Выдох
Тед Чан, 2019

Тед Чан – уникальное явление в современной фантастике, та самая звезда НФ, которую обожают в равной степени и читатели, и критики. Он собрал самые престижные премии, включая 4 «Небьюлы», 5 «Хьюго» и 4 «Локуса». В новом сборнике «Выдох» Чан продолжает задавать все те же не теряющие актуальности вопросы: – что есть ЧЕЛОВЕК – и какие факторы влияют на его жизненный выбор; – надо ли искать инопланетный разум, когда человечество еще не определилось с судьбой своей родной планеты; – всегда ли взаимоотношения людей и машин – благо; – и другие, не менее важные… Читайте самого титулованного из современных фантастов!

Оглавление

Из серии: Фантастика: классика и современность

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Выдох предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Выдох

Издавна говорят, что воздух (который другие называют аргоном) есть источник жизни. В действительности это не так, и я запечатлею эти слова, чтобы объяснить, как я понял истинный источник жизни, а заодно и способ, которым жизнь однажды закончится.

На протяжении большей части истории предположение, что мы черпаем жизнь из воздуха, казалось столь очевидным, что не нуждалось в проверке. Каждый день мы потребляем два легких, накачанных воздухом; каждый день вынимаем из грудной клетки опустевшие легкие и заменяем полными. Если человек небрежен и позволяет уровню своего воздуха упасть слишком низко, он ощущает тяжесть в конечностях и растущую потребность в пополнении ресурса. Крайне редко кому-то не удается достать хотя бы одно сменное легкое, прежде чем стоящая в нем пара опустеет; в таких злосчастных случаях — если человек в ловушке и обездвижен, а рядом нет никого, чтобы ему помочь, — он умирает через несколько секунд после того, как кончается воздух.

Однако при обычных обстоятельствах мы не задумываемся о своей потребности в воздухе, и многие из нас могли бы сказать, что ее удовлетворение является наименее значимым поводом для визита на заправочную станцию. Ведь заправочные станции — главное место для социальных бесед, где мы черпаем не только физическую пищу, но и духовную. Все мы держим дома запасные наборы полных легких, но, когда ты один, процесс вскрытия грудной клетки и замены легких может показаться рутиной. Однако в компании других он становится общественной деятельностью, разделенным удовольствием.

Если человек очень занят или не хочет общаться, он может просто взять полные легкие, установить и оставить пустую пару на другой стороне комнаты. Если у него есть несколько свободных минут, из вежливости следует подсоединить пустые легкие к воздухораздаточной колонке, чтобы наполнить их для следующего пользователя. Но большинство людей задерживаются и наслаждаются компанией других, обсуждают последние новости с друзьями или знакомыми и, мимоходом, предлагают собеседнику заполненные свежим воздухом легкие. Возможно, в прямом смысле нельзя сказать, что мы дышим одним воздухом, но есть в этом чувство товарищества, которое возникает из осознания, что у всего нашего воздуха — один источник, ведь воздухораздаточные колонки — не что иное, как выходные терминалы труб, тянущихся от воздушного резервуара глубоко под землей, великого мирового легкого, родника всего нашего питания.

Многие легкие возвращают на ту же заправочную станцию на следующий день; однако не меньшее их количество оказывается на других станциях, когда люди посещают соседние округа; все легкие на вид одинаковы — гладкие алюминиевые цилиндры, — и нельзя сказать, провела ли данная конкретная пара всю свою жизнь рядом с домом или же путешествовала на дальние расстояния. Легкие переходят от человека к человеку и из округа в округ — совсем как новости и сплетни. Таким образом можно узнать, что происходит в далеких округах, не выходя из дома, хотя лично я люблю путешествовать. Я побывал на самом краю света и видел сплошную стену из хрома, что тянется от земли в небесную высь.

На одной из заправочных станций я впервые услышал о том, что побудило меня к расследованию и в конце концов привело к просветлению. Все началось весьма невинно, с замечания нашего окружного глашатая. В полдень первого дня каждого года глашатай традиционно декламирует отрывок из поэмы, оды, сочиненной много лет назад для этого торжества, и чтение этого отрывка занимает ровно час. Глашатай заметил, что во время его последнего выступления часы на башне пробили час, прежде чем он закончил; раньше такого никогда не случалось. Другой человек сказал, что это было совпадение, поскольку он сам только что вернулся из соседнего округа, где глашатай пожаловался на такое же несоответствие.

