *

Свой неполный выходной Филлис начала с того, что наведалась в Ponting’s. Там объявили летнюю распродажу, а ей понадобились чулки. К тому же она была не прочь хорошенько осмотреться там, хоть и знала, что ей нестерпимо захочется купить хоть что-нибудь — блузку или еще одно летнее платье. Экономя на плате за проезд, она прошлась пешком через Кэмден-Хилл до Кенсингтон-Хай-стрит. Для нее, деревенской девчонки, пройти такое расстояние — пустяк. Она надела летнее пальто (бледно-серое, из фасонной пряжи), юбку с блузкой, которую миссис Казалет подарила ей на Рождество, и соломенную шляпку, которую носила уже не помнила с каких пор и время от времени освежала, меняя отделку. Филлис зарабатывала тридцать восемь фунтов в год и посылала матери десять шиллингов в месяц. Уже четыре года она была помолвлена с младшим садовником поместья, в котором ее отец служил егерем, пока артрит не вынудил его уйти в отставку. К помолвке с Тедом она давно привыкла относиться как к примелькавшейся подробности своего жизненного ландшафта: мысль о ней уже не воодушевляла — в сущности, этого не было никогда, поскольку оба с самого начала знали, что женитьба им будет еще очень долго не по карману. Так или иначе, Теда она знала всю свою жизнь. Она поступила в услужение и уехала в Лондон; они виделись раза четыре в год во время ее двухнедельного отпуска, когда она возвращалась к родителям, и еще несколько раз, когда ей удавалось уговорить Теда приехать на день в Лондон. Столицу Тед терпеть не мог, но был хорошим надежным парнем, поэтому иногда соглашался приезжать — в основном летом, потому что в остальное время по причине погоды и так далее им было некуда податься. Они сидели в чайных и заходили в кино, и это было лучше всего, потому что стоило только Филлис слегка подбодрить Теда, он клал руку ей на плечи, она слышала его дыхание, и он уже не помнил, о чем фильм. Раз в год она приводила его выпить чаю на Лэнсдаун-роуд, они сидели на кухне, Эмили и Эдна наперебой угощали Теда, а он только смущенно прокашливался и отмалчивался, и чай стыл у него в чашке. Так или иначе, она откладывала десять монет в месяц, готовясь к свадьбе, в итоге у нее оставалось два фунта три шиллинга и три пенса на ее выходные, одежду и на все про все, так что приходилось быть осмотрительной в тратах. Зато на почтамте у нее скопилось без малого тридцать фунтов. Приятно знать, что заботишься о своем будущем, а ей всегда хотелось немного повидать жизнь, прежде чем наконец остепениться. Она как следует осмотрится в Ponting’s, потом пойдет гулять в Кенсингтонские сады, облюбует скамейку и посидит на солнце. Ей нравилось смотреть на уточек и игрушечные лодочки на Круглом пруду, а потом она заглянет в Lyons выпить чаю и наконец отправится в Coronet или Embassy в Ноттинг-Хилл-Гейт — смотря в котором из них крутят кино с Нормой Ширер. Филлис любила Норму Ширер, потому что Тед как-то сказал, что внешне она немного похожа на нее.

В Ponting’s выложили на распродажу чулки. Три пары за четыре монеты. И как всегда, полно народу. Филлис с вожделением поглядывала на вешалки с летними платьями, уцененными до трех шиллингов. Одно из них, в лютиках и с отложным воротничком Питера Пэна, пришлось бы ей к лицу, она точно знала, но ее вдруг осенило заскочить в Barker’s, вдруг удастся ухватить ткань из остатков и сшить платье самой. Ей повезло. Она отыскала хорошенькую зеленую вуаль с рисунком из шпалер, увитых розами, три с четвертью ярда за полкроны. Почти даром! У Эдны, расторопной швеи, найдутся выкройки, так что покупать их не понадобится. Сбереженный шестипенсовик лучше потраченного, как сказала бы ее мать. К тому моменту, как Филлис вышла к Круглому пруду, она успела утомиться, а на солнце, видно, ее совсем разморило, потому что она задремала, и пришлось спрашивать потом у какого-то джентльмена, который час, а неподалеку на берегу пруда толпилась грязная и оборванная ребятня, кое-кто босиком, с младенцем в обшарпанной старой коляске. Они удили колюшку, которую пускали плавать в банку из-под джема, и когда джентльмен отошел, кто-то из маленьких оборванцев передразнил: «Нельзя ли у вас узнать, который ча-ас?», и вся толпа визгливо расхохоталась и начала нараспев повторять эти слова — кроме младенца, который сосал пустышку. «Как невежливо!» — сказала Филлис и почувствовала, что краснеет. Но они и ухом не повели, потому что были из простых. Вот ее мать ни за что не отпустила бы бегать в таком виде.

У нее немного разболелась голова, и на миг она испугалась, что начинаются месячные. До срока еще четыре дня, но если это все-таки они, придется сразу вернуться домой, ведь она ничего с собой не захватила. Но шагая через парк к Бейсуотер-роуд, она сообразила, что нет, не может быть, потому что тогда бы сразу высыпали прыщи, а у нее пока всего один. Филлис еще не исполнилось и двадцати четырех, в услужении она провела больше десяти лет. На первом своем месте, когда она только начинала, она с плачем прибежала жаловаться к старшей горничной, что у нее кровь, и Эми просто показала ей, как сворачивать нарезанную полосами фланель, и сказала, что это у всех бывает раз в месяц. Больше ни о чем таком никто с ней не говорил, только миссис Казалет показала, где в шкафу для белья хранится фланель. Но и она больше ничего не добавила, как и думала Филлис, ведь миссис Казалет хозяйка, и хотя Филлис и Эдна знали, когда у кого-нибудь из них началось, вслух об этом даже не заикались, потому что давно уже жили в услужении и знали, как полагается вести себя леди. Чудно, конечно, но если такое бывает у всех, тогда ладно. Фланель складывали в полотняный мешочек и каждую неделю отсылали в прачечную — в списках ее называли «гигиенические салфетки». Само собой, у прислуги был отдельный мешок. Так что все у нее, Филлис, хорошо; она выпила две чашки чаю, съела сладкую булочку, и к тому времени, как отправилась в Coronet, ей полегчало.

* * *

После уроков Полли осталась у Луизы на обед. С ними за стол сели также Лидия и няня. Подали бурое рубленое мясо с толстыми нитями спагетти. Лидия назвала их червяками и заслужила шлепок, потому что их матери рядом не было, но даже не расплакалась, потому что разложила свой редингот в кожаном кресле, где любила читать Луиза, и любовалась им во время еды. Луиза без умолку болтала об Отелло, а Полли, которая заботилась о чувствах окружающих и видела, что Отелло няню нисколько не интересует, спросила, что она вяжет и куда собирается в отпуск. Няня вязала розовую ночную кофточку для своей матери и в свой отпуск на две недели уезжала в Уоберн-Сэндс. Но даже этот краткий разговор с няней обернулся сплошным расстройством: уже после Луиза назвала Полли подлизой, а она вовсе даже не подлизывалась, просто хорошо понимала, почему Отелло интересен далеко не всем и каждому.

Лидия объявила:

— У няниной мамы больные ноги. Она их все время поднимает, чтобы они не отекали. Они чрезвычайно больные, — подумав, добавила она.

— Довольно, Лидия. Мы не обсуждаем ноги за столом.

Зато теперь все мы будем думать о них, мысленно откликнулась Полли. На десерт подали крыжовенное пюре со взбитыми сливками, которое Полли не любила, но отказаться постеснялась. Лидия излишней стеснительностью не страдала.

— От него воняет рвотой, — заявила она, — зеленой горячей рвотой.

Няня подхватила ее со стула и унесла из комнаты.

— Ей-богу! — выпалила Луиза, питавшая пристрастие к шекспировской божбе. — Бедняжка Лидия, сейчас ей влетит.

Сверху и впрямь раздались приглушенные вопли.

— Мне что-то не хочется.

— Ничего странного, я тоже его не люблю. Лучше пойдем доделаем наш крем. А ты подлизывалась к няне.

— Ничего подобного! Честно.

Разложив крем и снабдив баночки этикетками, они перенесли их наверх, в комнату Луизы. Потом валялись на лужайке в саду за домом, пока мимо не проехал продавец из Wall’s на трехколесном велосипеде с коробом, набитым фруктовым льдом. Обе взяли по лаймовому и снова разлеглись на траве, болтая о каникулах и о том, чем они займутся, когда вырастут.

— Мама хочет представить меня ко двору.

— Значит, в дебютантки? — Луиза почти не скрывала пренебрежения. — Но ты же хочешь настоящую карьеру?

— А кем мне быть?

— Ты хорошо рисуешь. Могла бы стать художницей.

— Можно сначала быть представленной ко двору, а уж потом и художницей.

— Полли, так не получится, можешь мне поверить. Придется все время танцевать с какими-нибудь болванами, тебе будут постоянно делать предложения, и ты согласишься выйти за кого-нибудь только по доброте душевной. Ты сама знаешь, что совсем не умеешь отказывать.

— Я не выйду за того, кого я не люблю.

— Порой даже этого недостаточно.

Луиза мрачно задумалась о Джоне Гилгуде и о своих нескончаемых мечтах, в которых она спасала ему жизнь настолько отважно и эффектно, что он просто не мог не жениться на ней. Они поселятся в квартире (верх изысканности — в квартире жила только одна знакомая Луизе семья), будут играть лицом к лицу во всех пьесах и ужинать омарами и кофейным мороженым.

— Бедняжка Лу! Ничего, это у тебя пройдет.

Луиза улыбнулась своей особенной, печально-героической и ранимой улыбкой, отработанной перед зеркалом в ванной.

— Вряд ли. Такое не проходит.

— Наверное.

— Вообще-то, — продолжала Луиза, — временами мне это даже нравится. Ну, знаешь, представлять, как все было бы. И думаю я об этом далеко не все время. — Вот это была правда лишь отчасти: порой она не вспоминала о нем несколько дней кряду. «По-моему, я нечестный человек, которому невыносимо быть совсем уж бесчестным», — думала она.

Она посмотрела на Полли, которая лежала на спине, жмурясь от солнца. Полли двенадцать, на год меньше, но на свой возраст она не выглядит. Нет в ней никакой хитрости, одна прямота и непосредственность. Бестактность, как это часто называют: если спросить, о чем она думает, она так прямо и ответит, если, конечно, сама понимает, о чем, но ее честность — следствие нерешительности, порой довольно мучительной. Взглянет на тебя довольно маленькими темно-синими глазками, если спросить у нее, согласилась бы она отправиться в плавание на подводной лодке, или пристрелить пони, который сломал ногу, или умереть за родину, но не выдать ни единой тайны, если вдруг она стала шпионкой и попалась, нахмурит молочно-белый лобик, уставится, будто в поисках истины, чаще всего безуспешных. «Не знаю, — обычно отвечает она. — Я бы не прочь, но не уверена. Я вообще не такая уверенная, не то что ты». Но в глубине души Луиза прекрасно понимала, что принимает решения просто по настроению, а нерешительность Полли — совсем другое, более серьезное дело. Это злило ее, но к Полли она относилась с уважением. Полли никогда не актерствовала, не работала на публику, как выражалась няня, не всегда могла разобраться, что к чему. И вообще не умела врать. Луиза не то чтобы лгала (в семье Казалет ложь считалась тяжким преступлением), но большую часть времени она представляла себя другими людьми, а они, естественно, думали и видели иначе, чем Луиза, поэтому все, что она говорила в такие моменты, не в счет. Актрисе настоятельно необходима гибкость такого рода, и хотя Полли порой поддразнивала ее переменчивостью реакций, Луиза в ответ дразнила Полли ее серьезностью и незнанием жизни, и на этом насмешки прекращались. Самые страшные, самые подлинные страхи обеих оставались неприкосновенными: Луиза страдала ужасными приступами тоски по дому (не могла находиться нигде, кроме как в кругу своей семьи, и страшно боялась, что ее отправят в пансион), а Полли умирала от страха при мысли об очередной войне, когда газом отравят их всех, особенно ее кота Помпея, ведь он же кот, вряд ли для него выпустят противогаз. В этих вопросах Полли считалась авторитетом. У ее отца было множество военных книг, он сам побывал на войне, вернулся с нее без руки, с более чем сотней осколков шрапнели, засевших в теле, которые невозможно было извлечь, с кошмарными головными болями — по мнению ее матери, худшими в мире. И все люди с фотографии у него на туалетном столике (солдаты в серо-желтой мешковатой форме) погибли, кроме него. Полли прочла все его книги, словно невзначай задавала ему каверзные вопросы и убедилась: все, о чем она читала — бойня, бесконечные мили раскисшей грязи и колючей проволоки, снаряды, танки и главное — страшный отравляющий газ, в котором каким-то чудом умудрился выжить дядя Эдвард, — все это чистая правда, правда и кошмар длиной более чем в четыре года. А новая война окажется еще страшнее, потому что люди вокруг только и твердят, что наука развивается, а это значит, что совершенствуются военные корабли, самолеты, пушки и так далее, и от этого будет только хуже. Следующая война будет вдвое ужаснее, и длиннее тоже вдвое. В самой глубине души она завидовала Луизе, которая боялась только пансиона: ей ведь уже четырнадцать, еще два-три года, и она будет слишком взрослая для пансиона. А для войны никто не может быть ни слишком взрослым, ни слишком маленьким.

Луиза спросила:

— Сколько у тебя с собой карманных денег?

— Не знаю.

— Так посмотри.

Полли послушно расстегнула кожаный кошелечек, который носила на шее, на длинном ремешке. На траву выпало несколько монет и сероватые комочки сахара.

— Зря ты держишь сахар для лошадей вместе с деньгами.

— Сама знаю.

— Он, наверное, уже ядовитый, — Луиза села. — Можем сходить на Черч-стрит, а потом вернемся и выпьем чаю.

— Хорошо.

Обе любили Черч-стрит, особенно в той ее части, что ближе к Ноттинг-Хилл-Гейт, хоть и по различным причинам. Луиза частенько наведывалась в зоомагазин, где не переводилась живность, о которой она мечтала: ужи, тритоны, золотые рыбки, черепахи, огромные белые кролики, а еще — вожделенные, но запретные для нее всевозможные птички, мышки, морские свинки, котята и щенки. Когда Полли надоедало ждать, пока Луиза насмотрится на них, а надоедало ей почти всегда, Полли шла в соседнюю антикварную лавку, прилавки которой занимали часть тротуара и были завалены всякой всячиной: от подержанных книг и безделушек из фарфора, стеатита, слоновой кости, дерева и бисера до мебели, а порой и предметов, назначение которых оставалось полнейшей загадкой. Хозяева лавки, двое мужчин, общительностью не отличались: отец почти все время лежал на обтянутом линялым красным бархатом шезлонге и читал газету, а сын сидел на золоченом стуле, взгромоздив ноги на огромный ящик с чучелом щуки, жевал булочки с кокосом и запивал их чаем. «Это чтобы растягивать перчатки», — отвечал отец, если его спросить, а сын никогда ничего не знал. Сегодня Полли отыскала пару очень высоких голубых с белым подсвечников: оба в трещинах, у одного надколот верх, но она сочла их удивительно красивыми. А еще тарелку — керамическую, в синих и желтых цветах, с темно-синим дельфиниумом, желтым солнцем и зелеными листьями. Самую красивую тарелку из всех, какие она только видела. За подсвечники шесть пенсов и за тарелку четыре: дороговато.

— Вот тут на одном отколото, — сказала она, указывая на подсвечник.

— А, этот делфтский, — он отложил газету. — Тогда сколько же у вас есть?

— Семь пенсов и еще полпенни.

— Возьмите что-нибудь одно. Так дешево уступить их не могу.

— А за сколько вы бы согласились?

— Самое меньшее — за девять пенсов. Тарелка португальская.

— Сейчас попрошу у подруги.

Полли поспешила обратно в зоомагазин, к увлеченной разговором Луизе.

— Я покупаю сомика, — объявила Луиза. — Давно хотела такого, а продавец говорит, сейчас время года подходящее.

— Ты не дашь мне немного денег взаймы? Только до субботы?

— А сколько?

— Пенс и полпенни.

— Ладно, только чай отменяется — мне надо отнести сомика домой. — Рыбку уже пересадили в банку из-под варенья, продавец прилаживал к ней ручку из бечевки. — Он прелесть, правда? Ты только смотри, какие у него усики!

— Да, прелесть. — Полли рыбками не интересовалась, но знала, что увлечения бывают разными.

Вернувшись в лавку, она протянула хозяину девять пенсов, и он кое-как завернул тарелку с подсвечниками в мятую газету.

— Ах, Полли, вечно ты покупаешь фарфор. Зачем тебе столько?

— Для моего дома, когда я вырасту. На самом деле у меня его пока недостаточно. Еще покупать и покупать. Это же делфтские подсвечники, — добавила она.

— Ну дела! То есть как у Вермера? Ну-ка, поглядим. Будут лучше смотреться, если их отмыть.

— Я знаю, — Полли не терпелось вернуться домой и хорошенько вымыть свои приобретения.

Луиза и Полли расстались.

— До завтра.

— Надеюсь, с твоим сомиком все будет хорошо.

* * *

— И когда же вы уезжаете в Суссекс?

Вилли, которая сообщила матери об этом уже трижды, преувеличенно-терпеливо ответила:

— В пятницу.

— Но ведь это уже послезавтра!

— Да, мама, я же тебе говорила.

Не делая попыток скрыть недоверие, леди Райдал сказала:

— Должно быть, я забыла.

Она вздохнула, слегка поерзала в своем неудобном кресле и закусила губы от боли. Пусть Вилли видит, что ей больно, пусть знает, что она страдает молча. Вилли казалось, что все это также открывает простор воображению, побуждает гадать, сколько еще страданий ее мать терпит в стоическом молчании. Леди Райдал была красивой и довольно внушительной пожилой дамой: от артрита в сочетании с викторианской праздностью (при первом же приступе боли она прочно уселась в свое кресло и с тех пор вставала с него, только чтобы раз в день подняться и спуститься по лестнице, а также выйти в столовую к обеду и ужину, опираясь на прочную палку с резиновым наконечником) она не только расплылась, но и маялась хронической скукой. Только лицо ее по-прежнему было властным и приковывало взгляд: благородный лоб, огромные глаза ныне выцветшего оттенка незабудок, фарфоровая кожа, слегка обвисшая, испещренная множеством крошечных морщинок, изысканные очертания рта, как на полотнах Бёрн-Джонса, — все это свидетельствовало о том, что некогда она была красавицей. Волосы убелила серебристая седина, мочки ушей неизменно оттягивали тяжелые серьги-подвески с жемчугом и сапфирами. Изо дня в день она восседала в своем громоздком кресле, как выброшенный на него прекрасный обломок кораблекрушения, презрительно взирая на слабые и жалкие попытки спасения, которые ее дети предпринимали визитами, вроде нанесенного сегодня ей дочерью Вилли. Леди Райдал ничего не умела, но точно знала, как и что должно быть сделано. Ее вкусы в ведении хозяйства, выборе еды и цветов были безупречны и оригинальны, однако она считала, что достойных причин обращаться к ним уже не осталось, и вся ее эксцентричность и живость, запомнившиеся Вилли, теперь приобрели затхлый оттенок, подернулись плесенью жалости к себе. Собственную жизнь она считала трагедией; ее союз с музыкантом был мезальянсом, но к вдовству, как только оно началось, она отнеслась со всей серьезностью, и даже теперь, спустя два года после смерти ее мужа, продолжала носить траур и приказывала приспускать жалюзи в гостиной. По ее мнению, ни одна из ее дочерей так и не сумела сделать хорошую партию, а жену сына она не одобряла. Внушая окружающим чрезмерный благоговейный трепет, подруг она не имела и даже двух своих преданных служанок звала по фамилиям. Вилли считала, что они не просят расчета лишь из уважения к покойному хозяину. Впрочем, апатия заразна, а дом был полон ею: часы тикали нудно и устало, синие мухи переставали жужжать и биться в эркерные окна и впадали в оцепенение. Вилли казалось, что и ее сморил бы сон, если бы не необходимость хоть что-нибудь говорить и делать.

— Рассказывай, что у тебя нового.

Это был один из обычных маневров леди Райдал — вопрос, на который трудно ответить, поскольку он сочетал в себе напускную широту взглядов с полным отсутствием заинтересованности. Вилли (или другая выбранная жертва) давала ответы, либо вызывающие у ее матери явную скуку, либо содержащие что-нибудь из внушительного списка вещей, которые леди Райдал порицала. Она порицала любые упоминания о религии, кроме как из собственных уст (неуместное легкомыслие); считала политику неподходящим предметом для дамы (двери ее дома были закрыты перед Марго Асквит и леди Астор); любые обсуждения частной жизни королевской семьи называла вульгарными (вероятно, только она одна во всем Лондоне с тех пор, как ситуация получила огласку, прекратила все упоминания об Эдуарде VIII и никогда не произносила имени миссис Симпсон); какие бы то ни были отсылки к телу — его внешнему виду, потребностям и, хуже того, желаниям — оставались категорическим табу (даже разговоры о здоровье оказывались каверзными, поскольку женщинам было позволительно страдать лишь некоторыми недугами). Как обычно, Вилли прибегла к разговору о детях, пока старшая горничная Блуитт убирала чайную посуду. Рассказ имел успех: леди Райдал снисходительно улыбалась выходкам Лидии в Daniel Neal, выслушала отчет об очередном письме Тедди из школы и с симпатией расспрашивала о Луизе, ее любимице.

— Мне надо обязательно повидаться с ней до вашего отъезда из города. Скажи ей: пусть позвонит мне, мы договоримся о времени визита.

В такси по пути домой Вилли размышляла, как это можно устроить, если до отъезда в Суссекс осталось всего два дня.

* * *

Эдвард, отпустивший Бракена, который отвез его в контору после обеда, забрал ключи от машины у мисс Сифенг, своего секретаря, наполнил серебряный портсигар из стоящего на огромном письменном столе ящика эбенового дерева, где ее заботами никогда не иссякали запасы сигарет, и взглянул на часы. Самое начало пятого, времени на чай еще хоть отбавляй, если он пожелает. Заседание правления отменили, поскольку Старик пожелал отбыть в Суссекс, а у Хью разыгралась мигрень. Если бы Старик не выразил желания уехать, заседание состоялось бы, и Хью сидел бы зажмурившись, белый и молчаливый, разве что поспешно соглашался бы с любым внесенным предложением. О головных болях Хью было лучше даже не заикаться: он становился раздражительным и срывался по любому поводу, и потому все молчали, отчего Эдвард чувствовал себя еще хуже. Брата он любил и переживал оттого, что сам он вернулся с войны невредимым, а здоровье Хью из-за той же войны так сильно пошатнулось.

Мисс Сифенг просунула в дверь аккуратную головку.

— Мистер Уолтерс был бы признателен, если бы вы уделили ему минутку, мистер Эдвард.

Эдвард снова бросил взгляд на часы и всем видом выразил беспокойство и удивление.

— Боже милостивый! Вы не попросите его подождать до понедельника? Я и без того опаздываю на встречу. Передайте ему, что в понедельник я приму его первым же делом.

— Я передам.

— Что бы я без вас делал! — Он одарил ее ослепительной улыбкой, взял свою шляпу и вышел.

* * *

Всю дорогу домой, сначала в подземке, потом в автобусе, мисс Сифенг повторяла эту его реплику, смаковала улыбку, пока она не разрослась до масштабов романа (благопристойного, разумеется). Он понимал ее, признавал истинную ценность, чего остальные никогда не делали, и этим, в сущности, настолько искалечил ее, что она не удосуживалась ставить себе в заслугу такие скучные подробности, как добросовестность, умение легкой рукой замешивать тесто и ладить с племянниками и племянницами.