Все просто признали сей факт, не придав ему особого значения. Лишь несколько дней спустя, когда мы узнали о таком же расхождении между глашатаем и часами в третьем округе, было высказано предположение о том, что расхождения эти могут свидетельствовать о дефекте механизма, общего для всех башенных часов, хотя дефект этот был любопытным, раз заставлял часы идти быстрее, а не медленнее. Часовщики осмотрели означенные башенные часы, но не обнаружили никаких поломок. Напротив, сравнение с хронометрами, обычно используемыми для подобной калибровки, показало, что все башенные часы вновь идут верно.

Мне эта загадка показалась весьма интригующей, но я был слишком занят своими исследованиями, чтобы уделять внимание другим вопросам. Я был и остаюсь ученым-анатомом, и, чтобы предоставить контекст для моих последующих действий, сперва кратко опишу свои взаимоотношения с этой сферой.

К счастью, смерти случаются нечасто, поскольку мы выносливы, а фатальные несчастные случаи редки, но это затрудняет изучение анатомии, в первую очередь потому, что происшествия, достаточно серьезные, чтобы оказаться смертельными, приводят к сильным повреждениям тела. Если взрываются наполненные легкие, взрывная сила может разнести тело в клочки, порвав титан, будто простую жесть. В прошлом анатомы сосредотачивали свое внимание на конечностях, которые имели больше всего шансов уцелеть. На самой первой лекции по анатомии, которую я посетил столетие назад, лектор продемонстрировал нам оторванную руку со снятым кожухом, чтобы мы увидели плотную колонну рычагов и поршней, скрывавшихся внутри. Я прекрасно помню, как, подсоединив артериальные шланги к установленному на стене легкому, которое он держал в лаборатории, лектор смог управлять приводными рычагами, выступавшими из зазубренного основания руки, чья ладонь в ответ судорожно сжималась и разжималась.

За прошедшие годы наша область достигла той стадии, когда анатомы способны восстанавливать поврежденные конечности, а иногда и присоединять оторванные. Одновременно мы научились изучать физиологию живых. Я читаю свою версию той первой лекции, которую посетил, и в ходе нее открываю кожух моей собственной руки и привлекаю внимание студентов к рычагам, которые сокращаются и вытягиваются, когда я шевелю пальцами.

Несмотря на эти успехи, анатомия по-прежнему скрывает в своем сердце неразгаданную тайну: вопрос памяти. Мы немного знакомы со строением головного мозга, но его физиологию чрезвычайно трудно изучать по причине крайней хрупкости этого органа. В ходе смертельных несчастных случаев, когда повреждается череп, мозг обычно взрывается золотым облаком, оставляя лишь изорванное волокно и листы, из которых нельзя почерпнуть ничего полезного. На протяжении десятилетий главенствующая теория памяти заключалась в том, что весь жизненный опыт конкретного человека выгравирован на листах золотой фольги; именно эти листы, очевидно, порванные взрывом, являлись источником крошечных хлопьев, которые обнаруживали после несчастных случаев. Анатомы собирали клочки золотого листа — такие тонкие, что свет проходил сквозь них, становясь зеленоватым, — и проводили годы в попытках восстановить исходные листы, в надежде наконец расшифровать символы, которыми были записаны последние переживания усопшего.

Я не являлся приверженцем этой теории, известной как гипотеза надписей, по той простой причине, что если бы все наши переживания действительно были записаны, то почему наши воспоминания неполны? Сторонники гипотезы надписей объясняют забывчивость тем, что со временем листы фольги смещаются по отношению к стилусу, который считывает воспоминания, и старейшие листы полностью теряют с ним контакт, но мне это объяснение никогда не казалось убедительным. Однако я понимал привлекательность этой теории; я сам провел множество часов, изучая золотые хлопья под микроскопом, и могу представить, как радостно было бы повернуть ручку тонкой настройки — и увидеть, как обретают резкость различимые символы.

Более того, как чудесно было бы расшифровать самые первые воспоминания усопшего, которые он сам позабыл. Никто из нас не помнит, что было больше ста лет назад, а записи — отчеты, которые составили мы сами, хотя и позабыли об этом — уходят лишь еще на несколько веков в прошлое. Сколько лет мы прожили до начала письменной истории? Откуда пришли? Именно надежда отыскать ответы в собственном мозгу делает теорию надписей столь привлекательной.

Я был сторонником соперничавшего с ней научного учения, согласно которому наши воспоминания хранились на некоем носителе, для которого процесс стирания был не сложнее процесса записи — быть может, угол поворота шестеренок или положение набора переключателей. Эта теория предполагала, что все, забытое нами, утрачено навеки и наш мозг не хранит историй старше, чем те, что есть в библиотеках. Преимущество этой теории заключалось в том, что она лучше объясняла, по какой причине при установке новых легких умершим от нехватки воздуха они оживали без каких-либо воспоминаний, в буквальном смысле без ума; шок смерти неким образом сбрасывал на исходные позиции все шестерни или переключатели. Надписники утверждали, что этот шок лишь смещал листы фольги, однако никто не желал убивать живое существо, даже умственно отсталое, чтобы разрешить спор. Я придумал эксперимент, который позволил бы установить истину раз и навсегда, но он был рискованным и требовал тщательной предварительной подготовки. Я очень долго пребывал в нерешительности, пока не услышал очередные новости о часовой аномалии.

Из отдаленного округа пришла весть: местный глашатай так же заметил, что башенные часы пробили час, прежде чем он закончил новогоднюю декламацию. Примечательным было то, что часы этого округа имели другой механизм, в котором прохождение часа отмечало перетекание ртути в чашу. Здесь несовпадение нельзя было списать на обычную механическую ошибку. Большинство людей заподозрили обман, розыгрыш, устроенный некими шутниками. У меня возникли другие подозрения, более мрачные, которые я не осмелился озвучить; однако они определили мои дальнейшие действия. Я решил провести эксперимент.

Первый сделанный мной инструмент был самым простым: в своей лаборатории я установил в монтажные кронштейны четыре призмы и аккуратно выровнял так, чтобы их вершины образовывали углы прямоугольника. Теперь луч света, направленный на одну из нижних призм, отражался вверх, затем назад, затем вниз и наконец снова вперед четырехсторонней петлей. Соответственно, сев так, чтобы мои глаза находились на уровне первой призмы, я отчетливо видел собственный затылок. Этот солипсический перископ лег в основу всего эксперимента.

Аналогичная прямоугольная конструкция из приводных рычагов позволила добавить смещение действия к смещению зрения, которое давали призмы. Рычажный блок был намного массивней перископа, но все равно представлял собой весьма незамысловатое устройство; однако то, что находилось на конце этих механизмов, было намного более сложным. К перископу я добавил бинокулярный микроскоп, установленный на каркасе, который можно было перемещать из стороны в сторону и вверх-вниз. Приводные рычаги я снабдил набором прецизионных манипуляторов, хотя это описание вряд ли уместно для сих шедевров механического искусства. Объединяя в себе находчивость анатомов с вдохновением, которое они черпали из телесных структур, манипуляторы позволяли оператору выполнить любую задачу, которую он обычно выполнял руками, но в намного меньшем масштабе.

Сбор всего этого оборудования занял месяцы, но я должен был проявить крайнюю тщательность. Закончив с приготовлениями, я получил возможность при помощи набора ручек и рычагов управлять парой манипуляторов, находившихся за моей головой, и в перископ видеть, что они делают. Теперь я смогу препарировать собственный мозг.

Знаю, сама эта идея кажется чистым безумием, и, расскажи я о ней коллегам, они бы попытались меня остановить. Но я не мог попросить кого-то другого рискнуть собой во имя анатомического исследования и, поскольку желал проводить операцию самолично, не мог согласиться на роль пассивного пациента. Единственным вариантом было аутопрепарирование.

Я принес дюжину полных легких и соединил их трубками, после чего установил эту конструкцию под рабочим столом, за которым собирался сидеть, и напрямую подключил распределитель к бронхиальным входам в моей грудной клетке. Это обеспечит меня воздухом на шесть дней. На случай, если я не успею завершить эксперимент к этому времени, я договорился о визите коллеги в конце данного периода. Однако я полагал, что не закончу эксперимент лишь в том случае, если убью себя.