* * *

Дело не столько в его желании выпить чаю с Дениз, размышлял Эдвард за рулем, направляясь из центра на запад, сколько в приличиях. Он не сказал бедняжечке о своих каникулах, зная, что она расстроится, а он не любил видеть ее расстроенной. На следующей неделе, с переездом Вилли в Суссекс, когда Дениз рассчитывает быть посвободнее, его здесь не будет вовсе, потому что в таких случаях заботы родных неизбежны, и за исключением единственного вечера в клубе, он уже получил приглашения на ужины. Именно поэтому он просто обязан повидаться с Дениз. Маленькие равномерные всплески ответственности и волнений чередовались в нем: он принадлежал к числу счастливцев, которым действительно нравилось поступать так, как следует.

* * *

Дениз лежала на диване в своей зеленой гостиной, одетая в черное дневное платье с широким красным кушаком. Она грациозно вскочила, услышав от горничной о его приезде.

— Эдвард, как чудесно! Вы себе не представляете, как я скучала!

— Скучающей вы не выглядите.

— Ну… внезапно уже не скучаю, — она приложила ладонь к его щеке. Ее ногти были накрашены под цвет кушака, легкий аромат Cuir de Russie овеял его. — Чаю? Или виски?

— Даже не знаю…

— Дорогой, обязательно выпейте что-нибудь, иначе у Хильдегарды возникнут подозрения.

— В таком случае — виски. Странное имя для горничной.

— Она немка, так что нет. Скажите, когда хватит.

— Полагаю, я хотел сказать, что странно иметь горничную-немку.

— О, в агентстве их пруд пруди. Обходятся не дороже, а работают гораздо усерднее. Их сейчас многие нанимают.

Последовала пауза; Эдвард пригубил виски, а потом, не то чтобы желая узнать, но просто не понимая, как перейти к щекотливому разговору, спросил:

— А что вы читали?

— Новую Анджелу Теркелл. Весьма занимательно, но вы, ручаюсь, не читаете романов, не так ли, дорогой?

— Признаюсь чистосердечно: не читаю.

Он, в сущности, вообще не читал, но, к счастью, она не спрашивала, не то эта подробность добавила бы еще одну песчинку в пригоршню ее незнаний о нем. Чем дольше они были знакомы, тем больше выяснялось подобных вещей.

Она снова расположилась на диване. Со своего места ему был виден ее затылок, изящество которого подчеркивала короткая пышная стрижка…

— Нельзя ли нам пойти наверх, как вы думаете?

— А я уж думала, вы так и не спросите.

В любви она была изумительна — с виду равнодушная, но страстная под этой маской. И неожиданно пышнотелая: в одежде она выглядела по-девчоночьи тонкой, но когда раздевалась, это было совсем другое дело. Он сказал как-то, что ей лучше вообще без одежды, но ничего хорошего из этого не вышло. «Послушать тебя, так я распутница!» — и ее большие светло-серые глаза начали наливаться слезами. Но возможно, дело было не в этих его словах, потому что потом она сказала:

— Насколько я понимаю, ты едешь куда-то в глушь на каникулы.

— Да, — подтвердил он, — кто тебе сказал?

— Я столкнулась с Вилли в парикмахерской. Это было больше недели назад, а ты до сих пор ничего мне не сказал!

Он объяснил, как неприятно ему было расстраивать ее.

— То есть ты просто уехал бы, не предупредив меня?

И тут она расплакалась. Он взял ее в объятия, покачал, заверил, что конечно же нет, как она могла подумать, что он способен на такую гнусность? Разумеется, он не уехал бы, и вообще, это же всего на две недели.

— Я так безумно тебя люблю.

Он знал, что это правда. Он еще раз занялся с ней любовью, и она, кажется, повеселела. «Все серьезно, правда?» — спросила она, и в принципе он был с ней согласен, но напомнил, что ни в коем случае не причинит боль Вилли, ведь он ее тоже любит.

— И она твоя жена.

А ведь еще есть Найджел, славный малый, всей душой преданный ей, — об этом все знали, и он взглянул на часы, чтобы было проще сказать, что ему уже пора — боже милостивый, ты только посмотри, сколько времени, ему и вправду пора. И он ушел, пообещав связаться с ней на следующей неделе, но неделя намечается сумасшедшая. В общем, он сделает все, что сможет.

* * *

Полли медленно шагала домой по Черч-стрит, прижимая к себе неряшливый газетный сверток с купленными подсвечниками. Стоял дивный солнечный вечер, небо было голубое, такой нежной голубизны, и люди выглядели по-летнему. Люстры в лавке миссис Крик таинственно поблескивали, переливались неземным синим и зеленым сиянием. Полли задумалась о том, кто их покупает: она еще ни разу не видела, чтобы кто-нибудь выносил из лавки люстру, и решила, что, наверное, лакеи приходят в самую рань и доставляют их во дворцы. Огромные бидоны стояли у молочной лавки, изнутри выложенной такой красивой зеленой с белым и кремовой плиткой. Полли уже решила, что одна комната у нее в доме будет в точности как эта молочная лавка, но не для того, чтобы продавать молоко, а просто чтобы сидеть в ней и рисовать. Луиза предложила держать в ней жаб, им там было бы так уютно и прохладно, но Полли собиралась держать в своем доме только кошек — белую и черную с белым, как у колдуньи, и с длиннющими усами. Потому что Помпей к тому времени, наверное, умрет, он ведь уже старый, не меньше восьми лет, по словам ветеринара, и его уже четыре раза сбивали машины, если не переезжали совсем; кончик хвоста у него был сломан и загнут крючком, двигался он неуклюже для кота. Полли строила планы, стараясь не думать о том, как он умрет, но то и дело возвращалась мыслями к нему и чувствовала, как в горле встает горячий ком. И даже если Помпей проживет еще восемь лет, к тому времени своего дома у нее еще не будет. На его покупку она скопила двадцать три фунта четырнадцать шиллингов и шесть пенсов, но дома же стоят сотни фунтов, значит, придется ей спасти кому-нибудь жизнь, или нарисовать великолепную картину, или летом найти зарытый клад, чтобы хватило денег. Или построить дом. А в саду будет могилка Помпея. Она уже свернула на Бедфорд-Гарденс и теперь была почти у дома. Глаза она вытерла обрывком газеты и сразу захотела рыбы с картошкой, которой от нее пахло.

Ей пришлось положить подсвечники и тарелку, чтобы отпереть дверь. Парадный вход вел прямо в длинную гостиную. Мама играла Рахманинова, одну из прелюдий, очень громко и быстро, и Полли сидела тихонько в ожидании, когда она закончит. Пьеса была знакомой, мама часто разыгрывала ее. На столе у дивана стоял поднос с чайной посудой и нетронутой едой — сэндвичами с анчоусной пастой «Услада джентльмена» и кофейным кексом, но Полли знала: приняться за еду сейчас — значит заявить о своей немузыкальности, а этого ее мать просто не могла допустить, поэтому и ждала. Когда пьеса кончилась, она воскликнула:

— Ой, мама, ты правда делаешь успехи!

— Ты так думаешь? Уже лучше, да?

Ее мать поднялась из-за рояля и медленно поплелась через всю комнату к Полли и чаю. Она была чудовищно толстой — не вся, а только живот, и Полли знала, что через несколько недель у нее появится братик или сестричка.

— Налить тебе чаю?

— Будь добра, дорогая, — она тяжело опустилась на диван. Платье на ней было льняное, полынно-зеленое, нисколько не скрывающее беременность.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Немного устала, но, разумеется, дорогая, со мной все хорошо. У тебя с сегодняшнего дня каникулы?

— Нет, с завтрашнего. А сегодня мы закончили «Отелло». Вы куда-нибудь идете вечером?

— Я же тебе говорила, что идем. В Куинс-Холл. «Отелло» — необычный выбор пьесы для детей вашего возраста. Мне казалось, гораздо уместнее был бы «Сон в летнюю ночь».

— А мы читаем все подряд, необычное в том числе, мама. По выбору Луизы. Понимаешь, мы обе выбираем что-нибудь.

Забавно: со взрослыми приходится повторять по многу раз одно и то же. Наверное, поэтому младенцы рождаются с такими большими головами: голова не меняется, а человек растет, и это значит, что места для запоминания больше не становится, и чем дольше живешь, тем больше забываешь. Как бы там ни было, вид у мамы усталый, синеватые круги под глазами, и все лицо зеленовато-бледное, а живот под платьем как воздушный шар. Было бы гораздо лучше, если бы дети появлялись из яиц, но, с другой стороны, люди не так устроены, чтобы их высиживать. Правда, можно обложить их горячими грелками…

— Полли! Я уже второй раз тебя спрашиваю: что это за грязная газета?

— А, там вещи из антикварной лавки рядом с зоомагазином.

— И что же у тебя там?

Полли развернула тарелку и показала. Потом принялась разворачивать подсвечники. Успеха они не имели, на это она и не рассчитывала.

— Не понимаю, зачем ты продолжаешь покупать эти странные вещи. Зачем они тебе?

Врать Полли не умела, поэтому не ответила.

— Дорогая, я ведь не против, но твоя комната уже завалена хламом. Зачем ты его собираешь?

— Эти вещи кажутся мне красивыми, и, когда я вырасту и у меня будет свой дом, они мне понадобятся. А Луиза купила сомика. Ну-ка, а ты что покупала в моем возрасте?

— Не нукай, Полли, это некрасиво.

— Извини.

— А покупала я мебель для кукольного домика. Того самого, с которым ты ни разу не играла.

— Я играла, мама, честное слово, — она пыталась полюбить его, но дом уже был обставлен, все в нем было сделано, и оставалось только менять местами мебель и посуду; даже у кукол были имена, и она совсем не чувствовала их своими.

— А я все эти годы берегла его для своей дочери.

Мама так печально посмотрела на Полли, что той стало совестно.

— А может, малыш полюбит его, когда родится.

— Кстати, вот об этом я и хотела с тобой поговорить.

Полчаса спустя Полли побрела со своим фарфором к себе в комнату. К себе! Ее выселяли из комнаты ради этого противного младенца. Вот о чем хотела поговорить с ней мама. Комната была самой большой и светлой на всем верхнем этаже, а теперь ее займут какая-то ужасная няня с младенцем, а ей придется ютиться в другой комнате, тесной, в глубине дома, где ни на что не хватит места. И видно оттуда не будет ни фонарщика, ни почтальона, ни молочника, ни ее подруг. Придется торчать в комнате, из окна которой не видно ничего, кроме колпаков на дымовых трубах. Саймону достался чердак, потому что он мальчик (господи, а это здесь при чем?). Перемены коснутся не только ее, но и Помпея, а от него не стоит ожидать понимания. «Это же нечестно», — бормотала она. Слова показались ей такими верными и ужасными, что из глаз брызнули слезы. Саймон почти все время проводит в закрытой школе, так зачем ему комната с наклонными потолками и такими славными маленькими окошками? Уж поселили бы тогда ее с Помпеем в шкафу для белья! Неудивительно, что мама попрекает ее фарфором. Все потому, что в этой комнате, которую всегда называли «лишней», места нет ни для чего. И она, наверное, тоже лишний ребенок. От этой мысли она снова всхлипнула. Так и есть. Никому в семье она не нужна. Она бросилась на пол рядом с Помпеем, лежащим в картонке для одежды на пледе, который она так долго для него вязала. Помпей спал. Она разбудила его, чтобы рассказать, и его глаза сузились, стали щелочками от удовольствия, пока он сладко потягивался под ее рукой. Но когда она расплакалась, он чихнул и сразу поднялся. Она и прежде замечала, что к чувствам людей он равнодушен. Вот если бы у них был настоящий сад, там нашлась бы тачка, она погрузила бы в нее все свои вещи и ушла бы жить к Луизе, у которой дом все равно больше. Она решила дождаться, когда родители уйдут на концерт, позвонить Луизе и выяснить, нельзя ли взять у них на время тачку. Внизу хлопнула дверь — значит, папа вернулся.

* * *

Хью Казалет обычно садился за руль сам. От чтения в машине у него болели глаза, а когда его ничто не отвлекало и за рулем сидел кто-то другой, он тревожился, его одолевали раздражительность и нервозность различной степени тяжести, особенно оттого, как этот кто-то другой вел машину. Но сегодня у него опять расшалилась голова незадолго до обеда, который он не мог отменить, так как у Эдварда и Старика уже сложились свои планы, и они не могли отправиться обедать вместо него с клиентом — подающим надежды молодым архитектором, востребованным (даже чересчур, по мнению Хью) Министерством торговли. Поэтому он взял такси до отеля Savoy и вяло ковырялся в своей тарелке в обществе совершенно незнакомого человека, который с самого начала не вызвал у него приязни. Боском умудрялся держаться развязно и в то же время обращаться к нему «сэр», при этом Хью чувствовал себя брюзгливым стариканом, хотя разница в возрасте между ними не превышала шести-семи лет. Вдобавок Боском был в галстуке-бабочке (Хью и в голову не пришло бы надеть его без смокинга) и двухцветных туфлях, карамельные с белым: и вправду слишком дерзкое сочетание. Однако он закупал шпон для лифтов большого конторского здания, построенного по его проекту (или под его надзором), а в компании семьи Казалет имелся самый широкий ассортимент древесины твердых пород, продавать которую было задачей Хью. От еды ему немного полегчало, а с выпивкой возникли сложности. Этикет требовал, чтобы он выпил со своим гостем сухого хереса перед обедом. И как всегда, он ошибся, надеясь, что херес пойдет на пользу. Потом немного бургундского с рыбой и полагался портвейн с сыром. От портвейна он сумел отказаться, но к тому времени его голова уже раскалывалась. Было решено, что Боском побывает на пристани и посмотрит образцы размером больше, чем четыре на четыре дюйма, и наконец Хью подписал счет и сбежал. Еще одна поездка в такси — и он вернулся к себе в контору, где опять принял лекарство. Он распорядился, чтобы его секретарь Мэри отвечала на звонки, а сам до заседания, назначенного на половину четвертого, прилег на диван честерфилд у себя в кабинете и забылся тяжелым сном.

Секретарь разбудила его желанной чашкой чая и еще более желанным известием, что заседание отменили.

— Миссис Казалет звонила, чтобы напомнить вам о сегодняшнем концерте. Да, и мистер Казалет-старший сказал, что домой вас отвезет Карразерс.

Он поблагодарил ее, словно отмахиваясь, и она вышла. В проклятой конторе любые известия распространялись мгновенно, а его здесь считали старой развалиной только потому, что у него время от времени побаливала голова. Гнев и чувство униженности, которые вызывало в нем собственное никудышное тело, выплескивались на каждого, кто подтверждал это, как делал его отец, отправляя ему шофера, или его секретарь, сообщая всем и каждому, что он прилег вздремнуть после обеда. Почему бы этой дуре не помолчать? Его мог бы подвезти домой Эдвард, если бы он захотел, а на концерт вместе с Сибил они могли отправиться в такси. Пытаясь успокоиться, Хью закурил Gold Flake и направился к столу, чтобы позвонить Эдварду. Но его секретарь сообщила, что Эдвард уже ушел примерно полчаса назад. На письменном столе стояла фотография Полли и Саймона. Сын решительно и смело смотрел в объектив и улыбался, на нем были серые форменные шорты и рубашка, на ободранных, видавших виды коленях он держал модель яхты. А Полли, его дорогая Полли, сидела по-турецки в высокой траве и смотрела куда-то вдаль, отвернувшись от брата. Платье без рукавов немного сползло с одного худенького плечика, лицо было и строгим, и ранимым. Ему вспомнилось, как он сделал этот снимок, а потом, когда спросил у нее, что случилось, она ответила: «Я задумалась». Полли! Она для него как тайное сокровище. Думая о ней, он чувствовал себя счастливым. И никогда никому не говорил, как много она значит для него, даже Сибил, которая, как он порой указывал ей, слишком уж тряслась над Саймоном. Ну, третий ребенок восстановит гармонию. Хью затушил сигарету, взял шляпу и отправился искать Карразерса.

* * *

Чаепитие Луизы прошло довольно скучно, пришлось довольствоваться компанией Лидии и няни, потому что мама еще не вернулась. Луиза показала сестре своего сомика, но Лидия осталась равнодушна к нему.

— Рыбы скучные, — заявила она, — вот если бы ты приучила его, чтобы он давал себя гладить!

Чай она пила в своем новом рединготе, разогрелась, разрумянилась от жары и капнула медом на рукав. Поднялась суматоха, потому что няня всегда приводила бедняжку Лидию в порядок так, будто наказывала. Луиза сбежала из детской сразу после чая, сделав вид, что ей надо учить уроки. Беда с шестилетками в том, что общаться с ними на самом деле скучно, и Луиза, хоть и любила Лидию, с нетерпением ждала, когда она хоть немного подрастет и поумнеет. «Но может случиться и так, что меня она никогда не догонит: я всегда буду прочитывать книги первой, а к тому времени, когда ей разрешат сходить вниз к ужину или самой решать, когда лечь спать, я уже к этому привыкну, и оба события утратят для меня всякую новизну». И только когда они обе вырастут, все это будет уже неважно, потому что все взрослые примерно одинаковы, сколько бы лет им ни было.

Она забрела в холл, где в почтовом ящике торчал Evening Standard, и унесла его с собой на свой насест над пристроенной к столовой клетке лифта — очень удобный наблюдательный пункт, благодаря которому можно было завладеть мамой в ту же минуту, едва она вернется домой, и увести вне досягаемости Лидии, если та явится на поиски. Газеты обычно оказывались нудными, за исключением театральных рецензий и страницы какой-то Корисанды, которая, похоже, только и делала, что бывала на шикарных приемах и описывала чужие наряды так восхищенно, что дух захватывало. Луиза поискала снимки Джона Гилгуда для своей коллекции, но не нашла ни единого. В доме было ужасно тихо, только стоячие часы тикали в столовой. Отпирать книжный шкаф в гостиной, чтобы почитать какой-нибудь из романов, про которые мама говорила, что для них она еще мала, было бессмысленно, ведь мама могла вернуться с минуты на минуту. А в остальном ей в голову приходило только то, чем заниматься не хотелось: нарисовать карту Британских островов к следующему уроку, попытаться продать Эдне банку крема для лица, пока он не стал слишком жидким, еще немного понаблюдать за своим сомиком (замечание Лидии слегка отравило радость обладания им), перечитать «Черного Красавчика» и хорошенько всплакнуть или же заняться подарком для мамы к Рождеству — вышиванием на игольнике мелким крестиком скучного рисунка, который ей опротивел. Это ее жизнь, а она тратит ее впустую, минуты утекают одна за другой, а она только и делает, что дышит и стареет. А вдруг за всю жизнь с ней вообще больше ничего не произойдет? И она так и состарится здесь, на клетке лифта? Одежду размером побольше ей принесут, сэндвичи тоже, а как она будет ходить в уборную? Живут же люди на столбах, так делали всякие там немытые святые. А ей нельзя, ей надо кормить Фреди и рыбку, правда, если она сможет устраивать себе каникулы, а питомцев поручить Эмили или Филлис, то и она сможет стать столпником. Всякий будет только рад покормить птичек и рыбку, которые принадлежат святому. Плохо то, что святым не очень-то легко живется, разве что потом, после смерти, их всем ставят в пример. Сотворить чудо было бы замечательно, а вот быть мучеником — нет. А вдруг не обязательно становиться мучеником, чтобы быть святым?

Послышался шум подъехавшего такси.

— Только бы это была она. Господи, пожалуйста, только бы она.

Бог смилостивился. Она. Луиза соскочила с клетки лифта как раз в тот момент, когда мама открыла дверь. Она несла три огромные коробки, судя по виду с платьями. Луиза кинулась к маме обниматься и выбила одну из коробок из ее рук.

— Дорогая, какая же ты неловкая!

Луиза вспыхнула.

— Знаю, — беззаботным тоном отозвалась она. — Такой уж я, наверное, уродилась.

— Все потому, что ты не смотришь, что делаешь.

Эта реплика показалась Луизе начисто лишенной смысла (как можно смотреть, что делаешь? Либо делаешь что-то, либо смотришь), пока она неуклюже и молча тащила коробки наверх.

Снимая перчатки, Вилли остановилась в холле у столика, где обычно оставляли записки.

— Мадам, звонила миссис Касл. Никакого сообщения не оставила.

— Луиза, не распаковывай коробки без меня! Луиза!

— Ага… то есть хорошо, не буду.

Вилли направилась в темный маленький кабинет, где обычно занималась оплатой домашних счетов и где стоял телефонный аппарат. Ее сестра ничего не просила передать, когда звонила, обычно потому, что ее сообщения были слишком гнетущими и запутанными, чтобы выразить их кратко. Вилли назвала телефонистке номер и, пока ждала, когда Джессика подойдет к телефону, с мрачным предчувствием, из-за которого упрекала себя в эгоизме, гадала, в чем дело на этот раз. А времени, чтобы переодеться, остается уже совсем немного, да еще надо выложить вещи для Эдварда…

— Джессика, алло! Мне передали, что ты звонила. В чем дело?

— Сейчас сказать не могу. Но, может, пообедаем завтра вместе?

— Дорогая, завтра пятница. У нас обедает мисс Миллимент, у Луизы последний день учебного семестра, Тедди возвращается из школы… Конечно, ты можешь прийти к нам на обед, но…

— Но поговорить нам не удастся. Все ясно. А если я приду пораньше… как думаешь?

— Да. Так и сделаем. Как я понимаю, все плохо?

— Не совсем так. У Реймонда новая идея.

— О господи!

— Завтра расскажу.

Вилли повесила трубку. Бедная Джессика! Первая красавица в семье, годом моложе ее, а замуж впервые вышла в двадцать два, накануне битвы при Сомме, где ее мужу оторвало ногу и, хуже того, расшатало нервы. Он был из обедневшей семьи и рассчитывал сделать карьеру в армии. Когда-то, в некотором смысле и до сих пор, он обладал бездной прямодушного обаяния, он нравился всем с первого взгляда. Его вспыльчивость и врожденная неспособность сосредоточиться хоть на чем-нибудь проявлялись лишь после того, как кто-либо вкладывал деньги в его птицеферму или, как в случае Джессики, выходил за него замуж. У них было четверо детей, они остро нуждались в средствах. Джессика никогда не жаловалась, но явно считала жизнь Вилли идеальной и беззаботной, и это невысказанное сравнение пугало Вилли. Потому что если и вправду у нее есть все, почему же ей постоянно чего-то недоставало? Медленно поднимаясь по лестнице, она старалась не развивать эту мысль.

* * *

Когда явно надувшаяся Полли ушла наверх, Сибил позвонила, чтобы Инге убрала поднос с чайной посудой. Сибил изнемогала. Казалось, с вынашиванием еще одного ребенка после такого долгого перерыва резко обострились все ее недомогания. В доме уже не хватало места для всех, но Хью был привязан к нему. А когда Саймон будет дома, то есть на каникулах, в отличие от Полли, которая всегда дома, им просто будет негде находиться, кроме как у себя в спальнях. Няня Маркби ясно дала понять, что не потерпит присутствия в детской старших детей. Конечно, это лето все они проведут в Суссексе, но на Рождество им придется туго. Она тяжело поднялась с дивана и направилась к роялю, чтобы закрыть его. И не смогла припомнить, чтобы так же мучилась, вынашивая старших детей.

Вошла Инге и остановилась в дверях, ожидая распоряжений. Горничная-англичанка просто убрала бы поднос, подумала Сибил.

— Будьте добры, уберите со стола, Инге.