Первым делом я снял изогнутую пластину, образовывавшую затылок и макушку моей головы, затем две более ровные пластины, формировавшие бока. Осталась только лицевая пластина, однако она была закреплена ограничительным кронштейном, и я не видел ее внутренней поверхности в свой перископ; я видел собственный мозг. Он состоял из дюжины блоков, закрытых сложными литыми корпусами; установив перископ рядом с разделявшими эти корпуса просветами, я смог наконец заглянуть в легендарные механизмы внутри. Даже то немногое, что я увидел, позволило мне сказать, что это самая прекрасная в своей сложности машина из всех, что я когда-либо встречал; она настолько превосходила творения человека, что ее происхождение явно было божественным. Зрелище это вызывало одновременно восторг и головокружение, и я несколько минут эстетически наслаждался им, прежде чем перейти к исследованиям. Считалось, что мозг делится на механизм, расположенный в середине головы и выполняющий собственно мыслительную деятельность, и набор компонентов, в которых хранятся воспоминания. Увиденное мной согласовывалось с этой теорией: периферические блоки были похожи друг на друга, в то время как блок в центре казался другим, более неоднородным и с большим числом подвижных деталей. Однако структуры располагались слишком плотно, чтобы увидеть их работу; если я хочу узнать что-то еще, придется подобраться поближе.

Каждый блок был оснащен собственным воздушным резервуаром, к которому шел шланг от регуляторного клапана в основании моего мозга. Я навел перископ на самый задний блок и при помощи дистанционных манипуляторов быстро отключил выходной шланг и заменил более длинным. Я провел множество тренировок, чтобы выполнить эту процедуру за считаные секунды; и все же не был уверен, что смогу подсоединить шланг, прежде чем блок исчерпает содержимое своего резервуара. Лишь удостоверившись, что работа блока не нарушилась, я двинулся дальше: передвинул более длинный шланг, чтобы лучше видеть содержимое просвета за ним, а именно другие шланги, соединявшие этот блок с соседними. Используя тончайшую пару манипуляторов, я проник в узкую щель и по очереди заменил шланги на более длинные. Наконец я обошел весь блок и заменил каждое его соединение с другими частями моего мозга. Теперь я мог снять этот блок с рамы, на которой он крепился, и извлечь всю секцию из того, что прежде было моим затылком.

Я понимал, что, вполне возможно, нарушил свои мыслительные способности, сам того не осознавая, но результаты простых арифметических тестов свидетельствовали об отсутствии повреждений. Теперь, когда один блок свисал с каркаса над головой, я смог лучше разглядеть мыслительный механизм в середине моего мозга, но места оказалось недостаточно, чтобы подвести к нему микроскоп для более тщательного изучения. Если я хотел действительно исследовать работу мозга, предстояло снять не меньше полудюжины блоков.

С утомительным тщанием я повторил процедуру замены шлангов на других блоках, переместив еще один глубже, два выше и два вбок, так, что все шесть блоков теперь свисали с каркаса над моей головой. Когда я закончил, мой мозг напоминал взрыв через крошечную долю секунды после детонации, и, подумав об этом, я вновь испытал головокружение. Однако я наконец получил доступ к мыслительному механизму, лежавшему на столбе из шлангов и приводных рычагов, которые уходили вниз в мое туловище. У меня также было достаточно места, чтобы повернуть микроскоп на триста шестьдесят градусов и осмотреть внутренние поверхности перемещенных мной блоков. Я увидел микрокосм золотых механизмов, ландшафт крошечных вращающихся роторов и миниатюрных поршневых цилиндров.

Созерцая эту картину, я задумался, где мое тело. Средства передачи информации, заменившие мне зрение и действия, принципиально ничем не отличались от тех, что связывали мои исходные глаза и руки с моим мозгом. Разве в ходе эксперимента эти манипуляторы не были по сути моими руками, а увеличивающие линзы на перископе — глазами? Я был вывернут наизнанку, мое крошечное фрагментированное тело располагалось в центре моего собственного раздувшегося мозга. В столь невероятном состоянии я начал исследовать себя.

Я настроил микроскоп на один из блоков памяти и принялся изучать его конструкцию. Я не ожидал, что смогу расшифровать свои воспоминания; лишь надеялся, что мне удастся понять, каким образом они записаны. Как я и предполагал, я не увидел никаких стопок страниц из фольги, но, к моему изумлению, не было там и собраний шестеренок или переключателей. Вместо этого блок, казалось, состоял почти исключительно из воздушных трубочек. Сквозь просветы между трубочками я увидел волны, пробегавшие внутри блока.

Посредством тщательного осмотра, повышая увеличение, я выяснил, что трубочки разветвлялись на крошечные воздушные капилляры, а те, в свою очередь, образовывали плотное переплетение с проволочками, к которым крепились золотые листы. Выходивший из капилляров воздух придавал листам различные положения. Листы эти не были переключателями в общепринятом смысле, поскольку не удерживали позиции без потока воздуха, но я предположил, что искал именно их, что это был материал для записи моих воспоминаний. Увиденные мной волны, очевидно, были актами процесса вспоминания, в ходе которого расположение листов считывалось и отправлялось в мыслительный аппарат.

Вооруженный этим новым знанием, я настроил микроскоп на мыслительный механизм. В нем я тоже обнаружил переплетение проволочек, но листы на них не висели в определенных положениях, а трепетали слишком быстро, чтобы увидеть глазом. В действительности казалось, что движется почти весь аппарат, состоявший больше из проволоки, чем из воздушных капилляров, и я задумался, каким образом воздух может согласованно достигать всех золотых листов. На протяжении многих часов я изучал листы, пока не понял, что они сами выполняют функцию капилляров; листы формировали трубопроводы и клапаны, которые существовали столько времени, сколько требовалось, чтобы перенаправить воздух на другие листы, а потом в результате исчезали. Это был механизм, претерпевавший постоянные изменения, модифицировавший себя в ходе работы. Проволочное плетение было не столько аппаратом, сколько страницей, на которой был записан аппарат и на которой он сам непрерывно писал.

Можно было сказать, что мое сознание записано в положениях этих крошечных листов, но точнее было бы выразиться, что его кодировал постоянно менявшийся рисунок воздуха, колыхавшего эти листы. Наблюдая за колебаниями этих золотых хлопьев, я увидел, что воздух не просто, как мы всегда полагали, обеспечивает энергией механизм, формирующий наши мысли. На самом деле воздух являлся самой материей наших мыслей. Мы представляли собой рисунок воздушных токов. Мои воспоминания были записаны не в бороздках на фольге и даже не в положении переключателей, а в постоянных потоках аргона.

В мгновения после того, как я постиг природу этого плетеного механизма, озарения каскадом хлынули в мое сознание. Первое и простейшее заключалось в том, почему золото, самый мягкий и пластичный из металлов, было единственным подходящим материалом для наших мозгов. Лишь тончайшие листы фольги могли двигаться достаточно быстро, чтобы обеспечить работу подобного механизма, и лишь самые тонкие нити могли играть для них роль петель. По сравнению с ними медная стружка, которую снимает мой стилус, когда я выцарапываю слова, и которую я сметаю с каждого законченного листа, груба и тяжела. Это действительно был материал, позволявший быстро осуществлять запись и стирание, намного быстрее, чем положение переключателей или шестеренок.

Далее я понял, почему установка полных легких в человека, скончавшегося от удушья, не возвращала его к жизни. Листы в плетении балансировали между непрерывно формировавшимися воздушными подушками. Это позволяло им быстро перемещаться вперед и назад — а также означало, что, если поток воздуха прервется, все пропадет; все листы одинаково обвиснут, стерев паттерны и мысли, которые собой представляли. Восстановив поступление воздуха, мы не вернем утраченного. Такова была цена скорости; более стабильная среда для хранения паттернов значительно замедлила бы работу нашего разума.

Тогда-то я и нашел разгадку часовой аномалии. Я увидел, что скорость движения листов зависела от токов воздуха; при достаточном токе они могли двигаться, почти не испытывая силы трения. Если они двигались медленнее, значит, подвергались трению, которое могло возникнуть лишь при том условии, что поддерживавшие их воздушные подушки были тоньше, а воздух проходил через плетение с меньшей силой.

Башенные часы не спешили. Это наши мозги стали работать медленнее. Башенные часы приводили в движение маятники, скорость которых не менялась, либо ток ртути сквозь трубочку, который тоже оставался неизменным. Но наш мозг зависел от тока воздуха, и, если это воздух тек медленней, наши мысли тоже замедлялись, и нам казалось, что часы спешат.

Я опасался, что наш мозг может замедляться; именно эта вероятность побудила меня к аутопрепарированию. Но я полагал, что наш мыслительный аппарат, пусть и питаемый воздухом, по природе своей окажется механическим, и некая деталь механизма постепенно деформируется по причине усталости, что и приводит к замедлению. Это было бы ужасно, но у нас оставалась бы надежда починить механизм и вернуть мозгу исходную скорость работы.