Она наблюдала, как девушка ставит тарелки в стопку и грузит их на поднос. Неказистая внешность: широкая кость, мучнистый цвет лица, сальные волосы цвета пакли и выпуклые блекло-голубые глаза, взгляд которых становится то пустым, то бегающим. Собственная инстинктивная неприязнь вызывала у Сибил чувство неловкости. Если бы не отъезд, она выставила бы Инге, но не хотела, чтобы Хью пришлось обучать новую прислугу в ее отсутствие. Когда посуда была составлена на поднос, Инге заговорила:

— Кухарка спрашивает, в какой фремя вы ушинать.

— Пожалуй, не раньше десяти, после концерта. Передайте ей, пусть оставит ужин в столовой и идет спать. А мисс Полли подайте ужин на подносе в ее комнату ровно в семь.

Инге не ответила, и Сибил уточнила:

— Вы поняли меня, Инге?

Ja, — она не сводила глаз с живота Сибил и не двигалась с места.

— Благодарю, Инге, это все.

— Для одного ребенка живот слишком большой.

— Довольно, Инге.

После паузы, похожей на легкое пожатие плечами, она наконец унесла поднос.

Она тоже недолюбливает меня, подумала Сибил. Взгляд, которым горничная смотрела на нее, был (она не сразу подобрала точное слово) каким-то жутким, холодным и оценивающим. Сибил устало поднялась по лестнице к себе в спальню, с трудом выпуталась из зеленого платья и надела кимоно. Затем налила полный таз теплой воды и вымыла лицо и руки. Слава богу, у них в спальне есть умывальник: до ванной подниматься еще половину лестничного марша, а любые ступеньки уже стали для нее тяжким испытанием. Она сняла туфли и получулки. Щиколотки отекли. Ее волосы, оттенок которых Хью считал редким, как у красного дерева, были собраны в небольшой пучок на затылке и подстрижена челка — стрижка дю Морье, опять-таки по словам Хью. Сибил вынула шпильки и распустила волосы; по-настоящему легче ей становилось только дезабилье. Едва взглянув на постель, она опомниться не успела, как уже лежала в ней. В кои-то веки ребенок не пинался. Как чудесно все-таки прилечь. Она вытащила подушку из-под покрывала, подсунула ее под голову и почти сразу уснула.

* * *

Чувствуя, что уже опаздывает, Эдвард влетел в дом, положил свой хомбург на столик в холле и заторопился вверх по лестнице в спальню, шагая через две ступеньки. В спальне он застал Луизу в каком-то маскарадном костюме и Вилли, причесывающуюся перед зеркалом.

— Алло, алло! — воскликнул он.

— Я Симпсон, — объявила Луиза.

— Привет, дорогой, — Вилли подставила ему лицо для поцелуя. Открытая баночка румян стояла на почти пустом туалетном столике.

Эдвард повернулся, чтобы обнять Луизу, но она чопорно закаменела и отступила.

— Папа, я же Симпсон!

Вилли добавила:

— И я никак не могу позволить тебе целовать мою камеристку.

Он встретился с ней взглядом в зеркале и подмигнул.

— Мои глубочайшие извинения, — произнес он. — Не знаю, что на меня нашло. Я еще успею принять ванну?

— Симпсон, вы не нальете мистеру Казалету ванну? А потом можете выложить мои гранаты.

— Да, мадам, — она двинулась было походкой Симпсон прочь из комнаты, но вдруг спохватилась: — Папа, ты даже не заметил!

— Не заметил чего?

Луиза указала на мать, жестом обвела одежду на собственном теле и одними губами выговорила что-то вроде «ты». Потом топнула ножкой и выпалила:

— Какой же ты глупый, папа!

— Довольно, Луиза.

— Мама, я же Симпсон.

— В таком случае немедленно налейте мистеру Казалету ванну, или гранаты я достану сама.

— О, будет сделано, мадам.

— Ну и что все это значит?

— У меня новое платье, — она поднялась, чтобы показаться ему. — Тебе нравится?

— Прелесть. И вправду очень мило. Тебе идет, — на самом деле платье показалось ему невзрачным. — Это Гермиона тебе сшила?

— О, нет, дорогой. Просто у нее была распродажа. Вообще-то я купила не одно, а три. И теперь мне совестно.

— Вздор, — на душе у него вдруг стало легко. — Ты же знаешь, я люблю, когда ты красиво одеваешься.

Когда он ушел к себе в гардеробную, Вилли встала перед большим зеркалом. Платье его отнюдь не воодушевило. С другой стороны, мужчины в этом ничего не понимают, а платье пригодится — оно идеально подходит для театра и сидит хорошо, а берта вокруг низкого выреза скрывает ее довольно маленькие и обвисшие груди. Видимо, ужасная мода двадцатых годов, когда все утягивались и сходили с ума по мальчишеским фигуркам, навредила их мышцам. Тайком от Эдварда она каждое утро делала упражнения в попытке восстановить их, но улучшений пока не замечала. А в остальном она в хорошей форме. Она снова присела к туалетному столику и аккуратно нанесла два маленьких мазка румян: мама вечно твердила ей, что макияж вульгарен, и Эдвард признавался, что недолюбливает его, но она заметила, что женщины, которыми он особенно интересуется, красятся довольно ярко. Например, Гермиона. Алая губная помада, яркий лак на ногтях, темно-синяя тушь для ресниц… Вилли вынула из ящичка губную помаду и слегка коснулась ею губ. Помада имела темно-карминовый оттенок, смотрелась немного странно, и Вилли сжала губы, чтобы распределить ее равномерно. Чуточку аромата Ormande от Coty’s за уши, и она готова.

Вернулась Луиза, гранаты были извлечены из плоского и довольно потрепанного кожаного футляра: гранаты восемнадцатого века, бриллиантовой огранки — ожерелье и длинные серьги к нему. Пока она вдевала в уши серьги, Симпсон сражалась с застежкой ожерелья.

— Можете выложить мою коричневую сумочку, тисненого бархата с бисером, пока я схожу пожелать доброй ночи мисс Лидии.

— Хорошо, мадам… Мадам, мама, а мне обязательно ужинать вместе с няней? Можно поужинать в моей комнате?

— Зачем тебе это понадобилось?

— За столом она ужасно нудная. Вернее, нудная она всегда, но за столом это особенно заметно.

— А ты не думаешь, что она может обидеться?

— Могу сказать, что у меня разболелась голова.

— Ну хорошо. Но только сегодня.

Лидия уже лежала в постели в детской спальне. Ее волосы были по-прежнему заплетены в короткие косички, из которых над ушами выбились влажные короткие прядки. Она была одета в голубую фланелевую ночную рубашку. Новый редингот висел на стуле возле постели. Шторы были задернуты, но вечерний свет пробивался между кольцами и ложился полоской в просвете между полотнищами штор. При виде Вилли Лидия сразу села в постели и воскликнула:

— «Элегантно на вид!»

Вилли растрогалась.

— Но спеть тебе так нежно и сладко, как Кошка, я не смогу[8].

— Ты сама нежная и сладкая. Луиза сказала, что вы идете в театр. А когда мне будет можно?

— Когда подрастешь. Может быть, на Рождество.

— Луиза сказала, если вдруг в театре начнется пожар, люди не выберутся. В вашем театре не будет пожара?

— Конечно, нет! И люди смогут выбраться.

— Но ты можешь попасть в аварию.

— Дорогая, я не попаду. А почему ты так беспокоишься?

— Просто не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Никогда.

— Дорогая, ничего не случится, — заверила Вилли, не понимая, почему при этих словах ее охватила такая печаль.

— Мой редингот мне так нравится! Мама, пожалуйста, расплети мне косички! Они слишком тугие, спать будет жестко. Няня всегда делает все как надо, но думает про завтра, а не про то, что будет сейчас. Они так натянуты! Из-за них все волосы тянутся и становятся длиннее.

Вилли сняла резинки и расплела тугие косички. Лидия замотала головой.

— Так гораздо лучше, мама. Будь осторожна и обязательно возвращайся. Ты ведь уже старая, а старым людям надо быть осторожными. На старушку ты не похожа, — лояльно добавила она, — но я-то знаю, кто ты. Я же тебя всю свою жизнь знаю.

У Вилли дрогнули губы, но она ответила:

— Понятно. А теперь мне пора, мой утеночек, — она наклонилась. Лидия обняла ее, изо всех сил затаив дыхание, так что объятия получились не очень продолжительными.

— Только ты скажи няне, пожалуйста, что это ты расплела мне косички.

— Скажу. Спи крепко. Утром увидимся.

К тому времени, как она поговорила с няней и спустилась с верхнего этажа, из своей гардеробной как раз вышел Эдвард, пахнущий лавандовой водой и на редкость внушительный в смокинге. Луиза стояла на пороге своей спальни, попинывая плинтус.

— Ты ей сказала? — встрепенулась она.

— Няне? Да-да, конечно. Где мое пальто, Симпсон?

— У тебя на постели. И я уже не Симпсон — видишь, я без фартука. А ты ведь еще не видела моего нового сомика, мама, — добавила она, входя за ней в спальню.

— Завтра посмотрю.

— Нет, посмотри прямо сейчас. Завтра он будет уже не новым.

— Луиза, нам правда уже пора…

Эдвард, спустившийся в холл, позвал:

— Вилли, хоп-хоп! Скорее, мы опаздываем.

— Ох, мама, так нечестно! Ты даже на секунду не задержалась бы!

— Не приставай, Луиза. — Проходя мимо комнаты Луизы по пути вниз, она добавила: — У тебя чудовищный беспорядок. Сколько раз тебе повторять, что устраивать такое в комнате некрасиво по отношению к горничным?

Луиза хмуро плелась за ней, бормоча:

— Не знаю…

У подножия лестницы Вилли обернулась:

— Так убери в комнате, дорогая, будь умницей. Ну, доброй ночи, — она наклонилась, чтобы поцеловать дочь, которая состроила гримасу безмолвной мученицы.

— Доброй ночи, Лу, — сказал Эдвард. Хлопнула входная дверь, оба ушли. Всего-то три вещи валялись на полу! Как будто это беспорядок! Когда вещи лежат на полу, их видно, а значит, сразу ясно, где их искать. Иногда взрослые такие ограниченные. А страдают от этого дети. Хорошо еще, завтра приезжает Тедди — будет хоть с кем поговорить. Когда-нибудь она будет играть в лондонской пьесе, а ее родители, к тому моменту уже совсем старые, придут посмотреть на нее, а потом начнут зазывать ее к себе на ужин, но она с Джоном Гилгудом уже приглашена на ужасно шикарную вечеринку. «Боюсь, вы уже слишком стары, — скажет она им. — Вам давным-давно пора жевать грейпнатс в постели». Воспрянув духом, она забрела в гостиную, достала из запертого шкафа «Узорный покров» Сомерсета Моэма и унесла к себе наверх. В родительской спальне она попробовала накраситься мамиными румянами, тут ее и застала Эдна, явившаяся перестилать постели.

— Вам не полагается так делать, мисс Луиза.

— Знаю, — надменно откликнулась она. — Но должна же я знать, каково это, ведь рано или поздно мне все равно придется мазаться этой штукой. Вы ведь никому не скажете?

— Могу сказать, а могу и не говорить. — Эдна выкладывала пижаму мистера Эдварда (из шелка винного оттенка, просто прелесть) и в кои-то веки радовалась, делая за Филлис ее работу.

В конце концов для пущей надежности Луизе пришлось подарить ей баночку «Wonder-крема», пусть и самую маленькую, в обмен на молчание.

* * *

Эту горничную Хью особенно недолюбливал в том числе за то, что она, похоже, вечером всегда сидела в засаде, ожидая, когда он вернется. Сегодня он не успел даже вынуть ключ из входной двери, как она уже выросла на пороге. Потом попыталась перехватить его шляпу, пока он клал ее на столик в холле, в итоге шляпа очутилась на полу.

— Я повешу ваш пальто, — сообщила она, поднимая шляпу. Эти слова прозвучали как какое-то сексуальное обвинение, подумалось ему, и он уже в миллионный раз напомнил себе, что не следует относиться к немцам с предубеждением.

— Я без пальто, — ответил он. — А где миссис Казалет?

Инге пожала плечами.

— Нетафно ушла наверх. — По-прежнему стоя слишком близко к нему, она спросила: — Сделать вам виски?

— Нет, благодарю, — ему пришлось буквально протискиваться мимо нее, чтобы пройти к лестнице. От резкого движения в голове опять запульсировала боль; он вдруг понял, что ужасается посещению Куинс-Холла, но расстраивать Сибил ему настолько не хочется, что никакие силы не заставят его признаться ей.

Она лежала на боку, одетая в зеленое шелковое кимоно, привезенное Стариком из Сингапура (каждая невестка получила по одному, но цвета выбирала Дюши: зеленое для Сибил, синее для Виолы и персиковое для Зоуи), ее узкие босые ступни были трогательно-бледными, одну руку она откинула, и тонкие жилки сбегали с внутренней стороны запястья на изящную кисть. Он наклонился над ней и заволновался при виде ее груди — твердой, как мрамор, белой и пронизанной венами: ее конечности казались слишком хрупкими, чтобы выдержать налившееся тяжестью тело.

— А, привет, — она похлопала по постели. — Как прошел день?

— В целом как обычно. У врача была?

Она кивнула, заметив легкий тик над его правым глазом и сбоку от него. Опять мучается мигренью, бедняжечка.

— И что он сказал?

— Вообще-то он считает, хоть и не слышит оба сердца, что у нас, вероятно, будет еще и Траляля.

— Боже правый! — Ему хотелось добавить: «Неудивительно, что ты так вымоталась», но он имел в виду не это, точнее, не только это.

— Тебя это не тревожит?

Ее тревожило: справится ли няня Маркби сразу с двумя, согласится Хью на переезд в другой дом, будет ли вдвое больнее, чем…

— Нет, конечно. Это же замечательно. — Он гадал, чем, скажите на милость, ему платить за школу, если родятся мальчики.

Она с трудом приподнялась и села боком на постели.

— Хоть какое-то утешение за то, что кажешься самой себе величиной с дом. Кстати, Полли я еще не сказала.

— Думаешь, по этой же причине тебе не стоит ездить в Суссекс?

— Ну, я же ненадолго. Всего на неделю. А иначе я почти не побуду с Саймоном, — у нее все еще ныла спина — скорее всего, потому, что она долго не меняла позу.

— Ты правда хочешь сегодня выбраться в люди?

— Конечно, хочу, — она твердо решила не расстраивать его. — Но если ты не хочешь…

— Нет-нет, я готов, — он знал, как она ценит каждый выход на концерты. Надо будет снова принять лекарство, обычно оно помогало ему продержаться. — А где Полли?

— Боюсь, дуется наверху. Пришлось сказать ей про переселение. Вот она и раскапризничалась.

— Я загляну к ней пожелать спокойной ночи.

* * *

Полли лежала на полу на животе и обводила какую-то карту. Ее прямые шелковистые волосы, более золотистые и менее рыжие, чем у ее матери, свисали с обеих сторон из-под черной бархатной повязки и скрывали лицо.

— Это я.

— Знаю. По голосу слышу.

— В чем дело, Полл?

Последовала пауза, потом Полли заговорила отчужденным тоном:

— Надо было сказать не «я», а «мну». Я думала, ты догадаешься.

— Это мну.

— Знаю. По голосу слышу.

— В чем дело, Полл?

— Ни в чем. Терпеть не могу учить географию, — она ткнула карандашом в бумагу с такой силой, что в ней осталась дыра. — Ну вот, из-за тебя я испортила карту! — Мучительно нахмурившись, она повернулась к нему, и слезы брызнули из глаз.

Он сел на пол и обнял ее здоровой рукой.

— Так нечестно! Саймону досталась лучшая комната! Ему все можно каждый раз, когда он приезжает из школы, а мне нет! Он получает поблажки перед тем, как начнется учеба в школе, а я нет! Нельзя переселять кошек, они все равно вернутся в прежнюю комнату, а эту новую няню я ненавижу, от нее пахнет грушевыми карамельками, и она не любит девчонок, только и говорит, что о моем маленьком брате. Ей-то откуда знать? Имей в виду, я перееду жить к Луизе, уже переехала бы, только вряд ли Помпей согласится сидеть в тачке! — Она прерывисто вздохнула, но он видел, что ей уже немного легче, потому что она вглядывалась в него, пытаясь прочесть на его лице признаки потрясения.

— Я не выдержу, если ты бросишь меня и уйдешь жить к Луизе, — сказал он.

— Ты по правде испугаешься?

— Конечно.

— Хоть что-то, — она пыталась говорить ворчливым тоном, но он видел, как она довольна.

Он поднялся.

— Пойдем, посмотрим твою новую комнату и подумаем, что с ней можно сделать.

— Ладно, папа, — она потянулась к его руке, но не к той, которой он ее обнимал, легонько погладила черный шелковый чехол на культе и сказала: — Это не так плохо, как воевать в окопах: надеюсь, со временем комната мне даже понравится.

Ее лицо стало строгим от стараний скрыть тревогу за отца.

* * *

Как только родители уехали, Полли бросилась к телефону в глубине гостиной, возле рояля. Подняв трубку, она прижала ее к уху. Через мгновение послышался голос телефонистки:

— Номер, будьте любезны.

— Парк один-семь-восемь-девять. — Послышался щелчок, потом в трубке зазвенело, и Полли принялась молиться, чтобы к телефону подошла не тетя Вилли.

— Алло!

— Алло! Лу, это я, Полли! Ты одна?

— Да. Они уехали в театр. А твои?

— На концерт. Я вот зачем звоню: у меня новая комната. Папа говорит, можно выкрасить ее в любой цвет, какой я захочу. Может, черный, как ты думаешь? Папа собирается заказать для моих вещей полки вдоль стены: повсюду, вокруг всей комнаты, чтобы хватило места! Черный — хороший фон для фарфора, верно?

На другом конце провода затянулась пауза. Потом Луиза сказала:

— Люди не красят стены в черный цвет, Полли. Я думала, ты сама понимаешь.

— А почему бы и нет? Ведь носят же люди черную одежду. И черные тюльпаны есть.

— Черный тюльпан был на самом деле темно-темно-красным. Я знаю, я читала в книге. Ее написал Дюма. Она вообще-то французская.

— Ты же не умеешь читать по-французски.

— А она такая знаменитая, что и по-английски есть. И по-французски читать я умею, — добавила она, — только не всегда понимаю правильно. Но читать умею, конечно.

Луиза, кажется, разозлилась. Поэтому Полли спросила про сомика.

— С ним все в порядке, только другая рыбка ему не нравится. — И пока Полли придумывала еще какой-нибудь примирительный вопрос, Луиза продолжала: — У меня тут скука неимоверная. Я вся намазалась румянами и читаю книжку под названием «Узорный покров». В ней есть про секс. Но она хуже, чем «Доводы рассудка».

— А может, подойдет темно-красный?

— Можно сделать обои голубыми, как небо, и расклеить по ним чаек разного размера. Не хочешь попробовать?

— Из-за полок их все равно не будет видно.

— Только скучный кремовый цвет не выбирай. Сама знаешь, здесь все кремовое. Мама говорит, он ко всему подходит, а по-моему, просто незаметный, и все. Делай темно-красные, — в порыве великодушия разрешила она. — Карту нарисовала?

— Да, а потом испортила ее. А ты?

— Нет. Только думала, а начать так и не собралась. Бессмысленно рисовать карту места, для которого уже есть карты. Вот если бы это был какой-нибудь необитаемый остров, которого ни на одной карте нет! Лично я считаю, что мы обречены вести бессмысленную жизнь. Неудивительно, что мне смертельно скучно.

Им-то хорошо живется, — включилась в игру Полли. — Я о том, что им-то незачем после ужина еще учить даты правления английских королей и статьи экспорта из Австралии и решать длинные задачки на деление про мешки с мукой!

— Полностью с тобой согласна. Они, конечно, твердят, что все это уже знают, но поймать их проще простого. Все дело в их чертовской склонности к удовольствиям, — совместные нападки на родителей наконец вернули ей дружелюбный тон.

— А нам не разрешили даже закончить учебу на день раньше, чтобы встретить Тедди и Саймона. Им, значит, можно поехать, а нам нет. Это вообще несправедливо.

— Знаешь, Полли, в этом есть не только минусы, но и плюсы. Тедди и Саймон не любят, когда их встречает кто-нибудь, кроме Бракена.

— Это еще почему?

— Из-за других мальчиков. Отцы еще ничего, а вот матери — серьезная угроза, с этими их дурацкими нарядами и проявлениями чувств.

О сестрах она умолчала, а Полли не стала спрашивать. Хорошим мнением Саймона о ней она так дорожила, что предпочитала не обсуждать его.

— Завтра в это время они будут уже дома. Для них приготовят праздничный ужин.

— Так ведь и для нас тоже.

— Но не мы будем выбирать, что нам подадут. Знаешь, Полли, ох уж эти мне румяна! Не оттираются.

— А ты послюни носовой платок и потри.

— Уже пробовала. Только платок испачкала, и с лица ничего не стерлось. Не хочу я спать в таком виде всю ночь.

— Попробуй «Wonder-крем».

— Сейчас. Я подарила одну банку Эдне. А что будет у Саймона на праздничный ужин?

— Жареная курица и меренги. А у Тедди?

— Холодная семга с майонезом и горячее шоколадное суфле. Ненавижу майонез! Я буду семгу без него.

Каждой из них принесли поднос с ужином, но разговор продолжался, и вечер в конечном итоге удался.

* * *

— Эй! Слышишь меня? Спишь, что ли?

Саймон не ответил. Кларксон ему осточертел, и он лежал неподвижно, потому что в дортуаре было довольно светло, а Кларксон не сводил с него глаз.

— Слушай, Казалет-младший, я же знаю, что ты не спишь. Я только хотел кое-что спросить.

Вот уж не повезло так не повезло попасть в трехместный дортуар, особенно с Галбрейтом в качестве третьего. Он был из старших, учился в шестом классе, помешался на совах и часто уходил после отбоя, чтобы понаблюдать за ними. Саймон ничего не имел против, потому что Галбрейт щедро откупался от них обоих, и не только шоколадными батончиками, но и лишними карточками с волшебниками из сигаретных пачек — сам Галбрейт был увлечен только естествознанием. И все же в его отсутствие Саймону приходилось оставаться наедине с Кларксоном, а тот постоянно заводил одни и те же разговоры, в которых Саймон просто не желал участвовать.

— Слушай, как вообще понять, что это не моча выходит, а кое-что другое?

— Не знаю.

— Я же смотрел, другого выхода там нет. Как думаешь, Давенпорт перепутал?

— А может, у него и спросишь, если приспичило?

— Он не со мной говорил, он Трейверсу рассказывал. И потом, как я у него спрошу? Он же староста. Как будто ты не знаешь, — добавил он.

— Ну и какое тогда тебе дело? Может, заткнешься наконец?

— А ты, может, пойдешь ко всем чертям? Привяжешь к ногам два камня и прыгнешь в бассейн? Или… — Сегодня он разошелся, значит, если его не остановить, будет продолжать часами без умолку, придумывая все новые места, куда Саймону пойти, и новые способы что-нибудь с собой сделать.

— Псст! — зашипел Саймон. — Кто-то идет!