Однако если наши мысли представляли собой воздушные паттерны, а не движение зубчатых шестерней, проблема была намного более серьезной. Что может замедлить прохождение воздуха сквозь мозг каждого индивидуума? Причина не могла крыться в падении давления в распределителях наших заправочных станций; давление воздуха в наших легких столь высоко, что его приходится снижать посредством серии редукционных клапанов на пути к мозгу. Я понимал, что падение мощности возникло по иной причине: давление окружавшей нас атмосферы росло.

Как такое могло случиться? Стоило вопросу оформиться, как стал очевиден и единственно возможный ответ: высота нашего неба не бесконечна. Где-то за пределами зрения хромовые стены нашего мира должны загибаться внутрь, образуя купол; наша вселенная была замкнутой камерой, а не открытым колодцем. И воздух будет постепенно накапливаться в этой камере, пока давление в ней не сравняется с давлением в подземном резервуаре.

Вот почему в начале этой гравюры я сказал, что воздух не является источником жизни. Воздух нельзя создать и нельзя уничтожить; общее его количество в нашей вселенной остается постоянным, и, если бы он был единственным, что нам нужно для жизни, мы бы жили вечно. Но на самом деле источником жизни является разница в давлении воздуха, ток воздуха из пространств, где он плотен, в пространства, где он разрежен. Активность нашего мозга, движение наших тел, работа всех механизмов, что мы когда-либо создали, зависят от движения воздуха, силы, возникающей из-за того, что различные давления стремятся уравновесить друг друга. Когда давление во всей вселенной выровняется, воздух станет неподвижным и бесполезным; однажды нас будет окружать застывший воздух, от которого нам не будет никакого проку.

В действительности мы вовсе не потребляем воздух. Количество воздуха, втягиваемое мной ежедневно из новой пары легких, в точности равно тому, что выходит сквозь сочленения моих конечностей и швы оболочки, — тому, что я выделяю в атмосферу; я всего лишь превращаю высокое давление воздуха в низкое. Каждым движением моего тела я способствую выравниванию давлений в нашей вселенной. Каждой мыслью я приближаю фатальное равновесие.

Осознай я это при любых других обстоятельствах, я бы вскочил со стула и помчался на улицу, но в моем нынешнем положении — тело зажато в ограничительном кронштейне, мозг развешан по всей лаборатории — это было невозможно. Я видел, как листы моего мозга затрепетали быстрее в мыслительном вихре, что, в свою очередь, усилило мое волнение из-за ограниченности действий и неподвижности. Паника в такой момент могла убить меня, вызвать кошмарный припадок, во время которого я, будучи обездвижен, потерял бы над собой контроль и бился бы в путах, пока не иссякнет запас воздуха. Скорее случайно, чем преднамеренно, мои руки повернули рукоятки и перевели мой перископический взгляд с мозгового сплетения на привычную поверхность рабочего стола. Избавившись от необходимости видеть и умножать собственные волнения, я смог успокоиться. Справившись с эмоциями, я приступил к кропотливому процессу сборки самого себя. В конце концов я вернул мозгу исходную компактную конфигурацию, установил на место головные пластины и выбрался из ограничительного кронштейна.

Сперва другие анатомы не поверили, когда я рассказал им о своем открытии, но в месяцы после моего первого аутопрепарирования все большее их число убеждалось в моей правоте. Были выполнены другие исследования мозга, проведены измерения атмосферного давления, и все результаты подтверждали мои выводы. Фоновое атмосферное давление в нашей вселенной действительно росло — и замедляло наши мысли.

Когда истина стала общественным достоянием, началась паника: люди впервые задумались о неотвратимости смерти. Многие призывали строго ограничить деятельность, чтобы свести повышение атмосферного давления к минимуму; обвинения в пустой трате воздуха привели к жестоким конфликтам, а в некоторых округах и к смертям. Стыд за эти смерти, а также мысль о том, что могут пройти века, прежде чем атмосферное давление сравняется с давлением в подземном резервуаре, заставили панику улечься. Мы не знаем точно, сколько столетий на это потребуется; дополнительные измерения и расчеты проводятся и оспариваются. Тем временем активно обсуждается вопрос, на что нам потратить оставшиеся годы.