Никто не шел, но Кларксон сразу заткнулся, потому что Галбрейт предупредил, что он сделает с ними обоими, если наставница зайдет и узнает, что его нет на месте (в прошлый раз он пригрозил отрезать от них перочинным ножом очень маленькие, чтобы не увидела наставница, кусочки и скармливать своей крысе), и Саймон весь семестр гадал, от какой части тела отрезать кусочки больнее всего и сколько времени пройдет, прежде чем они умрут. Поэтому оба затихли и стали ждать, и Саймон наконец-то отдался приятным размышлениям о том, что сделает сразу же, как только приедет домой, — разберет кран, который собрал из конструктора мекано в прошлые каникулы, и начнет строить разводной мост вроде того, которым хвалился Доусон (Полли он разрешит помочь ему разбирать кран, а к мосту ее даже не подпустит), а к чаю будет шоколадный торт с грецкими орехами и засахаренными фиалками, и мама обязательно отрежет ему кусок с орешком…

— Знаешь, что еще говорил Галбрейт?

— Что?

— Он сказал, что его тетка — ведьма. И что он попросит ее заколдовать нас, если мы на него донесем. Как думаешь, она сможет? И превратит нас во что-нибудь? Ну, как в «Макбете»…

В следующем семестре они собирались ставить «Макбета», поэтому на английском все прочитали его. Последовала пауза, оба обдумывали открывшееся обстоятельство, по мнению Саймона, гораздо более страшное, чем отрезание от них по кусочку, которое все равно когда-нибудь кончится. Потом Кларксон боязливо спросил:

— Во что бы тебе особенно не хотелось превратиться?

— В сову, — не раздумывая, ответил Саймон, — потому что тогда Галбрейт каждую ночь глазел бы на меня. — И когда Кларксон зашелся ухающим смехом, добавил: — Берегись! Смех у тебя уже совсем совиный.

Смех Кларксон перерос в беспомощное повизгивание, и Саймону пришлось встать и хорошенько отлупить его подушкой, чтобы он заткнулся. Только после того, как Кларксон несколько раз подряд запросил пощады, Саймон оставил его в покое — при условии, что тот больше за всю ночь ни слова не скажет. Само собой, он не сдержался бы, но тут оба услышали, как Галбрейт взбирается к окну по водосточной трубе, и притворились спящими. Но Саймон еще несколько часов пролежал без сна, размышляя о тетке Галбрейта…

А в дортуаре побольше, в другом конце здания, Тедди Казалет лежал на спине и молился: «Господи, пожалуйста, пусть она не приедет на станцию встречать меня. А если приедет, пусть не целует меня у всех на виду. Хотя бы этого не надо. И не разрешай ей надеть ту идиотскую шляпку, в которой она была на Дне спорта. Господи, прошу тебя! А лучше всего — пусть вообще не приезжает».

* * *

— Так удобно?

— М-м… — Она чувствовала, как его усы щекочут ей лицо в темноте. Попыток поцеловать ее в губы он не делал, но на всякий случай она добавила: — Ужасно спать хочется. Замечательный ужин был у Мэри, правда? И выглядела она прелестно, да?

— Неплохо выглядела. А в пьесе, по-моему, было слишком много болтовни.

— Но занимательной.

— Это да. Умный он малый, этот Шоу. Но имей в виду: я с ним не согласен. Дай ему волю, так всех бы нас прирезали в постелях.

Она повернулась на бок.

— Дорогой, я только хотела предупредить, что уже засыпаю. — Но минуту погодя она заговорила вновь: — Ты не забыл, что Бракен привезет Тедди? Я, конечно, тоже поеду, но с багажом без помощи Бракена не обойтись.

— Тебе лучше не ездить. Я сказал Хью, что мы захватим и Саймона, а значит, барахла будет вдвое больше.

— Тедди жутко расстроится, если я не приеду встретить его. Я же всегда раньше приезжала.

— Ничего с ним не случится, — он обнял ее, поглаживая нежную кожу плеча.

— Эдди… я так устала… честное слово.

— Ну конечно, устала, — он слегка похлопал ее по плечу и отвернулся. Закрыв глаза, он почти сразу уснул, а Вилли, вздохнувшая с облегчением и от этого чувствующая себя виноватой, еще некоторое время лежала без сна.

* * *

Мисс Миллимент сидела на кровати у себя в маленькой задней комнате дома в Стоук-Ньюингтоне. Поверх широкой, формой напоминающей валик фланелевой ночной рубашки она надела одну из отцовских пижамных курток. Как обычно перед сном, попивая горячую воду, вскипяченную в кастрюльке на маленькой газовой плитке, которую хозяйка дома нехотя позволила ей поставить у себя исключительно для этой цели, мисс Миллимент читала Теннисона. Сорокаваттная лампочка на потолке не имела абажура, поэтому давала больше света. Волосы мисс Миллимент двумя косицами оттенка устричной раковины свешивались вдоль ее мягко колышущихся брылей. Время от времени ей приходилось снимать очки, запотевшие от Теннисона и горячей воды, и протирать их. Прошли годы, с тех пор как она в последний раз читала лауреата, как она продолжала мысленно называть его, но в разгар ужина вдруг вспомнила о нем. С какой стати фаршированное баранье сердце и, если уж на то пошло, печеные яблоки с заварным кремом напомнили ей о Теннисоне? Разумеется, еда тут ни при чем, все дело в том, что ужинала она одна в гостиной миссис Тимпсон, помещении настолько тихом и укутанном в чехлы, что жевать, глотать и даже дышать в ней духом насмерть уваренной капусты казалось возмутительным кощунством. Мисс Миллимент ела в ней каждый вечер, в соответствии с неумолимой сменой блюд в меню, обновляющемся каждые две недели, но этим вечером, пока она пыталась подбодрить себя мыслями о завтрашнем обеде на Лэнсдаун-роуд, ее вдруг осенило, что пятничных обедов не будет ни на следующей неделе, ни в предстоящие шесть недель. Паника, внезапная и болезненная, как ветры, которыми она также страдала, быстро взметнулась в ней, и она поспешила погасить ее, пока не стало слишком поздно. Те летние каникулы, когда ей было столько же лет, сколько сейчас Полли… где же это было, в Гастингсе? (Ностальгия вызывала ощущение уюта, но соскальзывала легко, как старое одеяло из гагачьего пуха.) Или в Бродстейрсе? Что ей запомнилось, так это обнесенный стеной сад и то, как она лазила вместе с Джеком под сетку и ела малину, только почти ничего не съела, потому что в сетке запуталась какая-то птица, и пришлось отгонять ее… Но какое отношение сетка, защищающая ягоды и фрукты от птиц, имеет к Теннисону? Ах, да: она оставила дверцу в сетке открытой для птицы, и когда это выяснилось, ее брат — а он был пятью годами старше и сообразительнее — сказал всем, что это сделала она. В наказание пришлось заучивать наизусть сотню строк из «Королевских идиллий». Так она в первый раз осознала зияющую пропасть между людьми и последствиями. Теннисон стал откровением, а предательство Джека — наказанием. Стараясь не вспоминать, сколько она натерпелась от Джека, он оставался доброжелательным и даже дружелюбным компаньоном неделями, а потом без предупреждения бросал ее, она задумалась, почему предательства застревают в памяти прочнее, чем откровения. Ведь, в конце концов, у нее до сих пор есть Теннисон, а Джек мертв. Как она его боготворила! Это для него она молилась о том, чтобы стать хорошенькой (или хотя бы немного лучше, господи)! Это ради него она тушевалась, с самого начала как-то догадавшись, что ему невыносимо быть вторым. Но прошли годы, прежде чем она поняла, что на самом деле он стыдился ее, не желал, чтобы она показывалась его друзьям, когда те приходили в дом викария, и если выходил куда-то в люди, то ее с собой никогда не брал.

В первый раз она услышала в свой адрес слова «отнюдь не картина маслом», когда ей было двенадцать: в тот момент она читала, забравшись на яблоню, под которой прошли ее брат со своим другом Родни. Поначалу ей было весело прятаться от них, но почти сразу стало невыносимо сознавать, что нельзя спрятаться навсегда. Говорили они немного, но смеялись. Джек смеялся, пока Родни отпустил какое-то замечание насчет ее лица, похожего на грушу, а Джек сказал: «А что она может поделать? Да нет, она ничего, вот только никто на ней не женится». Так зачем же она возвращается в эту бесплодную юдоль страданий? Именно от этого она предостерегала всех своих юных подопечных. Видимо, предположила она, ей (в минуты усталости, разумеется) не удается (иногда) отделаться от мыслей о том, могло ли все сложиться иначе, могла ли она предпринять хоть что-нибудь, чтобы изменить свою жизнь. К примеру, она уговаривала папу отправить ее в университет, но деньги, оставшиеся от оплаты учебы Джека, пришлось поберечь, чтобы он мог получить какую-нибудь профессию. И ей пришлось расстаться с мечтой о серьезной учительской карьере. А когда умерла тетушка Мэй, естественно, ей пришлось сидеть дома и заботиться о папе. Правда, к тому времени прошло уже много лет после того, как она потеряла Юстаса, одного из папиных младших священников, который записался в армию капелланом и погиб в Трансваале. Она так и не поняла, как его признали годным к армейской службе, ведь он был даже более близоруким, чем она сама. Но его признали, а папа не дал согласия на их помолвку на том основании, что отлучка Юстаса продлится неизвестно сколько. Это ровным счетом ничего не меняет, заверила она Юстаса, но в конечном итоге оказалась не права: ей не прислали его личные вещи, она не могла даже с достоинством вспоминать, что была помолвлена, ни кольца, ничего — лишь несколько писем да прядь его волос, песчано-рыжих… Письма ветшали, чернила становились ржаво-бурыми на истончившейся от времени, пожелтевшей бумаге, а волосы ничуть не утратили их песчано-рыжий, неестественно яркий цвет. Папа на самом деле даже радовался тому, что Юстас погиб, повторяя тоном великого восхваления, что не пожелал бы делить ее ни с кем. А ему и не пришлось: она была всецело предоставлена ему чуть ли не до девяноста лет, и к тому времени сам он превратился в ипохондрика и тирана, периодически впадающего в старческое слабоумие. Добрые друзья называли его смерть милосердным избавлением, но, с ее точки зрения, это избавление слишком уж запоздало. Со смертью отца прекратилась и выплата пенсии, и Элеонора Миллимент изведала вкус свободы спустя долгое время после того, как она могла бы иметь для нее хоть какую-нибудь практическую ценность. По совету папиного юриста она продала обстановку коттеджа, поскольку многие папины друзья (точнее, самые добрые из них) справедливо указывали, что жить в нем ей не по карману. Его коллекции марок и бабочек оказались неожиданно ценными, а вот некоторые акварели — работы Эдварда Лира, из Северной Италии — принесли немногим больше, чем стоили их рамки.

Мистер Снодграсс был, по его словам, глубоко разочарован тем, что их продали так дешево. Но когда он и все прочие добрые советчики получили плату за свои услуги, вложенных оставшихся капиталов хватило, чтобы обеспечить ей доход почти шестьдесят фунтов в год, а это, как неопровержимо отметил старый бригадир Харкорт-Скейнс, гораздо лучше, чем получить мокрой рыбой в глаз. Она считала, что слишком многое было бы гораздо лучше такого исхода, потому и не видела пользы в его замечании, но бригадир слыл остряком. «А ты, Элеонора, известна пристрастием к азартным играм и тем, что засиживаешься допоздна», — произнесла она вслух. Она знала, что из тех, кто звал ее по имени, в живых уже не осталось никого, потому и пользовалась им, когда хотела упрекнуть себя. А теперь — побывать на другом конце коридора, прочитать молитву и наконец погасить свет.

* * *

Сибил и Хью сидели в освещенной люстрой столовой за холодным ужином (пирогом со свининой из Bellamy’s на Эрл-Корт-роуд, салатом из латука, помидоров и свеклы и бутылкой рейнвейна — Сибил предпочитала белое вино). В комнате на цокольном этаже было сумрачно и довольно жарко из-за соседства с кухней; кроме того, она казалась тесноватой для всей той мебели, которую вмещала: овального обеденного стола на двух опорах, восьми стульев хэпплуайт и длинного узкого буфета с волнистой передней панелью. Несмотря на то что застекленные двери были открыты из-за духоты, пламя свечей оставалось неподвижным.

— Словом, если он прав, значит, так тому и быть.

— Но ведь второе сердце он так и не услышал.

— Но исключать такую возможность все-таки нельзя. То есть вероятность, — поправился он.

— Дорогой, ты же знаешь, как мне не хочется переезжать — столько мороки! И ты знаешь, как я люблю этот дом.

Теперь, когда, казалось, он уже готов смириться с мыслью о переезде, она старалась подчеркнуть, что совсем не желает этого, как и он.

— А по-моему, будет интересно.

Эта дуэль предупредительности друг к другу, которую они вели последние шестнадцать лет, подразумевала перераспределение между ними или утаивание правды, называлась «хорошими манерами» или «привязанностью» и предназначалась для того, чтобы скрасить рутину или сгладить кремнистый путь повседневной супружеской жизни. Ее деспотизма никто не замечал. Хью отодвинул свою тарелку: ему нестерпимо хотелось курить.

— Кури, конечно, дорогой.

— Ты правда не против?

Она покачала головой.

— А я бы не отказалась от крыжовника.

Когда он подал его и закурил Gold Flake, она сказала:

— Конечно, есть еще один выход — отправить Полли в пансион.

Он резко вскинул на нее глаза, и голова отозвалась острой болью.

— Нет!.. По-моему, мысль не совсем удачная, — наконец произнес он с преувеличенной мягкостью и так, словно и вправду старательно и любезно обдумал эту тривиальную идею. Предупреждая возражения, он добавил: — Я уже много лет мечтал о кабинете. Теперь мне будет где заняться чем-нибудь интересным летними вечерами, пока ты за городом.

— Я хочу выбирать вместе с тобой!

— Разумеется, я буду всего лишь наводить справки. Может быть, выпьем кофе?

— А если тебе что-нибудь понравится?

— Только если понравится и тебе…

В конце концов они отказались от кофе в пользу постели. Пока Хью запирал двери, Сибил тяжело поднималась по лестнице, неся туфли в руке. Ступни у нее так распухли, что она то и дело снимала туфли, а потом не могла снова их надеть.

— Ты не заглянешь к Полли, дорогой? Еще одну лестницу я не вынесу.

Полли лежала на боку лицом к приоткрытой двери. Тумбочку у постели она передвинула так, чтобы не оборачиваясь видеть высокие подсвечники и керамическую тарелку, прислоненную к лампе. Возле уголка рта Полли виднелся мазок зубной пасты. Помпей лежал, как в гнезде, в выемке ее согнутых и подтянутых к груди коленей. Услышав Хью (или заметив, что за дверью включили свет), он открыл глаза, а потом сразу зажмурился с такой гримасой, словно не видел ничего скучнее за всю свою жизнь.

* * *

Филлис снился сон: она видела, как стоит в таком хорошеньком бархатном платье и рубиновом ожерелье, и знает, что ни на какой бал не попадет, потому что ей отрубят голову. Но это же несправедливо, ведь она сказала только, как он хорош в пижаме, а его величество объявил, что это какой-то «дюльтер», значит, она должна умереть. Чарльз Лоутон ей никогда не нравился по-настоящему, никакой он не джентльмен, не то что герцог Виндзорский, а если на ней платье, как на Мерл Оберон, это еще не значит, что она стала ею. Все это ужасная ошибка, но когда она попыталась объяснить им всем, то поняла, что вообще лишилась дара речи. Мысленно она кричала во весь голос, а слов было не слышно, и кто-то уже толкал ее, и если она не сумеет позвать на помощь, они сделают, как задумали, и кто-нибудь толкнет ее на…

— Фил! Да проснись же!

— Ой! Я ведь еще и половины не досмотрела!

Но Эдна не желала ее слушать.

— Ты меня разбудила. Как всегда, стоит тебе наесться на ночь сыру, — она вернулась к себе в постель и укрылась одеялом.

Извинившись (и успокоившись от одного звука собственного голоса), Филлис лежала с открытыми глазами и радовалась, что она опять стала собой. Спать больше не хотелось, а вдруг она опять в кого-нибудь превратится. Да, надо было положить на хлеб не сыр, а ветчину и паштет из языка. Потом она задумалась о зеленом в розах ситце (он будет так славно смотреться с белым пике и белыми перчатками), потом повернулась на бок и вскоре уже полулежала в таком плетеном кресле, которые стоят у них в саду, а мистер Казалет склонялся над ней с коктейлем и говорил: «Филлис, вы так милы в зеленом. Неужели вам еще никто не говорил?» Не говорил, конечно, от Теда разве дождешься… Усы у мистера Казалета были точь-в-точь как у Мелвина Дугласа: щекотно, наверное, когда он целуется, но к этому же можно привыкнуть — будь у нее хоть малейшая возможность, она бы… привыкла…

* * *

Зоуи Казалет обожала клуб «Горгулья» — прямо-таки обожала. Она просила Руперта водить ее туда в день рождения, в честь окончания каждого семестра, когда Руперт продавал картину, в годовщину их свадьбы и непременно — перед тем, как ей придется неделями торчать в деревне с детьми, как сейчас. Она любила принарядиться, у нее было два платья для «Горгульи», оба с открытой спиной, черное и белое, а с ними она надевала свои ярко-зеленые туфли для танцев и длинные серьги-висюльки с белыми стразами, которые все принимали за бриллианты. Ей нравилось бывать в Сохо по вечерам, видеть, как охотницы до чужого кошелька едят глазами Руперта, как светятся огни ресторанов, то и дело подъезжают такси, а потом сворачивать в узкий переулок с Дин-стрит, подниматься в простом тесном лифте и слышать музыку в тот же момент, как открывается дверь прямо в бар, с рисунками Матисса: на самом деле ничего уж такого особенного, сказала она, и этим шокировала Руперта, который назвал их шедеврами. Обычно они пили джин с вермутом за стойкой бара. Рядом всегда оказывался один-другой симпатичный, с виду умный мужчина, пьющий в одиночестве, и ей нравилось, как они посматривали на нее, они-то понимали, чего она стоит. Потом официант сообщал, что их столик готов, и второй коктейль они уносили с собой в просторный зал, где все стены были отделаны небольшими панелями из зеркального стекла. Лидер джаз-бэнда всегда улыбался ей и приветствовал так, словно они проводили здесь каждый вечер, а это, конечно, было неправдой. Сделав заказ, они всегда танцевали, пока не приносили первое блюдо, и бэнд играл The Lady is a Trump, потому что знали, эта женщина ее обожает. Когда она только вышла замуж за Руперта, он почти не танцевал, но с тех пор освоил танцы (во всяком случае, квикстеп) настолько, чтобы веселиться от души.

А теперь вечер был почти окончен; они сидели над чашками черного кофе, и Руперт спрашивал, не хочет ли она бренди. Она покачала головой.

— Два бренди, — он заметил ее взгляд. — Ты передумаешь.

— Откуда ты знаешь?

— Так всегда бывает.

Последовала пауза, потом она сказала сухо:

— Мне не нравится, когда меня считают человеком, кто всегда делает одно и то же.

Черт, мелькнуло у него, она сейчас надуется: еще шаг, и взрыв неизбежен.

— Милая, ты постоянно удивляешь меня, но согласись, за три года я успел о тебе кое-что узнать. Зоуи! — Он взял ее за руку: она безвольно лежала на его ладони. Помедлив, он поднес ее к губам и поцеловал. Зоуи сделала вид, будто ей все равно, но он-то знал, что она довольна.

— Я тебе объясню, что все это значит, — сказала она таким тоном, словно завершала длинный разговор. — Если ты узнаешь обо мне все, то больше не захочешь меня любить.

— С чего ты взяла?

— Так устроены мужчины, — она поставила локоть на стол, подперла подбородок ладонью и скорбно уставилась на собеседника. — Просто когда-нибудь я стану старой, толстой и седой, не смогу сказать тебе ничего нового, и ты изведешься от скуки.

— Зоуи… честное слово…

— И подбородков у меня, наверное, будет два или даже три.

Официант принес им бренди. Руперт взял свой бокал, согрел его в ладонях и слегка покачал, чтобы распространился аромат.

— Я люблю тебя не только за твою внешность, — сказал он.

— Да неужели?

— Конечно, нет. — Он увидел слезы в ее прекрасных глазах, и его сердце дрогнуло. — Девочка моя дорогая, ну конечно же нет, — повторяя это еще раз, он сам верил себе. — Пойдем танцевать.

Пока они ехали домой, всю дорогу до Брук-Грин он поглядывал на нее, видел, что она спит, и, чтобы не разбудить, вел машину осторожно. «Отнесу ее в постель, — думал он, — а потом сбегаю проведать детей, и она ничего не узнает».

Оставив ее в машине, он вышел, чтобы отпереть входную дверь дома, а когда шагал к нему по садовой дорожке, заметил в детской спальне свет, и у него упало сердце. Он вернулся за ней к машине и увидел, что Зоуи проснулась.

— Помоги мне, Руперт, меня шатает.

— Я тебя держу, — он подхватил ее на руки и понес в дом и вверх по лестнице к спальне. Пока он укладывал ее в постель, она крепко стиснула обеими руками его шею.

— Ужасно тебя люблю.

— И я тебя люблю, — он высвободился из ее рук и выпрямился. — Посмотрим, насколько быстро ты сумеешь улечься! А я отойду на минутку, — и он сбежал, прикрыв за собой дверь прежде, чем она успела ответить.

По лестнице он взлетел, прыгая через две ступеньки, на площадке его встретила Эллен.

— Что такое, Эллен? С Невом что-нибудь?

— Началось не с него. Клэри приснился страшный сон, она прибежала ко мне, разбудила его, и с ним опять случился припадок.

Руперт последовал за ней в комнату, в которой она спала вместе с Невиллом. Тот сидел в расстегнутой пижамной куртке и ухитрялся сделать мучительный вдох всякий раз, когда уже казалось, что он сейчас задохнется. Вся спальня пропахла «Монастырским бальзамом» и ментолом.

Руперт подошел и сел на кровать.

— Привет, Нев.

Невилл наклонил голову. Вихры торчали у него на макушке, как трава. Борясь с очередным бесконечным и хриплым вдохом, он выговорил:

— Воздух… не входит. — И после паузы с достоинством добавил: — С большим трудом. — Его глаза были блестящими от страха.

— Оно и видно. Хочешь сказку?

Он кивнул, по-прежнему мучаясь; Руперту хотелось взять его на руки, но он знал, что бедняжке это не поможет.

— Итак, правила помнишь? Когда я остановлюсь, ты должен сделать вдох, и так каждый раз. Жила-была однажды злая колдунья, и единственным существом во всем мире, которое она любила, был маленький черно-зеленый… — он умолк, и обоим как-то удалось преодолеть паузу, — …динозавр по имени Трясопузик. Трясопузик спал в корзинке для динозавров, сплетенной из остролиста и чертополоха, потому что ему нравилось чесать спинку о колючки. На завтрак он ел овсянку с улитками, на обед — рисовый пудинг с жуками, а… ну как, уже полегче? — а ужинал змеями в желе, — ему удалось завладеть вниманием Нева: теперь он скорее слушал его, чем боялся. — В свой день рождения, когда он был еще маленький, всего шесть футов в длину…

Спустя двадцать минут Руперт умолк. Невилл, дыша по-прежнему сипло, но уже ровно, задремал. Руперт укрыл его и наклонился поцеловать теплый потный лобик. Спящий Нев был поразительно похож на Изобел — тот же выпуклый лоб с тонкими голубыми жилками на висках, те же очертания губ… Руперт прикрыл ладонью глаза, вспомнив, какой видел ее в последний раз: лежа в постели, изнуренная тридцатичасовыми родами, она истекала кровью и пыталась улыбнуться ему. Он хотел удержать ее в объятиях, но душа из Изобел уже выскольз-нула, остался лишь мертвый груз в его руках, потерянный и не приносящий утешения.

— Как вы хорошо успокоили его! — Эллен подогревала молоко в кастрюльке на площадке. Она куталась в мешковатый клетчатый халат, волосы желтовато-белой косицей свисали по спине.

— Не знаю, что бы я без вас делал.

— А вам и незачем обходиться без меня, мистер Руперт.

— Это для Клэри?

— Надо успокоить ее. Несносная девчонка! Раз десять твердила ей, чтобы приходила ко мне потихоньку, а не кричала, не поднимала шум и не пугала бедного малыша. Ты не одна живешь в этом доме, говорила я ей, а она опять расшумелась. Но такова жизнь, верно? — заключила она, переливая молоко в кружку с утятами. Этими словами она отзывалась на любые сложности и беды.

— Я сам ей отнесу, а вы ложитесь. Выспитесь, отдохните как следует.

— Хорошо, в таком случае — доброй ночи.

Он забрал кружку и направился в детскую. У кровати Клэри горел ночник. Клэри сидела в постели, обняв обеими руками подтянутые к груди колени.

— Эллен приготовила тебе вкусного горячего молочка, — сообщил Руперт.

Не глядя на кружку, она сказала:

— Ты так долго пробыл там. Что ты делал?

— Рассказывал ему сказку. Помогал дышать.

— Глупый он. Дышать умеют все.

— Людям, больным астмой, дышать очень трудно. Ты же знаешь это, Клэри, не будь такой злой.

— Я не злая. И я не виновата, что мне приснился страшный сон.

— Конечно, не виновата. Пей молоко.

— Чтобы тебе побыстрее уйти от меня вниз? И вообще, не люблю горячее молоко — на нем противная пенка.

— Выпей, чтобы порадовать Эллен.

— Не хочу я радовать Эллен, она меня не любит.

— Клэри, не говори глупостей. Конечно, она тебя любит.

— Человеку виднее, кто его любит, а кто нет. Вот меня никто по-настоящему не любит. И ты не любишь.

— Чепуха. Я тебя люблю.

— Ты же называешь меня злой и глупой.

Ее взгляд был возмущенным; Руперт увидел липкие дорожки, оставленные слезами на ее круглом веснушчатом лице, и сказал уже мягче:

— Я все равно тебя люблю. А недостатки есть у всех.

Но она, отводя взгляд, сразу же пробормотала:

— У тебя их нет. Я так считаю, — ее голос дрогнул, молоко плеснулось в кружке.

Он снял с молока пенку и съел ее.

— Вот, это тебе в доказательство. Я тоже ненавижу молочные пенки.

— Папочка, как я тебя люблю! — Глубоко вздохнув, она выпила молоко залпом. — Люблю так, как любят все люди на свете, вместе взятые. Хорошо бы ты был королем!

— А зачем тебе это?

— Потому что тогда ты был бы весь день дома. Как короли.

— Ну, завтра начинаются каникулы, так что я буду дома. А теперь дай-ка я тебя укрою.

Она улеглась, он поцеловал ее и впервые за весь разговор увидел ее улыбку. Взяв его руку, она приложила ее к своей щеке. И сказала:

— А ночью — все равно нет. Ночью ты будешь не со мной.

— Зато буду каждый день, — ему хотелось закончить разговор на легкой ноте. — Спите, глазки, закрывайтесь…

— Клоп и блошка, не кусайтесь, — закончила она. — Папа, а можно мне кошку?

— Об этом мы поговорим утром.

Пока он прикрывал дверь, она сказала:

— А у Полли есть.

— Спокойной ночи, — с непреклонной решимостью отозвался он.

— Спокойной ночи, папочка, — жизнерадостно прощебетала она.

Вот и все, думал он, спускаясь к себе, по крайней мере на сегодня. Но подходя к все еще закрытой двери спальни, он вдруг ощутил бесконечную усталость. Кошки у нее не будет, потому что у Нева астма, и тем больше обиды она затаит на него. Руперт открыл дверь. Только бы Зоуи уже спала.

Она, конечно, не спала. Сидела в постели, набросив ночную кофту на плечи, и бездельничала, ожидая его. Он завозился с галстуком, развязал, бросил на комод, и тут она заговорила:

— Тебя долго не было.

В голосе звучала сдержанность, которой он уже привык опасаться.

— Клэри приснился страшный сон, она разбудила Нева, и у него начался довольно сильный приступ. Я укладывал его.

Он повесил пиджак на спинку стула и присел, чтобы разуться.

— Знаешь, я тут подумала… — продолжала она с притворной озабоченностью. — Тебе не кажется, что Эллен уже не справляется?

— С чем?

— С детьми. Да, я знаю, что с ними не так-то просто, но ведь она как-никак считается их няней.

— Да, она их няня, причем отличная. Она делает для них все.

— Нет, дорогой, не все. Иначе тебе не пришлось бы укладывать Невилла спать, верно? Посуди сам.

— Зоуи, я устал, у меня нет никакого желания пререкаться по поводу Эллен.

— Я не пререкаюсь. Просто указываю, что если у тебя нет ни единого вечера, когда ты предоставлен самому себе, а всякий раз, стоит нам куда-нибудь выбраться, загадочным образом случается одно и то же, — значит, она далеко не такое сокровище, как ты, видимо, считаешь!

— Я же сказал, что не желаю говорить об этом сейчас, среди ночи. Мы оба устали…

— Говори за себя!

— Ну хорошо, я устал…

Но было уже слишком поздно: она во что бы то ни стало вознамерилась устроить сцену. Он попытался отмалчиваться, но она твердила, что он никогда не задумывался, каково приходится ей, и что это значит — сознавать, что он не принадлежит только ей никогда, ни единой минуты. Он пытался спорить, и она надулась. Он закричал на нее, и она разразилась слезами и всхлипывала, пока он не выдержал, не схватил ее в объятия и не начал успокаивать и извиняться. И только теперь взгляд ее зеленых глаз стал зыбким, плывущим, она воскликнула, что он даже не представляет, как она его любит, и подставила губы (уже без алой помады, которую он никогда не любил), чтобы он ее поцеловал. «О, Руперт, милый! О-о!» — и он откликнулся на прилив ее желания собственным, поцеловал ее и уже не мог остановиться. Даже по прошествии трех лет брака он по-прежнему боготворил ее красоту и, отдавая ей должное, старался не замечать все остальное. Она еще очень молода, сказал он себе, как и множество раз до этого в таких же случаях, она повзрослеет, и он решительно отказывался размышлять о том, что это может значить. Только после занятий любовью, когда она была вся нежная, томная и немыслимо прелестная, он мог позволить себе сказать: «Знаешь, ты все-таки эгоистичная девчонка» или «Ты безответственна, как ребенок, а жизнь — это не только развлечения и забавы». Кротко глядя на него, она виновато отвечала: «Да, про себя я знаю. И понимаю, какова жизнь». Было уже четыре часа, когда она повернулась на бок, и он наконец смог уснуть.

Хоум-Плейс, 1937 год

Рейчел Казалет всегда просыпалась рано, но летом, да еще за городом — вообще в самую рань, с первым рассветным щебетом птиц. Потом в наступившей тишине она пила чай из термоса, приготовленного у постели, съедала печенье Marie, прочитывала очередную главу «Спаркенброука», который, по ее мнению, был слишком насыщенным эмоционально, но хорошо написанным. А потом, когда яркий серый утренний свет начинал наполнять комнату (она спала с незадернутыми шторами, чтобы впустить как можно больше свежего воздуха), а свет лампы на тумбочке у кровати становился в сравнении с ним грязновато-желтым, почти болезненным, она выключала лампу, выбиралась из постели, надевала шерстяной халат и растоптанные шлепанцы (удивительно, что они в конечном итоге приобретают форму бобов), тихонько проходила по широким спящим коридорам и спускалась на три ступеньки к ванной. В этой комнате, обращенной к северу, стены были отделаны сосновыми панелями на шпунтах, выкрашенными в темно-зеленый цвет. Здесь даже в разгар лета было холодно, как в кладовке, и в целом комната напоминала денник титулованного жеребца. Ванна, стоящая на чугунных львиных лапах, была в зеленоватых пятнах окиси от воды из древних медных и фарфоровых кранов, прокладки которых вечно подтекали. Рейчел пустила воду в ванну, разложила пробковый коврик и заперла дверь. Коврик был покоробившимся, поэтому спружинил, когда она встала на него; однако ванная по-прежнему считалась детской, а дети, как правило, не замечают таких мелочей. Дюши говорила, что коврик еще совсем как новый, и в целом не считала, что ванна предназначена для удовольствий: вода должна быть чуть теплой: «тем полезнее для тебя, дорогая», мыло марки Lifebuoy, а туалетная бумага Izal: «она гигиеничнее, дорогая». В свои тридцать восемь лет Рейчел полагала, что она вправе как принимать неподобающе горячую ванну, так и пользоваться прозрачным мылом Pears, которое хранила в своем несессере для туалетных принадлежностей. Всю тяжесть заботы Дюши о здоровье и гигиене родных принимали на себя внуки. Как хорошо, что они приезжают все вместе; значит, скучать не придется. Рейчел любила своих трех братьев одинаково крепко, но по разным причинам: Хью потому, что он был ранен на войне, но держался храбро и не жаловался; Эдварда — потому, что был такой симпатичный, совсем как Бриг в молодости, так ей казалось, а Руперта — за то, что он прекрасно рисовал, страшно мучился, когда умерла Изобел, был замечательным отцом и так чудесно относился к Зоуи, которая… еще «очень молода», а главное — за то, что он так часто смешил ее. Но любила она их всех, разумеется, одинаково, и точно так же (и опять-таки само собой разумеется) у нее не было любимчиков среди детей, которые росли так быстро. Больше всего они нравились ей, пока были младенцами, но и подрастая, оставались очень милыми и нередко высказывались уморительно смешно. Рейчел прекрасно ладила со своими невестками — разве что, пожалуй, считала, что пока плоховато знает Зоуи. Должно быть, нелегко ей войти последней в такую большую и дружную семью со своими обычаями, традициями и шутками, непонятными без объяснений. Рейчел решила быть особенно доброй к Зоуи — как и к Клэри, бедняжка превращалась в пышечку, правда, глаза у нее просто прелесть.

К этому моменту она уже успела надеть пояс для чулок, нижнюю кофточку и юбку, трикотажные панталоны, ажурные камвольные чулки кофейного цвета и коричневые броги, которые Тонбридж полировал, пока они не приобретали оттенок паточных ирисок. Сегодня она решила выбрать синий (ее излюбленный цвет) костюм из джерси с новой шелковой блузкой Macclesfield — голубой в синюю полоску. Расчесав волосы, она собрала их в свободный пучок и, не глядя в зеркало, заколола его на затылке. На запястье она застегнула золотые часы, подарок Брига на двадцать один год, к лацкану приколола гранатовую брошь — подарок С. на день рождения вскоре после знакомства. Эту брошь она надевала каждый день и не признавала других украшений. Наконец она нехотя оглядела себя в зеркало. Ее кожа была нежной и чистой, в глазах светились ум и чувство юмора, и ее, в сущности, милое, но ничем не примечательное лицо, напоминавшее бледного шимпанзе, как она порой шутила, выглядело совершенно естественно и свидетельствовало о полном отсутствии тщеславия. Рейчел подсунула маленький белый платочек под цепочку наручных часов, собрала списки, накопившиеся за предыдущий день, и спустилась к завтраку.

Изначально дом был небольшим фермерским, построенным ближе к концу XVII века в типичном суссекском стиле, с штукатуркой и балками фасада, доходящими до второго этажа, облицованного розовой плиткой внахлест. От него уцелели лишь две маленькие комнаты внизу и крутая узкая лестница напротив входной двери между ними, ведущая к трем спальням, соединенным двумя уборными. В те времена владельцем дома был некий мистер Хоум, потому дом и звали просто — Хоум-Плейс. Примерно в первом десятилетии XIX века коттедж преобразился в жилище джентльмена. Два больших крыла, пристроенных по обеим сторонам от него, заняли две из трех сторон квадрата и были возведены из камня медового оттенка, снабжены просторными эркерами и крышей из гладкого голубоватого шиферного сланца. В одном крыле разместились просторная гостиная, столовая и третья комната, назначение которой менялось, в настоящее время ее отвели под бильярдную; в другом крыле хватило места кухне, залу, судомойне, буфетной, кладовке и винному погребу. Благодаря перестройке на первом этаже появилось также еще восемь спален. Владельцы Викторианской эпохи завершили застройку северной стороны квадрата рядом маленьких темных комнат, где жили слуги, хранились обувь и охотничьи ружья, помещался огромный и шумный котел-бойлер, еще одна ванная и ватерклозет внизу, а также детские наверху, вместе с уже упомянутой ванной. Итогом этих архитектурных притязаний стала беспорядочная мешанина помещений, сосредоточенных вокруг холла с лестницей, взбегающей на открытую галерею, которая вела к спальням. Эту открытую лестничную клетку с потолком почти под самой крышей освещали два стеклянных купола, которые в дождь немилосердно протекали в предусмотрительно подставленные снизу ведра и собачьи миски. Летом там царила прохлада, а в остальное время года — лютая стужа. Нижние комнаты отапливались дровяными и угольными каминами, они имелись и в некоторых спальнях, но Дюши считала их излишней роскошью, кроме как для больных. Ванных комнат было две: одна для женщин и детей на втором этаже, другая — для мужчин (а раз в неделю и для слуг) на первом. У слуг была своя уборная, остальные домочадцы пользовались двумя прилегающими к ванным. Горячую воду для спален набирали над раковиной для горничных на верхнем этаже и каждое утро разносили по комнатам в дымящихся медных бидонах.

Завтрак подали в маленькой гостиной в старой части дома. В отношении к гостиным и столовым Дюши оставалась викторианкой, и если в последней ужинала всегда, то в первой могла себе позволить принимать пищу только при гостях. Родители Рейчел сидели за раздвижным столом, на котором Дюши заваривала чай, вскипятив чайник на спиртовке. Перед Уильямом Казалетом стояла тарелка с яичницей и беконом, к розетке с джемом была прислонена Morning Post. Глава семейства был одет как для прогулки верхом, в том числе в лимонно-желтый жилет и широкий темный шелковый галстук с жемчужной булавкой. Свою газету он читал, вправив в глаз монокль так, что его кустистая седая бровь почти касалась румяно-красной скулы. Дюши, одетая в целом так же, как ее взрослая дочь, только с крестом с жемчугом и сапфиром на цепочке поверх шелковой блузки, наполнила серебряный заварочный чайник и подставила Рейчел щеку для поцелуя, распространяя легкий аромат фиалок.

— Доброе утро, дорогая. Боюсь, день для поездки обещает быть очень жарким.

Рейчел поцеловала отца в макушку и села на свое место, где сразу увидела, что пришло письмо от С.

— Позвонить, чтобы принесли еще тостов?

— Чудовищно! — рявкнул Уильям. Что именно чудовищно, он не объяснил, и жена с дочерью не стали спрашивать, прекрасно зная, что в этом случае услышат от него совет не забивать такими вещами свои хорошенькие головки. К своей газете он относился как к несговорчивому сослуживцу, в спорах с которым всегда (к счастью) последнее слово оставалось за ним, Уильямом.

Рейчел приняла из рук матери свою чашку чаю, решила насладиться письмом позднее и положила его в карман. Когда Айлин, старшая горничная из их лондонского дома, внесла тосты, Дюши обратилась к ней:

— Айлин, вы не известите Тонбриджа, что он понадобится мне в десять, чтобы ехать в Бэттл, а также что к миссис Криппс я загляну через полчаса?

— Хорошо, мэм.

— Дюши, дорогая, а ты не хочешь, чтобы я съездил в Бэттл вместо тебя?

Дюши подняла взгляд от своего тоста с тончайшим слоем сливочного масла:

— Нет, спасибо, милый. Мне надо поговорить с Кроухёрстом насчет его ягненка. А потом заглянуть в Till’s, за новой корзиной и секатором. Спальни распределите на свое усмотрение. Вы уже думали о них?

Рейчел вынула список.

— Пожалуй, вот так: Хью и Сибил — в Голубой комнате, Эдвард и Вилли — в Пионовой, Зоуи с Рупертом — в Индийской, няня с Лидией — в детской спальне, двое мальчиков — в старой детской, Луиза и Полли — в Розовой комнате, Эллен и Невилл — в дальней комнате для гостей…

Подумав, Дюши спросила:

— А Кларисса?

— О господи! Придется поставить для нее складную койку в Розовой комнате.

— По-моему, ей понравится. Она наверняка захочет жить вместе со старшими девочками. Уилл, так я предупрежу Тонбриджа насчет станции?

— Сделай одолжение, милая Китти. У меня встреча с Сэмпсоном.

— Пожалуй, пообедаем сегодня пораньше, чтобы горничные успели все убрать и накрыть стол к чаю в зале. Ты не против?

— Делай, как сочтешь нужным. — Он встал и тяжелой походкой двинулся к себе в кабинет, курить трубку и дочитывать газету.

— Чем же он будет заниматься, когда закончит здесь всю стройку?

Дюши взглянула на дочь и ответила просто:

— Он ее никогда не закончит. Всегда что-нибудь да найдется. Если у тебя есть время, может, соберешь малину? Только не переусердствуй.

— И ты тоже.

Но в доме, куда разом должны были приехать на долгий срок семнадцать человек, дел нашлось великое множество. Следующие полчаса Дюши провела деятельно, в обществе миссис Криппс. Сама Дюши сидела на стуле, придвинутом для нее к большому, дочиста выскобленному кухонному столу, а миссис Криппс, сложив руки на груди, стояла, прислонившись к столу возле раковины. Пока шло обсуждение меню на выходные, подручный садовника Билли внес две большие корзины с горошком, бобами и салатом-ромэн. Поставив корзины на пол в судомойне, Билли застыл, молча уставившись на миссис Криппс и Дюши.

— Прошу прощения, мэм… Чего тебе, Билли?

— Мистер Макалпайн велел принести обратно корзины для картошки… — Билли говорил шепотом: у него как раз ломался голос, и это его конфузило. Кроме того, с недавних времен он заглядывался на дам.

— Дотти! — Зов миссис Криппс прозвучал прилично и даже изысканно. В отсутствие хозяйки ее голос становится пронзительным. — Дотти! Да где же эта девчонка?

— Она отошла, — это означало, что Дотти в уборной, как было прекрасно известно миссис Криппс.

— Прошу прощения, мэм, — снова сказала она и направилась в судомойню.

После того как она опорожнила корзины и сунула их Билли с наставлениями принести вместе с картошкой еще помидоров, обсуждение меню возобновилось. Дюши осмотрела остатки отварной птицы, которых, по мнению миссис Криппс, было слишком мало для биточков к обеду, но мадам сказала, что надо добавить яйцо и хлебный мякиш, и тогда получится достаточно. Затем началось обычное для них сражение по поводу сырного суфле. Миссис Криппс, которая стала кухаркой, умея готовить лишь самые простые блюда, тем не менее недавно освоила искусство приготовления суфле и любила блеснуть им по любому, хоть сколько-нибудь серьезному поводу. А Дюши порицала употребление горячих сырных блюд на ночь. В конце концов они сошлись на шоколадном суфле на десерт, поскольку ожидали, что ужин состоится не раньше чем в девять.

— А второй завтрак будет завтра в одиннадцать, с нами сядут за стол двое детей, следовательно, всего восемь персон.

И еще десять в кухне, мысленно добавила миссис Криппс.

— А если на сегодня лосося? Он сохранится в такую погоду?

(Лосося преподнес Уильяму один из товарищей по клубу.)

— Придется подать его холодным, мэм. Я отварю его утром на всякий случай.

— Было бы замечательно.

— А еще я добавила в список огурцы, мэм. Макалпайн говорит, наши еще не дозрели.

— Ничего! Ладно, миссис Криппс, не буду вас задерживать: мне известно, как много у вас дел. Уверена, все будет сделано, как полагается.

И она ушла, оставив миссис Криппс замешивать четыре фунта теста, варить лосося, ставить в духовку два огромных рисовых пудинга, готовить кекс с мадерой, выпекать порцию овсяных лепешек и обдирать с костей и рубить куриное мясо для биточков. Дотти, которая объявилась сразу же, как только услышала, что Дюши ушла, получила нагоняй и была усажена чистить горошек и десять фунтов картошки, а потом мыть огромный бидон, вмещающий восемнадцать пинт парного молока, которое вскоре должны были доставить с соседней фермы.

— И не забудь ошпарить его после того, как вымоешь, иначе все молоко у нас скиснет.

Тем временем наверху горничные Берта и Пегги стелили постели: две большие, под пологами на четырех столбиках, — для Хью, Эдварда и их жен, двуспальную поменьше — для мистера и миссис Руперт, пять узких железных кроватей с тонкими жесткими матрасами для старших детей, постели для нянь, большую детскую кроватку для Невилла и раскладную койку для Лидии. Рейчел заглянула к ним в Розовую комнату и распорядилась поставить еще одну такую же койку для мисс Клариссы. Затем она отсчитала и выдала требуемое количество банных полотенец и полотенец для лица на все комнаты и решила вопрос о том, сколько понадобится ночных горшков.

— Думаю, по два в каждую детскую спальню и по одному на каждую из остальных комнат. У нас найдется столько? — с улыбкой добавила она.

— Только вместе с тем, который не любит мадам.

— Можете поставить его в комнату мистера Руперта. Только к детям не ставьте, Берта.

В детской и Розовой комнате пол был застелен линолеумом, на окнах висели клетчатые шторы, которые Дюши шила в свое время на древнем «зингере» в дождливые дни. Мебель была белой, крашеной, свет давала единственная лампочка в белом стеклянном абажуре под потолком. Эти комнаты считались детскими. Комнаты для братьев Рейчел и их жен выглядели более обжитыми. Там квадратные коврики с окантовкой лежали на полированных полах мореного дерева, пол в Пионовой комнате устилал турецкий ковер. Мебель была из красного дерева, туалетные столики с трельяжами и белыми кружевными накидками, мраморные умывальные столики с фарфоровыми кувшинами и такими же тазами. В Голубой комнате стоял шезлонг, и Рейчел поселила туда Хью и Сибил, чтобы Сибил было где дать ногам отдых, если захочется. При мысли о новом ребенке Рейчел приходила в восторг. Младенцев она обожала, особенно новорожденных. Ей нравились плавные, какие-то подводные движения ручек, капризное поджимание алых, как вишенки, ротиков, взгляд синевато-серых глазок — только что внимательный, а через мгновение уже далекий. Все они были лапочками, все до единого. Рейчел занимала пост почетного секретаря в учреждении под названием «Приют малышей», где заботились о детях младше пяти лет, которые на время или навсегда оказывались никому не нужными. Когда родители, главным образом музыканты или актеры, уезжали на гастроли, они могли оставить здесь своего малыша за умеренную плату. Младенцев, которых просто подбрасывали завернутыми в одеяльца, а иногда и в газеты, или же просто в картонных коробках, растили бесплатно: «Приют» был благотворительной организацией, где постоянно работали медсестра и начальница. Для того чтобы справиться со всеми делами и сэкономить скудные средства, в приюте обучали премудростям ремесла няни молоденьких девушек. Рейчел нравилась эта работа, она создавала ощущение, что приносит пользу, к этому она стремилась больше всего на свете и, поскольку своих детей у нее никогда уже не будет, обеспечивала ей постоянный доступ к младенцам, нуждающимся в любви и внимании. Одной из ее задач было находить желающих усыновить никому не нужных детей, и она со страхом наблюдала, как по мере взросления малышей снижаются их шансы. Порой видеть это было очень печально.