Одна фракция поставила перед собой цель обратить выравнивание давления вспять — и обрела множество последователей. Их механики построили аппарат, который выкачивал воздух из нашей атмосферы и загонял в меньший объем, — процесс, который они назвали компрессией. Этот аппарат возвращал воздух к изначальному давлению в подземном резервуаре, и обратители возбужденно заявили, что он ляжет в основу новой разновидности заправочных станций, которые с каждым заполненным легким будут поддерживать жизнь не только в людях, но и во вселенной. Увы, тщательное изучение аппарата выявило его роковой недостаток. Сам аппарат работал за счет воздуха из резервуара и на каждое заполненное им легкое потреблял не одно легкое воздуха, а чуть больше. Он не обращал процесс выравнивания давлений, но, как и все в мире, ускорял его.

После этого разоблачения некоторые последователи покинули фракцию, однако большинство обратителей остались непоколебимы и принялись разрабатывать альтернативные схемы, в которых компрессор приводили в действие раскручивающиеся пружины или опускающиеся грузы. Эти механизмы постигла та же участь. Каждая сжатая пружина и каждый поднятый груз стоили воздуха, который выделил сжавший пружину или поднявший груз человек. Во вселенной нет источника энергии, в конечном итоге не основывающегося на разнице давлений, и нельзя создать аппарат, работа которого не будет способствовать ее выравниванию.

Обратители продолжают трудиться, уверенные, что однажды построят аппарат, дающий больше компрессии, чем потребляющий, вечный источник энергии, который вернет вселенной былой задор. Я не разделяю их оптимизма; я уверен, что процесс выравнивания необратим. В конце концов весь воздух в нашей вселенной распределится равномерно, не останется более плотных или разреженных областей, и поршни перестанут ходить, роторы — вращаться, а листы золотой фольги — трепетать. Это будет конец давления, конец движущей силы, конец мысли. Вселенная достигнет полного равновесия.

Некоторые видят иронию в том, что исследование нашего мозга открыло нам не тайны прошлого, а наш будущий конец. Однако я считаю, что мы действительно узнали нечто важное о нашем прошлом. Началом вселенной стал огромный задержанный вдох. Кто знает почему, но я рад, что так вышло, ведь этому вдоху я обязан своим существованием. Все мои желания и размышления есть не что иное, как вихревые токи, возникающие по мере того, как вселенная постепенно выдыхает. И пока этот колоссальный выдох длится, мои мысли существуют.

Дабы наши мысли просуществовали как можно дольше, анатомы и механики разрабатывают замену нашим мозговым редукционным клапанам, которая сможет постепенно повышать давление воздуха в мозгу, чтобы оно немного превосходило атмосферное давление. Будучи установленными, эти клапаны позволят нам мыслить с неизменной скоростью, несмотря на растущую плотность окружающего воздуха. Но это не означает, что жизнь останется прежней. В конце концов разница давлений упадет настолько, что наши конечности ослабнут, а движения станут вялыми. Тогда мы можем попытаться замедлить наши мысли, чтобы физическое оцепенение не казалось таким заметным, однако это приведет к кажущемуся ускорению внешних процессов. Маятники часов будут отчаянно трепетать, тиканье превратится в стрекот; падающие предметы будут нестись к земле, словно подстегиваемые пружинами; провода будут пульсировать, как хлысты.

В какой-то момент наши конечности совсем перестанут двигаться. Не уверен, в какой последовательности будут развиваться события в самом конце, однако в моем сценарии мы продолжим мыслить, то есть останемся в сознании, но застывшими, неподвижными, как статуи. Быть может, мы еще некоторое время сможем говорить, поскольку наши гортани работают при меньшей разнице давлений, чем конечности; но, лишившись возможности посетить заправочную станцию, с каждым словом мы будем истощать запас воздуха, оставшегося для мыслей, и приближать момент, когда мыслительная деятельность прекратится полностью. Что предпочтительней — молчать, дабы продлить способность думать, или говорить до самого конца? Я не знаю.

Быть может, некоторые из нас, прежде чем мы утратим способность двигаться, смогут напрямую подсоединить мозговые клапаны к распределителям заправочных станций, по сути заменив свои легкие одним могучим мировым легким. В таком случае эти немногие сохранят способность мыслить до последних моментов, когда давление окончательно выравняется. Последние крохи атмосферного давления в нашей вселенной будут потрачены на мыслительную деятельность человека.

А потом вселенная замрет в полном равновесии. С ним прекратится вся жизнь, все мысли и само время.

Но у меня остается хрупкая надежда.