Рейчел прошлась по комнатам для взрослых, убедилась, что ящики комодов застелены свежей бумагой, что золоченые коробочки на тумбочках полны печенья Marie, что бутылки доверху налиты минеральной водой из Молверна, что в шкафах достаточно вешалок для одежды, — словом, проверила все, чтобы по возвращении Дюши из Бэттла доложить, что комнаты готовы, и этим избавить ее от лишних хлопот. Вот только печенье слишком ссохлось, раскрошилось и выглядело неаппетитно. Она собрала коробочки и унесла их в буфетную, чтобы наполнить заново.

Миссис Криппс, удерживая большую форму с пирогом на левой руке, обрезала по краям лишнее тесто черным ножом. Услышав от Рейчел распоряжение для Айлин, она сказала, что будет выдавать старое печенье девушкам ко второму завтраку. В кухне стояла страшная жара. Лицо миссис Криппс, имеющее необычный оттенок — зеленовато-желтый, блестело от пота, ее прямые и сальные черные волосы тонкими прядями выбились из-под огромных невидимок, и когда она близоруко щурилась, наклоняясь к пирогу длинным острым носом, то больше обычного походила на раздувшуюся ведьму. Обрезки теста полумесяцами лежали на припыленном мукой столе, пальцы кухарки имели оттенок сосисок везде, кроме костяшек; она славилась умением замешивать тесто очень легкой рукой. При виде пирога Рейчел вспомнила про малину и попросила какую-нибудь посуду, чтобы собрать ее.

— Корзина для ягод в кладовой, мисс. Сейчас отправлю Дотти за петрушкой, — сказала кухарка, которой не хотелось самой идти за корзиной, однако она знала, что и мисс Рейчел отправлять за ней не следует.

— Я сама возьму, — сразу же ответила Рейчел, и мисс Криппс поняла, что она и впрямь не прочь это сделать.

В кладовой было прохладно и довольно темно, окно прикрывала мелкая цинковая сетка, перед которой висели две густо усеянные мухами липучки. На длинной мраморной плите помещалась еда на всех стадиях своего существования: остатки вырезки под марлевым колпаком, ломти рисового пудинга и бланманже на кухонных тарелках, сладкий творожный десерт в хрустальной вазе, старые, щербатые и выцветшие кувшины с соусом и бульоном, компот из чернослива в форме для пудинга, и на холодке, под окном, — огромный серебристый лосось с осоловелыми после того, как его недавно отварили, выпученными глазами, лежал, словно приземлившийся цеппелин. Корзина для ягод стояла на сланцевых плитках пола, бумагу, которой она была застелена, сплошь покрывали алые и пурпурные пятна сока.

Едва Рейчел открыла входную дверь и шагнула в старый сад при коттедже, на нее волной обрушились жара, гудение пчел и треск мотора газонокосилки, ароматы жимолости, лаванды и безымянных старомодных вьющихся роз оттенка персиков со слоновой костью, густо увивающих веранду. Альпинарий Дюши, ее очередная гордость и краса, пестрел живыми ковриками, подушечками и яркими пятнами цветов. Рейчел повернула направо, по дорожке вокруг дома. К западу от него крутой склон заканчивался теннисным кортом, который как раз косил Макалпайн — в соломенной шляпе с черной лентой, брюках с узкими и круглыми, как дудочки, штанинами и, несмотря на жару, в пиджаке. Это потому, что его могли увидеть из дома; в огороде он обычно работал без пиджака. Заметив ее, он остановился, на случай, если она захочет что-нибудь сказать ему.

— Чудесный день! — крикнула она, и он жестом благодарности прикоснулся к своей шляпе.

Чудесный, да только не для всех, подумал он. Своими газонами он гордился, но если все они будут постоянно топтаться по ним, глазом моргнуть не успеешь, как от газонов ничего не останется. Он не доверял Билли газонокосилку, которую заедало, стоило только Билли взглянуть на нее, и вместе с тем тревожился за свой лук-порей и жалел времени, потраченного на ходьбу туда-сюда и высыпание обрезков травы в тачку. А мисс Рейчел он одобрял и не возражал против того, чтобы она собирала его малину, к которой она и направлялась, судя по корзинке в руке. Она никогда не оставляла сетку от птиц открытой, не то что некоторые. Симпатичная дамочка, честная и серьезная, хоть и чересчур худая; замуж бы ей, если, конечно, она сама не против. Он взглянул на солнце. Самое время попросить у миссис Криппс чашечку чаю; вот у нее нрав крутой, что есть, то есть, зато чай заваривает вкусно и как надо…

Билли, присев на корточки между цветочными бордюрами, подстригал траву вдоль краев. Садовыми ножницами он орудовал неуклюже, раскрывал их слишком широко и закрывал слишком энергично, тратя лишние силы. По одному и тому же месту он проходился несколько раз, чтобы оно выглядело аккуратно, иначе мистер Макалпайн возьмется переделывать его работу. Иногда вместе с травой он срезал кусок торфа, и тогда его приходилось пихать на место и надеяться, что старик не заметит. Он намозолил руку, кожа с правой ладони слезла, и время от времени он лизал ее, грязную и соленую от пота.

Он предложил бы заняться газонокосилкой, но об этом и речи быть не могло после того, как эта штуковина заглохла у него (он ничего такого не сделал, просто ее пора было чинить, но виноватым все равно оказался он). Порой работать оказывалось хуже, чем учиться в школе, а он-то думал, что все его беды кончатся, как только он бросит учебу. Раз в месяц он бывал дома, мама хлопотала вокруг него, но сестры уже поступили в услужение, братья были гораздо старше, а отец все твердил, как ему повезло учиться ремеслу под началом мистера Макалпайна. Проходило несколько часов, и он не знал, чем себя занять, и скучал по друзьям, которые все работали кто где. Делать что-нибудь один он не привык; в школе они целой компанией ходили на рыбалку или в сезон собирали хмель, чтобы подработать. А здесь никаких компаний не было. Разве что Дотти, хотя она девчонка, потому он никак не мог понять, как с ней себя вести, и вдобавок она считала его мальчишкой, хотя он вроде как делал мужскую работу, во всяком случае, на хлеб себе зарабатывал, как и она. Иногда он подумывал поступить на флот или в водители автобуса; автобус лучше, потому что на них ездят леди; нет, он будет не водителем, а кондуктором, чтобы глазеть на их ноги, сколько захочет…

— Сразу видно, что ты стараешься, Билли.

— Да, мэм, — он лизнул волдырь, и она сразу же увидела его.

— Какой ужас! Когда придешь на ужин, разыщи меня, я тебе заклею руку пластырем. — И потом, заметив, как он встревожился и в то же время смутился, добавила: — Айлин скажет тебе, где меня найти, — и направилась дальше. Вот она — в самый раз, только ноги у нее слишком тонкие и неровные, но ведь она же старая, как мама, а так вообще настоящая шикарная леди.

* * *

Уильям Казалет провел утро так, как он особенно любил. Расположился с газетой у себя в кабинете, темном и заставленном массивной мебелью (скидок на то, что здесь в прежнем коттедже располагалась маленькая гостиная, он не делал), и предался приятным тревогам, размышляя о том, что страна катится в тартарары: этот малый Чемберлен, похоже, не слишком преуспел по сравнению с тем, другим малым, Болдуином. Немцы, похоже, — единственный народ, который умеет наводить порядок. Жаль, что у Георга VI не было сыновей, и, кажется, с уходом он слегка припозднился. Если государство в Палестине все-таки появится, вряд ли туда уедет столько евреев, чтобы для бизнеса хоть что-нибудь изменилось. Евреи были его главными конкурентами в торговле лесом и чертовски хорошо знали толк в этом деле, но ни у кого из них не было таких запасов древесины твердых пород, как в компании «Казалет»: ни по качеству, ни по разнообразию. Огромный стол Уильяма был завален образцами шпона из альбиции, андаманского падука, ксилии, эбенового дерева, грецкого ореха, клена, лавра и палисандра; эти предназначались не для продажи, ему просто нравилось иметь их под рукой. Он часто заказывал шкатулки из первых спилов шпона, сделанных из какого-нибудь особенно любимого бревна, которое выдерживалось годами. Таких в кабинете насчитывалось не меньше дюжины, и еще больше хранилось в Лондоне. Помимо них, в кабинете помещался яркий, красный с синим, турецкий ковер, книжный шкаф с застекленными дверцами, подпиравший низкий потолок, несколько стеклянных витрин с огромными чучелами рыбин в них (он очень любил рассказывать, как выловил их, и регулярно возил к себе новых гостей для этой цели), и наконец, свет заслоняли расставленные на подоконниках большие вазоны с алой геранью в непрестанном цвету. По стенам в три ряда висели гравюры: охотничьи, с видами Индии, с батальными сценами — сплошь дым, алые куртки и мундиры, белки глаз вздыбленных коней. Прочитанные газеты накапливались стопками на стульях. Тяжелые графины, наполовину полные виски и портвейном, стояли на инкрустированном столике рядом с бокалами и стаканами. Сандаловая статуэтка индуистского божка, подарок одного раджи и память о поездке в Индию, помещалась на шкафу с неглубокими ящиками, в которых он хранил свою коллекцию насекомых. Часть стола занимали разложенные планы перестройки конюшен: с двумя гаражами внизу и квартирой для Тонбриджа и его семьи, жены и маленького сына, — вверху. Строительство было уже в разгаре, а он все думал, как бы усовершенствовать проект, и в конце концов послал за подрядчиком Сэмпсоном, чтобы показать все на месте. Одни из четырех часов пробили половину. Уильям поднялся, снял твидовую кепку с крюка за дверью и неторопливо направился в конюшни. Шагая, он вспоминал того славного малого, с которым познакомился в поездке… как бишь его? Кажется, начинается на К — ладно, потом выяснится, когда они приедут на ужин; естественно, миссис Как-ее-там тоже приглашена. Вот только он никак не мог вспомнить, предупредил о гостях Китти или нет; в сущности, если не помнил, то, скорее всего, не предупредил. Надо бы разжиться портвейном, Taylor № 23 как раз сгодится.

Два крыла конюшен сходились под прямым углом. В денниках левого он держал своих лошадей, правое частично было перестроено. Рен чистил его каурую кобылу Мэриголд; еще не дойдя до двери, Уильям услышал ритмичный успокаивающий шорох. Сэмпсон еще не появлялся. Другие лошади, услышав его шаги, затоптались на соломе. Уильям любил своих лошадей, совершал верховую прогулку каждое утро с тех пор, как себя помнил, и держал одну из них, серого жеребца Уистлера ростом в шестнадцать ладоней, в платной конюшне в Лондоне. Теперь Уистлер был здесь же в деннике, и Уильям нахмурился.

— Рен! Я же велел тебе выпустить его. У него каникулы.

— Сначала мне надо поймать того пони. Если выпущу этого, мне того нипочем не поймать.

Фред Рен был невысоким, жилистым и крепким. Выглядел он так, словно все в нем сжали; из конюшенного мальчишки он дорос до жокея, но после неудачного падения остался хромым. Уильяму он служил почти двадцать лет. Раз в неделю он напивался до такого состояния, что оставалось загадкой, как он умудрялся взобраться по лестнице на сеновал, где спал. Об этом поведении Рена знали, но смотрели на него сквозь пальцы, поскольку в остальном он был отличным конюхом.

— Миссис Эдвард тоже приедет, да?

— Сегодня. Все приедут.

— Вот и я слышал. Миссис Эдвард славно управляется с этой каурой. Приятно посмотреть на нее верхом. Я мало видывал таких, как она.

— Верно, Рен, — Уильям потрепал Мэриголд по шее и повернулся, чтобы уйти.

— Еще одно, сэр… Вы не скажете рабочим, чтобы смыли цемент? А то у меня сточные трубы забьются.

— Скажу.

«Сказали бы еще, пусть свои лестницы убирают на ночь, а то не двор у меня, а свинарник. Опилки, ведра, мою воду льют, как хотят, я сыт ими по горло, этими наглецами». Думая все это, Рен стоял и смотрел вслед своему хозяину. Но старика никому не остановить: Рен не удивился бы, узнав, что следующим делом он задумал снести конюшни. От одной мысли об этом ему становилось тошно. Когда он впервые очутился здесь, ни о каких автомобилях даже речи не было. А теперь их аж два — мерзкие вонючие железяки. Если мистеру Казалету взбредет в голову завести еще, куда же он будет их ставить? «Только не ко мне в конюшню», — с дрожью подумал Рен. Он быстро старел, хоть и думал, что этого никто не замечает, и нынешние времена были ему не по душе.

Просьба Рена насчет сточных труб заставила Уильяма задуматься. В новых постройках понадобится своя вода. Может, стоило бы пробурить новую скважину. Тогда для сада и конюшен можно будет брать воду из одного источника, вместо того чтобы поливать сад водой из дома… вот именно! Надо будет выбрать место после обеда. Он поговорит об этом с Сэмпсоном, но Сэмпсон же ничего не смыслит в водяных скважинах, воду ему не найти даже ради спасения собственной жизни. Взбодренный мыслью об очередной затее, Уильям тяжелой походкой направился к гаражам.

* * *

Тонбридж открыл дверь перед Дюши, она благодарно опустилась на заднее сиденье старого «даймлера». После жарких оживленных улиц в машине было прохладно и слабо пахло молитвенниками. Весь багажник заполнил большой заказ из бакалеи, рядом с Дюши на сиденье стояла новая корзина с секаторами в ней, для ящика минеральной воды осталось место только на переднем сиденье.

— Нам надо еще забрать заказ у мясника, Тонбридж.

— Хорошо, мэм.

Она переколола шляпную булавку, которая, казалось, впивалась ей прямо в голову. Срезать розы теперь слишком жарко, придется подождать до вечера. После обеда она немного отдохнет, а потом выйдет в сад. В такую погоду она жалела о каждой минуте, потраченной не в этой прохладной машине.

Мясник вышел с бараниной в свертке. И первым же делом рассыпался в извинениях за то, что предыдущий заказ оставлял желать лучшего. Провожая ее машину, он приподнял шляпу-канотье.

Тонбридж напутал со сладким.

— Мне нужны разные ягоды, а не только крыжовник. Боюсь, вам придется их вернуть.

В магазин Тонбридж вошел нехотя. Ему не нравилось как покупать конфеты, так и возвращать их, потому что хозяйка магазина была резка с ним и напомнила ему Этиль. Но он, конечно, подчинился. Это же его работа.

Он доставил Дюши домой со скоростью двадцать траурных миль в час, которую обычно приберегал для миссис Эдвард или миссис Хью, когда они были беременны. Дюши ничего не заметила; управление машиной — это для мужчин, пусть себе ездят так быстро, как им заблагорассудится. Если она и управляла чем-либо в своей жизни, то лишь пони, запряженным в повозку, когда была намного моложе. Однако она заметила, что вся эта суета с конфетами расстроила его, поэтому уже дома, пока он помогал ей выйти из машины, сказала:

— Надеюсь, вы наконец вздохнете с облегчением, когда гараж будет достроен, а ваша семья получит уютное жилье.

Он взглянул на нее, не меняя выражения скорбных карих глаз с красными нижними веками, и ответил:

— Да, мэм, я тоже на это надеюсь, — и закрыл дверцу машины за ней.

Объезжая вокруг дома к задней двери, чтобы разгрузить покупки, он мрачно думал о том, что в ближайшее время лишится единственной возможности отдохнуть от Этиль. Скоро она будет здесь, начнет пилить его, жаловаться на скуку, на то, что этот его ребенок постоянно хнычет, и жить ему станет так же тяжко, как раньше, пока семья оставалась в городе. Наверняка есть какой-то выход, только он никак не мог его найти.

* * *

Айлин видела, что запаздывает и отстает. Все началось хорошо: со своей домашней работой, уборкой в общих комнатах, она справилась еще до завтрака. Но потом, когда помогала мыть посуду после еды, вдруг обнаружила, что к детскому столовому фарфору не прикасались с самого Рождества; пришлось заняться мытьем, и конечно, миссис Криппс не могла отпустить ей в помощь Дотти, а Пегги и Берте требовалось еще навести порядок в верхних комнатах. Айлин не хотелось брюзжать, но, по ее мнению, миссис Криппс могла бы поговорить с девушками, чтобы помогли ей управиться пораньше. Дел оставалось еще много, но уже приближался ранний обед в столовой, а это значило, что им удастся пообедать у себя в кухне не раньше двух. Стоя в буфетной, она скатывала масло в шарики, осыпанные капельками воды, и выкладывала их на стеклянные блюда к обеду и к сегодняшнему ужину.

Дверь была открыта, Айлин слышала, как миссис Криппс покрикивает на Дотти, которая носилась туда-сюда с вымытой кухонной утварью. Из кухни долетали ароматы свежевыпеченного кекса и овсяных лепешек, напоминая Айлин, как она проголодалась; за завтраком она почти ничего не ела, а в середине утра им давали только сухое печенье. В Лондоне миссис Норфолк накрывала ко второму завтраку настоящий стол с консервированным лососем или большим куском чеддера, но, с другой стороны, ей, как миссис Криппс, не приходилось готовить на столько человек. Айлин всегда выезжала за город вместе с хозяевами на Рождество и летние каникулы. На Пасху ей давали две недели отпуска, и ее заменяла Лиллиан, горничная из дома на Честер-Террас. В этой семье Айлин служила семь лет, любила всех хозяев, а мисс Рейчел просто обожала, как одну из самых милых леди, каких она когда-либо встречала. Она не понимала, почему мисс Рейчел так и не вышла замуж, но подозревала, что у нее, как и у многих других, суженого отняла война. А все-таки работы летом всегда невпроворот — что есть, то есть. Но Айлин нравилось видеть, что дети довольны, а миссис Хью скоро снова рожать, и к Рождеству в доме опять будет маленький. Вот и все, масло готово. Она понесла блюда на подносе в кладовую и чуть не столкнулась с Дотти, та никогда не смотрит, куда несется. Бедняжка, расхворалась летом, на губе вскочила такая ужасная простуда, которая по-прежнему видна, несмотря на маскирующий крем, который Айлин одолжила ей по доброте душевной. Дотти тащила огромный поднос, нагруженный кухонным фарфором, чтобы расставить его в зале.

— Напрасно ты так тяжело нагружаешь поднос, Дотти! А если уронишь и перебьешь все?

Но каким бы ласковым тоном ни обращались к ней, вид у Дотти всегда был испуганный. Айлин считала, что она тоскует по дому, потому что помнила, каково пришлось ей самой, когда она впервые поступила в услужение: каждую ночь она лила слезы, а днем в любую свободную минуту садилась писать письма, но мама на них не отвечала. Вспоминать эти времена она не любила. Но так или иначе, все мы через это прошли, думала она. В конце концов, все только к лучшему. Она зашла в кухню, посмотреть время. Половина первого, надо поторапливаться.

Миссис Криппс бесновалась в кухне: что-то яростно мешала, то совала противни в духовки, то вынимала обратно. Половина кухонного стола была заставлена мисками, кастрюлями, мешалками для теста, терками и пустыми кувшинами, и все они дожидались очереди на мойку.

— Да где же эта девчонка? Дотти! Дотти! — Под мышками кухарки расплылись темные пятна, отекшие щиколотки выпирали над верхом черных башмаков. Она зачерпнула что-то деревянной ложкой из водяной бани, приложила к ложке указательный палец, облизнула его и схватилась за солонку. — Айлин, ты не поищешь ее? Здесь пора убрать, да и печка еле греется, давно пора подбросить… не знаю, что они нынче кладут в кокс, право, не знаю! Так что пусть поспешит, если ей известно такое слово.

Дотти с мечтательным видом обходила вокруг стола, кладя возле очередного прибора вилку, затем нож и ложку. После каждого движения она замирала, шмыгала носом и глазела в пустоту.

— Тебя миссис Криппс зовет. Со столом я закончу.

Дотти затравленно взглянула на Айлин, вытерла нос рукавом и убежала.

Айлин услышала, как девушки смеются и болтают с мистером Тонбриджем, который привез покупки из Бэттла. Вот сами бы и накрыли на стол, а она помогла бы мистеру Тонбриджу. Ей лучше известно, что куда поставить, в отличие от Пегги или Берты. Но не успела она убрать сливочное масло, сливки и мясо в кладовую, а минеральную воду — к себе в буфетную, как миссис Криппс приготовилась подавать на стол. И пришлось бежать через кухню и зал в столовую, зажигать спиртовки под подогревателями для блюд на буфете, потом обратно в зал, бить в гонг, подавая сигнал к обеду, и снова в кухню, где блюда и тарелки уже были расставлены на большом деревянном подносе. Ей едва хватило времени вернуться и расставить всю эту посуду, прежде чем хозяева вышли к обеду.

* * *

Четырьмя часами позже прибыли почти все: взрослые пили чай в саду, а дети вместе с няней и Эллен в зале. Приехали на трех автомобилях, Эдвард выгрузил чемоданы, и Луиза перенесла в холл свой — он был ужасно тяжелый. Тетя Рейч поднялась вместе с ними, чтобы показать, где чья комната. Она пыталась помочь Луизе с чемоданом, но Луиза не позволила: все знали, что у тети Рейч беда со спиной, что бы это ни значило. Обрадовавшись, что ее поселили в Розовую комнату, Луиза захватила кровать у окна, ведь она приехала первая. А потом увидела раскладную койку и поняла, что Клэри будет спать в одной комнате с ней и с Полли. Вот досада, потому что хотя Клэри двенадцать (как и Полли), она как будто намного младше, и с ней, в общем, не очень-то весело, вдобавок надо быть с ней ласковыми, так как ее мама умерла. Ну и ладно, все равно здесь замечательно. Луиза распаковала свой чемодан настолько, чтобы вытащить бриджи для верховой езды и прокатиться верхом сразу после чая. Лучше уж выложить их сразу, потому что если ее застанут во время поисков, то обязательно скажут прекратить и отправят заниматься чем-нибудь другим. Три ситцевых платья, которые заставила ее взять мама, она повесила в шкаф, остальные вещи запихнула в комод. Все, кроме книг, которые аккуратно сложила на столике возле своей кровати. «Большие надежды» — потому что мисс Миллимент задала ее на каникулы; «Разум и чувства» — потому что она не перечитывала ее почти целый год; забавную старую книжку под названием «Большой-большой мир» — потому что мисс Миллимент рассказывала, как в своем детстве спорила с подругой, что над каждой страницей, какую ни открой, плачешь, сочувствуя героине; и конечно, Шекспир. Луиза услышала, что подъехала машина, и помолилась, чтобы это была Полли. Ей надо хоть с кем-нибудь поговорить, а то Тедди стал таким высокомерным, толком не ответил ни на один ее вопрос о школе и даже отказался по дороге играть с ней в автомобильные номера. Только бы это была Полли. Господи, пожалуйста, только бы Полли!

* * *

К счастью, приехала Полли. Ей всегда казалось, что в машине ее укачивает, но до тошноты дело никогда не доходило. Из-за нее останавливались дважды: один раз на холме возле Севеноукса, второй — сразу за Ламберхерстом. Оба раза она вываливалась из машины и стояла с разинутым ртом, ожидая рвоты, однако ее так и не было. Вдобавок она всю дорогу ссорилась с Саймоном. Из-за Помпея. Саймон заявил, что кошки даже не замечают, что люди уехали, а это наглая ложь. Помпей увидел, что она укладывает вещи, и даже попытался влезть в чемодан. Просто он скрывал свои чувства в присутствии посторонних. Он даже старался сделать так, чтобы она не расстраивалась, — ушел сидеть в кухню, так далеко от нее, как только мог. Мама все спрашивала, неужели она не рада, что едет в Хоум-Плейс, и она была на самом деле рада, но всем же известно, что можно испытывать одновременно два чувства, а может, и больше. Полли не надеялась, что Инге будет ласкова с Помпеем, хоть она и подкупила ее баночкой «Wonder-крема», но папа пообещал, что в понедельник вернется, и Полли поняла, что на него можно рассчитывать. Правда, тогда она будет скучать по папе. Жизнь — сплошные качели и карусели, не одно, так другое. От всех этих слез в Лондоне и тошноты в машине у нее разболелась голова. Ну и пусть. Сразу после чая они с Луизой вдвоем уйдут к своему любимому дереву — старой яблоне, на которой можно устроить дом и чтобы на каждой ветке — отдельная комната. Это только ее дерево и Луизы, а противному Саймону залезать на него запрещено. Ему велели отнести ее чемодан к ней в комнату, но как только взрослые остались позади, он бросил чемодан и сказал: «Сама тащи свое барахло».

— Хам! — Она подхватила чемодан и поволокла его по лестнице. — Скотина! — добавила она.

Оба слова были самыми новыми ругательствами в ее лексиконе: так папа назвал водителя автобуса и еще какого-то человека на спортивной машине по дороге сюда. Ох… что-то все идет не так, и с Помпеем, и с Саймоном. А наверху лестницы уже ждала милая Луиза, которая сразу же спустилась, чтобы помочь ей с чемоданом. Но она уже переоделась как для верховой прогулки, а значит, не будет после чая никакого дерева — вот опять, не одно, так другое.

* * *

Поездка Зоуи и Руперта выдалась кошмарной: Зоуи предложила отправить Клэри поездом вместе с Эллен и Невиллом, но Клэри закатила такой скандал, что Руперт сдался и сказал, что ей лучше поехать с ними. В их машине, маленьком «моррисе», места на всех не хватало, и Клэри пришлось тесниться сзади, между горами багажа. Почти сразу она заявила, что ее укачивает, и захотела сесть впереди. Зоуи сказала, что Клэри вообще не следовало садиться в машину, если там ее укачивает, и что вперед она не сядет. Поэтому Клэри стошнило — назло Зоуи. Пришлось остановиться, папа кое-как убрал за ней, но в машине все равно жутко воняло, и все на нее злились. А потом у них прокололась шина, папе пришлось менять колесо, и все это время Зоуи сидела и курила молча. Клэри вышла из машины и извинилась перед папой, а он был такой ласковый и сказал, что она не нарочно. Все это случилось, когда они еще не успели выехать из противного и страшного старого Лондона. Папа полез в багажник за инструментами, Клэри пыталась помочь ему, но он сказал, что у нее просто не получится. И говорил он таким терпеливым голосом, что она сразу поняла: он ужасно расстроен, только сказать не может. Конечно, расстроен, ведь с ним случилось худшее, что только может случиться на свете, а надо продолжать жить и делать вид, будто ничего и не было, и конечно, она пыталась подражать его храбрости, потому что знала, ему еще хуже. Сколько бы она ни любила его, это ничего не исправит. Весь остаток дороги они молчали, поэтому она пела, чтобы подбодрить его. Спела «Однажды ранним утром», и «Девять дней Рождества», и еще одну — Моцарта, с названием вроде «Aria», но в этой она знала только первые три слова, а дальше пела «ла-ла-ла», зато мелодия чудесная, папина любимая, и еще «Графиню-цыганку», а когда запела «Десять зеленых бутылок», Зоуи попросила ее помолчать хоть немного, и ей, конечно, пришлось. Зато папа поблагодарил ее за чудесное пение, так что Зоуи надулась, а это уже что-то. Остаток пути Клэри хотела в туалет, но не решалась попросить папу остановиться еще раз.

* * *

Лидия и Невилл замечательно прокатились на поезде. Невилл любил поезда больше всего на свете, и неудивительно, ведь он собирался стать машинистом. Лидии он показался очень славным мальчиком. Они поиграли в крестики-нолики, но это вскоре им надоело, потому что силы были равными и никто не выигрывал. Невиллу хотелось забраться на полку для багажа над сиденьями: он сказал, что один мальчик, его знакомый, всегда сидит там, когда ездит на поезде, но няня и Эллен не разрешили. Зато позволили им обоим постоять в коридоре, а это было здорово, особенно когда поезд проезжал через туннели и в дымной темноте были видны красные искры, и пахло так восхитительно.

— Вопрос в одном, — сказала Лидия, подумав, когда им разрешили вернуться в купе, — когда ты станешь машинистом, где у тебя будет дом? Потому что где бы он ни был, тебе же придется ездить куда-то еще, так?

— А я буду повсюду возить с собой палатку. И ставить ее где-нибудь в таком месте, как Шотландия или Корнуолл… или Уэльс, или Исландия. Где угодно, — важно закончил он.

— На поезде в Исландию нельзя. Поезда не ходят по морю.

— А вот и ходят. Папа с Зоуи ездят в Париж на поезде. Садятся на вокзале Виктория, ужинают, ложатся спать, а когда просыпаются, они уже во Франции. Значит, они переплыли море. Вот так-то.

Лидия примолкла. Спорить она не любила, поэтому решила не возражать.

— Ты, наверное, будешь хорошим машинистом.

— Я повезу тебя задаром, куда захочешь. Буду мчаться со скоростью двести миль в час!

Ну вот, опять он за свое. Двести миль в час — таких скоростей вообще не бывает.

— А чего тебе особенно хочется, когда мы наконец приедем? — Она спросила из вежливости, не горя желанием узнать.

— Покататься на велосипеде. И клубники. И фруктовый лед из Walls.

— Клубника уже отошла, Невилл. Теперь пойдет малина.

— Ну и ладно, мне любые ягоды нравятся. Я-го-го-готов любые я-го-го-годы есть! — Он расхохотался, его лицо густо порозовело, он чуть не свалился с сиденья. Поэтому Эллен пришлось сделать ему замечание и сказать, что он ведет себя глупо; его пыл удалось охладить приказом высунуть язык, а потом ему вытерли подбородок носовым платком и его собственной слюной. Лидия с отвращением наблюдала эту сцену, но не успела она насладиться чувством превосходства, как няня проделала с ней то же самое.

— Сажей перепачкались в коридоре, я же вам говорила!

Но это означало, что они уже почти приехали, чего Лидия ждала с нетерпением.

* * *

В семье Казалет было принято целоваться. Первая партия гостей, Эдвард и Вилли, после прибытия расцеловались с Дюши и Рейчел (дети поцеловались с Дюши и обнялись с тетей Рейч), вторая партия (Сибил и Хью) сделала то же самое с ними же, а потом братья и невестки друг с другом: «Ну как ты, дорогая?» Когда приехали Руперт и Зоуи, он расцеловался со всеми, а Зоуи оставила на лицах деверей легкий отпечаток своей алой помады и подставила губам невесток сливочно-белую щеку. Дюши сидела в садовом кресле с прямой спинкой на лужайке перед домом, под араукарией, и кипятила серебряный чайник, чтобы заварить крепкий индийский чай. Целуясь с родными, она производила безмолвную и молниеносную оценку состояния их здоровья: Вилли выглядит похудевшей; Эдвард, как всегда, здоров и весел; Луиза слишком быстро идет в рост; Тедди уже достиг возраста неуклюжести; Сибил измучена, а Хью, похоже, только что оправился от очередного приступа мигрени; Полли хорошеет, следовательно, отныне больше никаких обсуждений ее внешности; Саймон слишком бледен — ему не повредил бы морской воздух; Руперт явно осунулся, его не мешало бы подкормить; а Зоуи… тут ее мысль остановилась. Неисправимо честная, она призналась себе, что не любит Зоуи и не в состоянии не обращать внимания на ее внешность — по мнению Дюши, излишне броскую, чуть ли не как у актрисы. Дюши ничего не имела против актрис в целом, просто не ожидала появления одной из них в своей семье. Ни одно из сделанных ею наблюдений не было замечено никем, кроме Рейчел, которая сразу принялась восхищаться шелковым костюмом Зоуи с белым ажурным джемпером и длинной ниткой кораллов. Клэри целоваться не подошла, она сразу убежала в дом.

— Ее укачало в машине, — нейтральным тоном объяснила Зоуи.

— Сейчас она уже в полном порядке, — резким тоном вмешался Руперт.

Рейчел поднялась.

— Пойду посмотрю.

— Сделай одолжение, дорогая. Пожалуй, не стоит ей давать малину со сливками, сейчас для нее это слишком сытно.

Рейчел сделала вид, что не расслышала слова матери. Клэри она нашла выходящей из нижней уборной.

— С тобой все хорошо?

— Да, а что?

— Зоуи сказала, что по дороге в машине тебя укачало, вот я и подумала…

— Так это когда было! В какой комнате я буду жить?

— В Розовой. Вместе с Полли и Луизой.

— А-а, ладно! — Ее чемодан стоял в коридоре возле уборной. Она подняла его. — До чая есть еще время разложить вещи?

— Думаю, да. Но тебе совсем не обязательно спешить к чаю, если не хочется.

— Со мной все хорошо, тетя Рейчел, честное слово. Я совершенно здорова.

— Вот и хорошо. Я просто хотела убедиться. Иногда после укачивания чувствуешь себя ужасно.

Нерешительно шагнув к Рейчел, Клэри поставила на пол свой чемодан и порывисто обняла тетю.

— Я крепка, как старый сапог, — тень сомнения скользнула по ее лицу, — так папа говорит. — Она снова взяла чемодан. — Спасибо за заботу, — чинно закончила она.

Рейчел проводила грустным взглядом Клэри, топающую вверх по лестнице. У нее ныла спина, напоминая, что надо бы захватить подушку для Сибил.

Когда Рейчел вернулась к пьющим на лужайке чай, Зоуи рассказывала Вилли, как смотрела мужские одиночные матчи в Уимблдоне, а Сибил Дюши о няне, которую нашла, Хью и Эдвард обсуждали работу, а Руперт чуть поодаль сидел на лужайке, обхватив руками колени, и наблюдал за остальными. Курили все, кроме Сибил. Дюши прервала ее со словами:

— Дорогая, вылей свой чай, он наверняка остыл. Я налью тебе свежего.

Рейчел показала принесенную подушку, и Сибил с благодарностью выпрямилась, чтобы подушку подсунули ей под спину.

Зоуи, которая видела все это, украдкой окинула Сибил еще одним взглядом, удивляясь, как можно настолько запустить себя, выглядеть так чудовищно. Могла хотя бы надеть широкое платье или еще что-нибудь вместо этого жуткого зеленого, туго обтянувшего живот. Господи! Только бы ей самой никогда не забеременеть!

Рейчел вынула сигарету из коробочки на чайном столе и огляделась в поисках огня. Вилли помахала ей маленькой зажигалкой в шагреневой коже, и Рейчел потянулась за ней.

— Корт уже готов для тенниса, — сообщила она, но, прежде чем кто-либо успел отозваться, послышался шум подъехавшего автомобиля. Хлопнули дверцы, и через несколько секунд в белую калитку вбежали Лидия и Невилл.

— Мы ехали со скоростью больше шестидесяти миль в час!

— Ну надо же! — воскликнула Дюши, целуя Невилла. Перевозбудился, мысленно отметила она. Все это кончится слезами.

— Я поспорил, что Тонбридж быстрее не может, вот он и поехал быстрее!

— Как он должен был ехать, так и ехал, — строго возразила Лидия, наклоняясь к бабушке. — Невилл еще совсем маленький для своего возраста, — громким шепотом добавила она.

Невилл обернулся к ней.

— Уж как-нибудь побольше тебя! И вообще, как можно быть маленьким для своего возраста? Если ты слишком маленький, то, значит, до этого возраста еще не дорос!

— Довольно, Невилл, — негромко прервал его Руперт, прикрывая рот ладонью. — Поцелуй тетушек и приготовься к чаю.

— Я поцелую только ту, которая ближе всех, — он влепил звонкий поцелуй в щеку Сибил.

— И других тоже, — велел Руперт.

Невилл театрально вздохнул, но подчинился. Лидия, которая тоже обходила присутствующих с поцелуями, в завершение бросилась к Вилли.

— У Тонбриджа очень красная шея. Прямо на глазах краснеет, когда говорят о нем в машине, — объявила она.

— Тебе не следовало говорить о нем. Надо было или говорить с ним, или молчать.

— А я и не говорила. Это Невилл. Я просто заметила.

— Сейчас нам некогда слушать выдумки, — вмешалась Дюши. — Бегите к Эллен и няне. — Оба взглянули на нее, но сразу ушли.

— Господи, ну разве они не прелесть? Как они меня насмешили, — Рейчел затушила сигарету.

— Так что насчет тенниса?

Может, Вилли обиделась на свекровь за то, что та осадила Лидию? Впрочем, Рейчел знала, что Вилли обожает играть.

— Я в игре, — сразу же отозвался Эдвард.

— И ты сыграй, Хью. А я приду на тебя посмотреть, — Сибил изнывала от желания немного отдохнуть в прохладе спальни, но не хотела, чтобы из-за нее Хью лишился тенниса.

— С удовольствием сыграю, если мое участие понадобится, — но играть ему не хотелось. Хотелось поваляться в садовом кресле и почитать, спокойно провести время.

Едва только оба затеяли нечестную игру, жертвуя собой ради воображаемых потребностей друг друга, как Зоуи, вскочив, выразила интерес к игре и заявила, что пойдет переодеваться. Руперт сразу подхватил, что и он сыграет, значит, можно сразиться парами. Дюши собиралась срезать розы и обрывать засохшие бутоны, и только Рейчел решила, что все довольны и заняты, значит, можно уйти к себе — ее ждут Сид и письмо, — но из дома вышел ее отец.

— Привет, привет всем! Китти, все в порядке: я только сейчас вспомнил, что Как-их-там не смогут поужинать с нами, поэтому заедут просто выпить.

— Кто, дорогой?

— Один малый, с которым я познакомился в поезде. Хоть убей, не могу вспомнить его имени, но малый очень славный, и само собой, я пригласил его вместе с женой. Жаль вот только, портвейн уже откупорил, но думаю, как-нибудь выпьем.

— К какому часу ты пригласил их, если ужин в восемь?

— Да я не разводил канитель со временем. Наверное, к шести приедут. Из Юхерста — этот малый сказал, что они там живут. Рейчел, можно тебя на минутку? Хочу почитать тебе конец главы про Британский Гондурас, а потом начну сравнивать их красное дерево с западноафриканским.

— Ты ведь уже читал ее мне, папа.

— Правда? А, ну, неважно, прочитаю еще раз, — он взял ее под руку и решительно повел в дом.

— Зачем ты разрешаешь ему ездить поездом? — спросил Хью мать, которая отправилась за своими секаторами и корзиной. — Если бы он ездил на машине с Тонбриджем, то реже заводил бы новых знакомых.

— Когда он ездит с Тонбриджем, то садится за руль. А поскольку ничто не может помешать ему ездить по правой стороне дороги, Тонбридж наотрез отказывается садиться с ним в машину. Когда же он ездит поездом, никому из них не приходится уступать.

— Неужели полиция не находит, что сказать ему по поводу езды по правой стороне?

— Находит, конечно. Но когда его остановили в последний раз, он очень медленно вышел из машины и объяснил, что всегда ездил по этой стороне дороги и не собирается изменять своим привычкам теперь только потому, что едет на автомобиле, и в итоге они извинились перед ним. А остановиться ему вскоре придется: зрение никуда не годится. Ты бы поговорил с ним, дорогой, надеюсь, к тебе он прислушается.

— Вряд ли.

Они разошлись, и Хью направился наверх, убедиться, что у Сибил все хорошо. Поднимался он по лестнице в старой части дома, чтобы не столкнуться с детьми, которые все еще пили чай в зале.

Чай уже почти заканчивался, старшие дети изнывали на своих местах, ожидая, когда их отпустят вниз. Все они получили обязательный кусок хлеба с маслом, а потом еще столько ломтей хлеба с джемом, сколько хотели (Дюши не одобряла хлеб с маслом и с джемом — «слишком сытно», высшая степень осуждения в ее устах), овсяные лепешки и кекс, а уж потом — малину со сливками, которую запили кружками жирного молока, доставленного мистером Йорком с фермы сегодня утром. Эллен и няня сидели с торцов стола, внимательные к статусу друг друга и более бдительные и строгие со своими подопечными, чем дома. Полли и Саймон, которых не сопровождал никто из взрослых, оказались «ничейными», и от этого, как ни странно, присмирели. Из-за хороших манер почти все люди становятся скучными, думала Луиза. Она толкнула Полли под столом ногой, та поняла намек и спросила:

Простите, можно нам вниз?

— Когда все закончат еду, — отозвалась няня.

Закончили все, кроме Невилла. Все посмотрели на него. Заметив это, он принялся быстро-быстро забрасывать малину в рот, пока не набил ее за обе щеки.

— Прекратите! — резким тоном воскликнула Эллен, и он поперхнулся, разинул рот, и малиновое месиво шлепнулось на стол.

— Остальные могут идти вниз.

И они с готовностью подчинились, как только запахло скандалом.

— Вы куда? — спросила Клэри у Полли и Луизы, зная, что от нее попытаются улизнуть.

— Проведать Джоуи, — отозвались они на бегу, направляясь к северной двери. С собой ее не возьмут, поняла она. И решила пойти на разведку одна. Поначалу она не замечала, куда идет, занятая мыслями о том, как она всех ненавидит; Луиза и Полли вечно сговариваются между собой, как девчонки в школе. И если бы даже она и пошла вместе с ними проведать Джоуи, прокатиться на нем ей бы не дали, или дали бы, но только маленький кружок после всех. С другой стороны, шорты на ней короткие, а ремни стремян жутко натирают колени. Из открытого окна наверху доносились вопли Невилла: так ему и надо, болвану. Она пнула камушек, ушибла палец ноги и…

— Поберегись!

Это пронеслись противные Тедди и Саймон на своих велосипедах. А противными они стали потому, что просто вообще не желали разговаривать с ней. Только друг с другом и взрослыми, правда, к середине каникул обычно немного добрели. Она дошла до угла дома, откуда, если повернуться налево, был виден теннисный корт и слышны возгласы: «ноль-один!» и «держи, партнер!». Клэри могла бы вызваться бегать за мячами, но ей даже видеть Зоуи не хотелось — нет уж, большое спасибо. Послышался ухающий папин смешок — он пропустил мяч. К играм он относился несерьезно, не то что другие. Справа от нее была видна большая часть сада, а вдалеке за ним начинался огород. Вот туда она и пойдет. Она зашагала по гаревой дорожке вдоль теплиц со стеклами, замазанными белым. Завидев впереди Дюши в ее большой шляпе, лязгающую ножницами и наклоняющуюся над розами, Клэри решила пройти через теплицы, чтобы ее не заметили. В первой из них пахло нектаринами, ветки которых формировали веером вдоль стен. Над головой вилась огромная лоза, виноградинки на которой были похожи на маленькие, мутно-зеленые стеклянные бусинки. Они, конечно, еще не созрели, но показались ей очень миленькими. Она пощупала нектарин-другой, и один из них упал ей в руку. Но она не срывала его, он просто сам отвалился. Клэри сунула его в карман шортов, чтобы съесть где-нибудь украдкой. Пышные герани и хризантемы в вазонах только начинали распускаться; садовник показывал их на цветочной выставке. В последней теплице было полным-полно помидоров, и желтых, и красных, и от мощной волны аппетитного запаха у нее защекотало в носу. Она сорвала один крошечный, чтобы съесть; он оказался сладким, как конфетка. Тогда она сорвала еще три и запихнула в другой карман. Закрыв дверь последней теплицы, она вышла в прохладный, но все еще золотой от солнца сад. Небо было бледно-голубым, в перышках легких облаков. У калитки огорода рос огромный куст, весь в лиловых цветах, похожих на сирень, только заостренных; вокруг них порхали бабочки — белые, оранжевые с черным и белым, маленькие голубые и даже одна лимонная с тоненькими черными прожилками на крыльях — «самая красивая из всех», подумала Клэри. Некоторое время она наблюдала за бабочками, жалея, что не знает, как они называются. Иногда они вдруг начинали суетиться и перепархивали с цветка на цветок почти безостановочно. Наверное, мед надо выпить из каждого цветочка, решила она. Вот они и продолжают искать, пока не найдут полный.

Она решила почаще навещать их, и тогда со временем они к ней привыкнут, хотя для людей они, пожалуй, немного не от мира сего, как призраки или феи, счастливые, им люди не нужны.

В огороде, обнесенном стеной, было очень душно, не чувствовалось ни ветерка. На одной длинной клумбе росли цветы для дома, чтобы срезать их и ставить в вазы, на всех остальных грядках — овощи. Вдоль стен — сливы, лиловые и желтые, а еще — огромный инжир с жесткими на ощупь листьями, от которых пахло нагретым макинтошем. Плодов на нем было множество, некоторые попадали на землю, хоть еще оставались зелеными, жесткими и блестящими.

— Иди сюда, смотри, что у меня есть!

Клэри не сразу заметила Лидию, которая сидела на корточках между двух рядов капусты.

— Что там у тебя? — спросила она, подражая голосам взрослых, поскольку ей было совсем не интересно.

— Гусеницы. Я собираю их, чтобы держать как питомцев. Вот в эту коробку. Потом сделаю дырочки в крышке самой тонкой из няниных спиц, потому что им же нужен воздух, но они все равно не уползут. Если хочешь, возьми себе несколько.

Добрая она, Лидия. Гусеницы были Клэри ни к чему, она уже выросла из таких забав, но предложение ее все равно порадовало.

— Если хочешь, я тебе помогу, — сказала она.

— Их легко искать, потому что они прогрызают дырки в листьях. Только бери их осторожно, пожалуйста. Костей у них нет, так что даже если у них что-нибудь сломано, не разберешь.

— Ладно… А совсем маленькие тебе нужны? — спросила Клэри, обнаружив на одном листе целый выводок.

— Только несколько, потому что они живут дольше. А большие становятся коконами, и тогда они уже никакие не питомцы.

Правда, они совсем одинаковые, только размерами другие, — подумав, продолжала она. — А черные мордочки у них у всех похожие, так что давать им имена бесполезно. Буду просто звать их «они».

— Как овец. Только на овец они совсем не похожи.

Лидия рассмеялась и заявила:

— Гусеничных пастухов не бывает. Пастухи хорошо знают своих овец. Мне мистер Йорк рассказывал. Он знает своих свиней, и у всех у них есть имена.

Когда Клэри решила, что гусениц они набрали слишком много, а Лидия — что достаточно, они сходили посмотреть, не осталось ли на грядках клубники, потому что Лидии захотелось пить, но она сказала, что если зайдет за водой в дом, няня заметит ее и потащит мыться. Но несколько поздних ягодок, которые они нашли, были кем-то объедены со всех сторон. Клэри рассказала Лидии, что хочет кошку и что папа обещал подумать об этом.

— А твоя мама что говорит?

— Она мне не мама.

— А-а! Вообще-то, я знаю, что нет. Извини.

— Да ничего, — ответила Клэри, хотя на самом деле для нее это было важно.

— Она тебе нравится? Тетя Зоуи?

— Я к ней вообще никак не отношусь.

— Но даже если бы нравилась, это все равно не то, правда? Настоящую маму никто не заменит. Ох, Клэри, как я тебе сочувствую! У тебя такая трагедия, да? По-моему, ты ужасно смелая!

Клэри ощутила свою исключительность. Ей еще никто и никогда не говорил ничего подобного. Странная штука: ей вдруг стало легче, как будто от того, что кто-то знал ее тайну, она перестала быть настолько тягостной, а вот Эллен всегда переводила разговор так резко и ужасно, и папа никогда не упоминал о ней, ни разу даже не сказал «твоя мама» и уж тем более не рассказывал то, что ей хотелось узнать. Но он ничего не мог поделать, ему было слишком тяжело об этом говорить, а она так любила его, что не хотела лишний раз мучить, а больше было некому… Лидия расплакалась, не издавая ни звука, только губа дрожала и слезы градом катились на солому вокруг кустов клубники.