Хотя наша вселенная и замкнута, быть может, это не единственный воздушный сосуд в бесконечном пространстве цельного хрома. Я полагаю, что могут существовать иные воздушные камеры, иные вселенные, помимо нашей, превосходящие ее размерами. Быть может, атмосферное давление в этой гипотетической вселенной равно нашему или даже выше — но, быть может, оно ниже, быть может, там царит полный вакуум?

Стена хрома, отделяющая нас от этой предполагаемой вселенной, слишком толста и тверда, чтобы пробиться сквозь нее, а значит, мы сами не можем туда проникнуть, не можем сбросить избыточное давление и вернуть себе энергию. Однако в моих фантазиях в этой соседней вселенной есть свои обитатели, чьи возможности превосходят наши. Что, если бы они могли создать трубопровод между двумя вселенными и установить клапаны, чтобы выпустить воздух из нашей? Они могут использовать нашу вселенную в качестве резервуара, могут подключать к ней распределители, чтобы заполнить свои легкие, и применять наш воздух для развития своей цивилизации.

Мне радостно думать, что воздух, когда-то питавший меня, сможет питать других, что дыхание, позволяющее мне писать эти слова, сможет однажды пройти сквозь другое тело. Я не тешу себя мыслями, будто это позволит мне возродиться, ведь я — не тот воздух, я — рисунок, который он на время создал. Рисунок, которым был я, рисунки, составляющие весь мир, в котором я живу, сгинут.

Однако у меня есть еще более призрачная надежда: что те обитатели не только используют нашу вселенную как резервуар, но, исчерпав весь ее воздух, однажды смогут открыть проход и войти в нее как исследователи. Они смогут пройти по нашим улицам, увидеть наши застывшие тела, изучить наши вещи и задуматься о том, как мы жили.

Вот почему я написал этот отчет. Надеюсь, ты — один из этих исследователей. Надеюсь, ты нашел эти медные страницы и расшифровал выгравированные на них слова. И, работает ли твой мозг за счет того же воздуха, за счет которого когда-то работал мой, или нет, когда ты прочтешь мои записи, рисунки, образующие твои мысли, повторят рисунки, когда-то образовывавшие мои. И таким образом я оживу вновь, в тебе.

Твои товарищи-исследователи найдут и прочтут другие наши книги, и благодаря совместной работе вашего воображения оживет вся моя цивилизация. Идя по нашим безмолвным округам, представляйте, какими они были: башенные часы отбивают время, на заправочных станциях толпятся сплетничающие соседи, глашатаи декламируют поэмы на общественных площадях, анатомы читают лекции в классах. Представьте все это, когда в следующий раз посмотрите на окружающий вас застывший мир, и в ваших сознаниях он вновь станет подвижным и живым.

Я желаю тебе удачи, исследователь, но задаюсь вопросом: не ждет ли тебя та же участь, что выпала мне? Полагаю, что ждет, что стремление к равновесию — не особенность нашей вселенной, а общая черта всех вселенных. Быть может, дело лишь в ограниченности моего разума, и твой народ открыл поистине вечный источник давления. Однако мои догадки и так достаточно фантастичны. Посему я буду считать, что однажды твои мысли тоже застынут, хотя не могу представить, сколько до этого осталось времени. Ваши жизни закончатся так же, как и наши, как должны заканчиваться все жизни. Не важно, сколько времени на это потребуется; в конце концов равновесие будет достигнуто.

Надеюсь, тебя не опечалит это понимание. Надеюсь, ваша экспедиция была чем-то большим, нежели поиском других вселенных, которые можно использовать в качестве резервуара. Надеюсь, тебя вело стремление к новым знаниям, желание увидеть, чем может обернуться выдох вселенной. Ведь даже если продолжительность жизни вселенной можно рассчитать, разнообразие жизни в ней не поддается исчислению. Здания, которые мы воздвигли, искусство, музыка и поэзия, которые мы создали, сами жизни, которые мы вели, — ничто из этого не могло быть предсказано, потому что не являлось неизбежным. Наша вселенная могла достичь равновесия, испустив лишь тихое шипение. Порожденное ею разнообразие — настоящее чудо, сравниться с которым можете лишь вы, порожденные вашей вселенной.

Хотя, когда ты прочтешь это, я буду давно мертв, я хочу напутствовать тебя, исследователь. Созерцай чудо жизни и радуйся, что имеешь такую возможность. Я чувствую, что имею право сказать тебе это, потому что, пока пишу эти слова, делаю то же самое.

Оглавление

Из серии: Фантастика: классика и современность

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Выдох предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я