— Я бы не выдержала, если бы моя мама умерла, — повторяла она. — Я бы ни за что не выдержала… это уж слишком!

— Она не умрет, — заверила Клэри. — Она самолучший человек, какого я видела в жизни!

— Правда? В самом деле она самолучшая?

— Самая-самая. Поверь мне, Лид, я же гораздо старше тебя, я-то знаю, — она поискала, нет ли в кармане платка для Лидии, и вспомнила про помидоры. — Смотри, что у меня есть!

Лидия съела три помидора и повеселела. Клэри почувствовала себя очень взрослой и доброй. Она предложила Лидии и нектарин, но Лидия отказалась: «Нет, съешь сама», а Клэри возразила: «Нет, лучше ты. Обязательно съешь». Ей хотелось, чтобы вся добыча досталась Лидии. Потом они взяли гусениц и отправились в садовый сарай, чтобы узнать, держит ли мистер Макалпайн до сих пор хорьков.

* * *

Тедди и Саймон объехали на велосипедах вокруг дома, потом вокруг конюшен и наконец прокатились по дороге до Уотлингтона и свернули к Милл-Фарм, который купил их дед и теперь перестраивал, чтобы было где жить на каникулах кому-нибудь из семейства. Они почти не разговаривали, довольные тем, что Тедди можно наконец-то перестать быть лучшим, а Саймону — младшим в их школе и превратиться просто в кузенов на каникулах и поиграть вместе. На обратном пути Тедди спросил Саймона:

— Позовем их играть с нами в монополию?

И Саймон, втайне польщенный тем, что его мнением интересуются, ответил так небрежно, как только мог:

— Придется позвать, а то визгу не оберешься.

* * *

Сибил чудесно отдыхала: грызла печенье (в перерывах между приемами пищи она по-прежнему ощущала голод) и читала «Цитадель» А. Дж. Кронина, который был врачом, как и Сомерсет Моэм.

Обычно она предпочитала более серьезные книги, читала скорее с целью просвещения и образования, чем ради удовольствия, но сейчас на умственные усилия она была не способна. С собой она привезла «Убийство в соборе» Т.С. Элиота, который они с Вилли смотрели в театре «Меркурий», а также «Восхождение на Ф-6» Одена и Ишервуда, но читать все это ей нисколько не хотелось. Как приятно очутиться за городом. Жаль только, что Хью не может пробыть с ней всю неделю, но ведь им с Эдвардом надо по очереди бывать в конторе, а Хью хотел освободиться к тому времени, когда родится ребенок. Или дети: судя по возне, которая творилась у нее внутри, она была почти уверена, что их двое. Впредь им придется принимать меры, чтобы ничего подобного не повторилось. Беда в том, что Хью не признает никаких видов контрацепции; после семнадцати лет брака она не возражала бы, даже если бы с этой стороной их жизни было навсегда покончено, но Хью явно так не считал. Она предалась праздным размышлениям о том, к каким средствам прибегает Вилли, ведь Эдвард не из тех, кому можно отказать (во всяком случае, не тот, с кем это проходит). Когда родилась Полли, они как будто бы уже решили, что двоих детей им достаточно; в то время они были гораздо беднее, и Хью опасался, что им не хватит денег, чтобы оплатить обучение, если будут сыновья, поэтому началась возня с ее колпачком, спринцеваниями, вольпаргелем, или же Хью не кончал в нее, и в конце концов она от беспокойства перестала получать всякое удовольствие от процесса, хотя, конечно, ему о таком не говорила даже намеками. Но в прошлом году, в начале декабря, они устроили себе божественные каникулы с катанием на лыжах в Санкт-Морице, и в первый вечер, когда у обоих тело ныло от непривычной нагрузки, Хью заказал бутылку шампанского, и они выпили ее, по очереди отмокая в горячей ванне. Она пропустила его вперед, потому что он подвернул щиколотку, а потом он сидел и смотрел на нее. Когда она уже была готова выйти, он развернул огромное белое банное полотенце и закутал ее, обнял, вынул шпильки из волос и бережно уложил ее на коврик в ванной. Она попыталась заговорить, но он закрыл ей рот ладонью, поцеловал, покачал головой, и все было точно так, как сразу после их свадьбы. После этого они занимались любовью каждую ночь, а иногда и днем, и Хью ни разу ни о чем таком даже не задумался. Поэтому ее нынешнее состояние неудивительно, но она только радовалась ему, ведь он был так доволен и всегда так нежен с ней. «Мне невероятно повезло, — думала Сибил. — Руперт — самый веселый из братьев, Эдвард — самый красивый, но Хью я ни на кого из них не променяю».

— А я думал, ты сразу уснешь, — он вошел в комнату с бокалом хереса. — И принес тебе вот это, чтобы ты немножко взбодрилась.

— О, спасибо тебе, дорогой! Только пить слишком много мне не следует, иначе я усну за ужином.

— Выпей, сколько захочешь, а я допью.

— Но ты ведь не любишь херес!

— Иногда люблю. И знаешь, вот что я подумал: если ты выпьешь сейчас, то тебе будет необязательно выходить, когда приедут те незнакомые гости.

— Чем ты был занят?

— Немного почитал, потом Старик позвал меня поболтать. Он хочет оборудовать площадку для сквоша за конюшнями. По-видимому, идею ему подал Эдвард, теперь дело за выбором места.

— Саймон обрадуется.

— И Полли тоже. Да и все мы.

— Не верится, что я еще хоть когда-нибудь смогу во что-нибудь играть.

— Сможешь, дорогая. До рождественских каникул площадку все равно не достроят. А к тому времени ты уже будешь тонкой, как тростинка. Не желаешь принять ванну? Если да, лучше поспешить, пока не начали купаться теннисисты и дети.

Она покачала головой.

— Утром приму.

— Все вы примете, да? — Он погладил ее живот и поднялся с постели. — Надо бы мне переобуться.

Все мужчины семейства Казалет постоянно меняли обувь на своих длинных костистых ступнях.

Сибил протянула ему бокал.

— Мне уже хватит.

Он осушил его залпом — как лекарство, подумалось ей.

— Кстати, как мы их назовем?

— Возможно, его и ее.

— Ну так как же?

— По-моему, Себастьян — красивое имя. А ты как думаешь?

— Не слишком ли вычурно для мальчика? Может, стоило бы назвать его Уильямом, в честь Старика?

— А если будут близнецы, назовем обоими именами.

— А если девочки? Или девочка?

— Пожалуй, Джессика.

— Мне не нравится. Я люблю простые имена — Джейн, Энн… Или Сюзан.

— Конечно, можно выбрать какое-нибудь из них. Так будет лучше.

Им и прежде случалось вести такие разговоры, но еще до того, как они узнали, что могут родиться близнецы. Насчет имен мнения у них расходились, хотя ведь выбрали же они в конце концов имя для Саймона, а Хью сам придумал имя для Полли, хотя ей хотелось назвать дочку Антонией. Подумав, она сказала:

— Энн — красивое имя.

— А я вот о чем думаю: по-моему, и Джесс неплохое. Куда ты положила мои носки?

— В верхний левый ящик.

К дому подъехала машина.

— А это, наверное, загадочные гости.

— Признаюсь честно: я так рада, что ты не приглашаешь к нам на ужины и коктейли всех, с кем знакомишься!

— Для этого я слишком редко езжу на поезде. Хочешь, я уложу Полли и Саймона в постель?

— Это их первая ночь на новом месте, пусть наиграются. Они сами лягут, когда Луиза и Тедди пойдут спать.

— Оки-доки, — он провел гребнем по волосам, послал ей воздушный поцелуй и вышел.

Сибил поднялась с постели и подошла к распахнутому окну; воздух тепло благоухал жимолостью и розами, слышались металлические крики дроздов, устраивающихся на ночь, небо становилось абрикосовым с прожилками тающих перистых облаков. «И смотри в последний раз на все, что мило, каждый час…» — вспомнилось ей. Она высунулась из окна и притянула к себе розу, чтобы понюхать. «Полвека вёсен мало длится, чтобы цветеньем насладиться», — маловероятно, чтобы Хаусман отпустил каждому хотя бы пятьдесят весен, не говоря уже о семидесяти. Ей уже тридцать восемь, в голове вновь всплыла мысль о том, что роды могут оказаться трудными и она умрет. Лепестки розы поникли, и когда она отпустила ее, осыпались, остались лишь тычинки. Нет, ей нельзя умирать, она нужна. Доктор Ледингем замечательный, сестра Лэм умница. Всего лишь один из моментов, когда боль и то, ради чего ее терпишь, уравновешивают друг друга. Она ни разу не призналась Хью, как страшно ей было в первый раз, с Полли, как она боялась рожать Саймона, потому что все эти разговоры о том, что собственных родов не помнишь — сентиментальные дамские выдумки.

* * *

Полли и Луиза так и не прокатились на Джоуи. Мистер Рен сказал, что он все еще гуляет. Ему самому недосуг ловить его, но если они хотят, пусть попробуют, недоуздок он им даст. Поймают его, приведут в конюшню на ночь, а утром покатаются. Вид у мистера Рена был сердитый, так что спорить с ним они не рискнули. Луиза зачерпнула пригоршню овса и высыпала в карман, где уже лежали комочки сахара, припрятанные Полли за чаем. Няня заметила это, но обе прекрасно знали, что она ничего не скажет, ведь Полли не ее подопечная. По сырой тенистой тропинке они дошли до луга, где Полли влезла в крапиву, обожглась, и им пришлось тратить время на поиски щавеля.

— Давай живее! — торопила Луиза. — Если мы сразу его поймаем, еще останется время покататься.

Но поймать Джоуи им вообще не удалось. Он стоял в дальнем конце луга, толстенький и лоснящийся, и щипал сочную зеленую травку. Услышав, как его зовут, он поднял голову и смотрел, как они приближаются. Вокруг его головы вилось облачко мошкары, он мерно помахивал хвостом. Уистлер тоже пасся, стоя головой к хвосту Джоуи. Завидев девочек, он шагом двинулся навстречу им в надежде на угощение.

— Придется дать Уистлеру немного овса, чтобы все было по справедливости.

— Ладно, ты держи недоуздок, а я буду их кормить.

Нет, надо сделать наоборот, мелькнуло у Луизы. Она была уверена, что Полли не справится с недоуздком, и не ошиблась. Уистлер сунул мягкий нос в ладонь, полную овса, просыпав его почти весь, и Джоуи тоже подошел за своей долей. Зажав овес в кулак, Луиза протянула его Джоуи, тот приготовился ловко выхватить лакомство, но едва Полли попыталась обнять его за шею, он мотнул головой и рысью ускакал прочь, до обидного недалеко, и остановился, словно подзадоривая их повторить попытку. Уистлер ткнулся носом в ладонь Луизы, выпрашивая добавку, и чуть не сшиб ее с ног.

— Вот черт! Держи сахар, а мне давай недоуздок.

— Извини… — робко промямлила Полли. Она знала, что в таких делах от нее толку мало. И побаивалась Джоуи, правда, совсем чуть-чуть.

Они предприняли еще одну попытку, с сахаром, и она закончилась так же, как первая, только на этот раз Джоуи заложил уши назад и вид у него стал проказливый. А когда сахар кончился, Джоуи вообще перестал подходить, и даже Уистлер в конце концов утратил к ним интерес.

— Ручаюсь, мистер Рен с самого начала знал, что его не поймать, — недовольно заявила Луиза. — Наверное, с ним такое тоже случалось, и не раз.

— Так давай вернемся и скажем ему.

Они молча перелезли через ворота, Полли казалось, что Луиза сейчас вскипит. А она вдруг сказала:

— С недоуздком ты не виновата. Знаешь, давай не пойдем к мистеру Рену. Когда у него лицо такое красное, он всегда злится на нас.

— Как свекла.

— Ужасно выглядит, правда, с его-то холодными голубыми глазами?

— Никому и в голову не придет сочетать свекольный цвет с голубым, — согласилась Полли. — Что будем делать? Может, сходим к нашему дереву?

К ее радости, на этот раз Луиза согласилась. Кусок веревки, по которой они забирались на первый, самый трудный участок ствола, висел там же, где они оставили его на Рождество. Они нарвали ромашек, Луиза положила их в карман, чтобы обе руки были свободны, и когда они с удобством разместились на самой лучшей ветке, загибающейся на конце кверху, так что можно было сидеть лицом друг к другу, прислонившись спинами одна к стволу, другая к загнутой ветке, Луиза поделила ромашки, и обе принялись плести венки, чтобы украсить ими ветки дерева.

Луизе, которая обгрызала ногти, пришлось делать отверстия в стебельках зубами, чтобы нанизывать цветы, а Полли проделывала их самым длинным из своих ногтей. Говорили о каникулах, о своих самых заветных мечтах и планах на это время. Луизе хотелось к морю и особенно — поплавать в бассейне Сент-Ленардса, а Полли — на пикник в Бодиам. Дни рождения у них с Саймоном у обоих были в августе, поэтому им разрешали выбрать, как провести один день.

— Но он-то выберет железную дорогу через Ромни, Хит и Димчерч, — грустно сказала Полли. И добавила: — И у Клэри тоже день рождения, помнишь?

— О боже! А она что выберет?

— Мы могли бы заставить ее сделать так, как хотим мы.

— Только если объясним ей, как нам не хочется того, чего нам на самом деле хочется.

— Это не значит, что мы ее заставили. Это… — она помедлила, подыскивая слово, — это сговор.

— Зачем ее вообще поселили с нами? На самом деле мне она не очень-то нравится. Но мама говорит, что надо относиться к ней по-доброму, потому что у нее нет матери. С этим все ясно. Плохо ей живется, наверное.

— У нее есть тетя Зоуи, — напомнила Полли.

— По-моему, мать из нее так себе. Шику в ней, конечно, хоть отбавляй, но она не мать. Есть люди, которые для этого просто не созданы, понимаешь? Возьмем хотя бы леди Макбет.

— А мне кажется, тетя Зоуи нисколько не похожа на леди Макбет. Я знаю, ты обожаешь Шекспира, но если честно, люди сейчас совсем не такие, как у него.

— Да точно такие же!

Они еще немного поспорили об этом, и Луиза выиграла, заявив, что природа подражает искусству — это не она так считает, а тот, кто на самом деле кое-что смыслит в таких вещах. Солнце село, плодовый сад из золотисто-зеленого стал туманным и серым с лиловыми тенями, и в нем уже не было жарко. Девочки задумались о молоке с печеньем и о мамах, пришедших пожелать им доброй ночи.

* * *

— Может, вы с Рупертом выкупаетесь первыми? Я совсем не прочь подождать — мне все равно еще надо выяснить, как устроилась на новом месте няня. Ты идешь, дорогой?

Эдвард, который сворачивал сетку, догнал ее. Зоуи посмотрела, как они поднимаются по ступенькам на террасу. Эдвард обнимал Вилли за плечи и говорил ей что-то, отчего она смеялась. Выиграли они довольно легко, и выиграли бы все три сета, если бы Эдвард, который играл лучше их всех, не сделал двойную ошибку и не потерял подачу. Пришлось признать, что и Вилли играет неплохо — без показного блеска, но ровно, с надежным бекхендом; она не пропустила почти ни единого мяча. Зоуи, которая терпеть не могла проигрывать, считала, что всему виной недостаточно серьезное отношение Руперта к игре; с лета он бил хорошо, но порой у сетки просто оставлял ей мячи, которые, по ее убеждению, обязан был брать сам, и конечно, она их тоже часто пропускала. Хорошо еще, им не пришлось играть против Сибил: она подавала снизу, только смеялась, пропуская мячи, и просила противников не бить слишком резко и сильно. Играть с ней было особенно плохо тем, что все притворялись, будто она играет не хуже остальных. И все были так милы друг с другом. И с самой Зоуи тоже, но она-то знала: дело просто в том, что она замужем за Рупертом и считается частью семьи. А на самом деле ее недолюбливают.

— Пойду мыться, — крикнула она Руперту, который собирал теннисные мячи. — Оставлю для тебя воду, — и она легко взбежала по ступеням, не дожидаясь ответа.

Хорошо еще, вода была горячая. А она-то уже прикидывала, под каким бы благовидным предлогом отпроситься в ванну первой, но тут вмешалась Вилли и просто предоставила ей такую возможность. Только ванная комната отвратительна: промозгло-холодная и такая уродливая с ее обшитыми сосновой доской стенами и подоконниками в дохлых синих мухах. Зоуи налила такую горячую воду, чтобы едва было можно терпеть, и долго отмокала в ней. Ох уж эти семейные каникулы! Казалось бы, если Казалеты-старшие так жаждут общения с внуками, что готовы присматривать за Клариссой и Невиллом, они с Рупертом могли бы уехать и отдохнуть как следует где-нибудь в другом месте, только вдвоем. Но каждый год, кроме самого первого, когда они только поженились и Руперт возил ее в Кассис, им приходилось приезжать сюда на бесконечные недели, и все это время Руперт безраздельно принадлежал ей только в постели. А все остальное время они чем-нибудь занимались с детьми, и все беспокоились о том, чтобы дети хорошо проводили время, которое они в любом случае проводили хорошо, ведь им было с кем играть. Ко всей этой клановости Зоуи не привыкла; в ее представлении проводить каникулы следовало совсем не так.

Отец Зоуи погиб в битве при Сомме, когда ей было два года. Она его совсем не помнила, хотя мама говорила, что когда ей было полтора года, он играл с ней в лошадки. Маме пришлось поступить на работу к Элизабет Арден, целыми днями заниматься чужими лицами, и Зоуи в пять лет отправили в пансион — в Элмхерст, неподалеку от Кемберли. В пансионе она оказалась самой младшей, все любили и баловали ее. Там ей нравилось, зато она ненавидела каникулы, когда приходилось торчать в Западном Кенсингтоне, в тесной квартирке, отделанной в персиковых тонах; мать уходила на весь день, а Зоуи оставляла на попечение постоянно меняющейся нудной прислуги. Развлечением у них считались поездки на автобусах, прогулки в Кенсингтонских садах и чаепития в чайной. К тому времени, как Зоуи исполнилось десять, она решила покинуть этот дом как можно раньше. Как только она немного подросла, ей стали доставаться роли главных героинь в школьных постановках, но не потому, что она хорошо играла, а из-за внешности. Она собиралась пойти в актрисы сразу же после окончания учебы. Только бы не повторить путь своей матери, в жизни которой, кроме отвратительной работы, была лишь череда унылых стариков: за одного из них она даже, кажется, собиралась замуж, но передумала, узнав от Зоуи, что тот пристает к ней каждый день, дождавшись, когда мать уйдет на работу. Разыгрался ужасающий скандал, после которого мать перестала красить волосы и начала жаловаться на то, как тяжело ей живется.

Единственным вопросом, по которому они с матерью воодушевленно сходились во мнениях, была внешность Зоуи. Из симпатичного младенца она выросла в необычайно хорошенького ребенка и ухитрилась нисколько не подурнеть даже в подростковые годы. Она так и не утратила гибкости и легкости фигуры, ее не мучили ни прыщи, ни сальность волос, и ее мать, считавшая себя авторитетом в вопросах внешности, рано поняла, что ее дочь растет красавицей, поэтому постепенно все надежды на собственную уверенность в завтрашнем дне и комфорт — на мужчину, который позаботится о ней, в итоге необходимость в тяжелой работе отпадет, — перенесла на Зоуи. Она обещала стать такой блестящей красавицей, что могла бы выйти за кого угодно, что для миссис Хэдфорд означало настолько богатого человека, которому не составило бы труда обеспечить и свою тещу. Поэтому она учила Зоуи ухаживать за собой: холить свои чудесные густые волосы с помощью хны и яичных желтков, расчесывать ресницы на ночь с вазелином, промывать глаза горячей и холодной водой, дефилировать по комнатам со стопкой книг на голове, спать в хлопковых перчатках, смазав руки миндальным маслом, и еще многим другим ухищрениям. Прислуги у них уже не было, но от Зоуи никогда не требовали ни готовить, ни заниматься другой домашней работой; ее мать купила подержанную швейную машинку, шила ей красивые платья и вязала свитера, а когда Зоуи в шестнадцать лет получила школьный аттестат, заявила, что учиться ей осточертело, и захотела пойти на сцену, миссис Хэдфорд, к тому времени начавшая побаиваться ее, немедленно согласилась. Известно, что и герцоги женятся на актрисах, и поскольку миссис Хэдфорд была не в состоянии вывозить дочь, как полагается, со светскими сезонами и так далее, альтернативу она сочла приемлемой. Она объяснила Зоуи, что выходить замуж за артиста ей ни в коем случае нельзя, сшила ей простое, но изысканное облегающее платье оттенка ее зеленых глаз специально для прослушиваний и замерла в ожидании дочерних славы и успеха. Но отсутствие у Зоуи актерского таланта скрадывал недостаток опыта, и после того, как два антрепренера посоветовали ей поучиться в актерской школе, миссис Хэдфорд поняла, что ей опять придется платить за обучение. Два года Зоуи посещала школу Элси Фогерти и научилась отчетливо выговаривать слова, следить за своей мимикой и жестами, ходить, немного танцевать и даже чуть-чуть петь. Ничто не помогло. Она была настолько очаровательна и так старалась, что преподаватели продолжали попытки превратить ее в актрису гораздо дольше, чем сделали бы, будь она не столь хороша собой. Она так и осталась скованной, напряженной и совершенно неспособной произнести естественно хотя бы одну реплику. Единственное, что ей удавалось, — движения, она любила танцевать, и в конце концов было решено, что ей, пожалуй, лучше сосредоточить внимание на танцах. Она бросила актерскую школу и начала брать уроки степа и танца модерн. Следует добавить только, что хотя в актерской школе за Зоуи по пятам ходили толпы влюбленных студентов, она держала их на расстоянии. Пренебрегая очевидным объяснением этому, миссис Хэдфорд сделала опрометчивый вывод, что Зоуи «благоразумна» и знает, чего ей предстоит достичь.

Зоуи поддерживала связь с одной из подруг по Элмхерсту, некой Маргарет О'Коннор. Маргарет жила в Лондоне, и когда обручилась с одним врачом — «довольно старым, но ужасно милым», — она пригласила Зоуи потанцевать с ними. «Иэн приведет друга», — обещала она. Этим другом и оказался Руперт. «Ему сейчас так тяжело. Надо хоть немножко развеяться», — сказала ей Маргарет в дамской комнате клуба «Горгулья». Руперт решил, что никого красивее Зоуи в жизни не видел. А Зоуи мгновенно и безумно влюбилась в Руперта. Через шесть месяцев они поженились.

–…Ты там?

Зоуи вышла из ванны, закуталась в полотенце и отперла дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

***

Оглавление

  • ***
  • Часть 1
Из серии: Хроника семьи Казалет

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Беззаботные годы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Джимхана — разновидность состязаний в конном спорте, зачастую шуточных (Здесь и далее прим. пер.).

2

Шекспир У. Сонет 33. Пер. С.Маршака.

3

Шекспир У. Сонет 116. Пер. С.Маршака.

4

Сухие завтраки, в которых, вопреки названию, не было ни изюма, ни орехов: их делали из измельченной пшеницы и ячменя, которым придавали форму виноградных косточек.

5

Самолюбие (фр.).

6

Мужская фетровая шляпа с продольным заломом.

7

Пер. Б.Пастернака.

8

Из стихотворения Э.Лира «Кошка и филин».

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я