Зверь (сборник) (Эрнест Сетон-Томпсон)

Рассказы канадского писателя-анималиста Э. Сетона-Томпсона – это потрясающие истории о жизни животных, о борьбе и свободе, об испытаниях и дружбе. Каждое повествование завораживает и западает в душу, учит нас быть человечнее и добрее. Всем знакомы истории о волке Лобо и о путешествии мустанга-иноходца. Но наряду с такими культовыми повестями и рассказами другие замечательные творения писателя долгое время оставались неизвестными. В сборнике «Зверь» представлены уникальные произведения Э. Сетона-Томпсона, среди них и те, которые ранее не переводились на русский язык или печатались в сокращении.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Зверь (сборник) (Эрнест Сетон-Томпсон) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Ян и его Гленьян

Это небольшое, во многом автобиографическое произведение на самом деле является первой частью крупной повести (даже романа, по американским меркам) «Маленькие дикари». Но в переводах ему все время не везло: чаще всего эти главы отбрасывались полностью, иногда некоторые из них сохранялись, но в катастрофически изуродованном виде. Даже трудно сказать, какие части страдали больше: «природоведческие» (текст терял практически все, что было связано с описаниями животных, а ведь эти строки – жемчужины творчества Сетона-Томпсона!) или «человековедческие» (безжалостно вымарывались все примеры «неправильного поведения», народные суеверия и библейские цитаты, хотя все это являлось неотъемлемой частью духовной и интеллектуальной жизни эпохи).

Так что в этом издании читателям предоставляется первая возможность познакомиться с «Яном и его Гленьяном», как он есть.


I. Проблески

Ян обожал индейцев и все, связанное с дикой природой, точно так же, как и прочие двенадцатилетние мальчишки. Но если другие перерастали это свое увлечение, то Ян, напротив, с возрастом получал все больше удовольствия, собирая индейские предания, так нравившиеся ему в детстве, и коллекционируя деревянные поделки.

Отец его пребывал в стесненных обстоятельствах. Он был человеком справедливым и обладал хорошим вкусом, но, увы, любил праздность, так что в делах не преуспел. С семьей он был суров, хоть и приветлив ко всему остальному миру. Его никогда не интересовало, почему сына так влечет в девственный лес, и когда ему взбрело в голову, что эти увлечения мешают тому получить образование, он взял да и запретил их все скопом.

Вообще-то обвинять сына в небрежении учебой не было ровным счетом никаких оснований. В классе Ян считался первым учеником, хотя многие одноклассники были старше его. Он интересовался любыми книгами, просто те из них, которые касались биологических наук и индейских ремесел, находили больший отклик в его сердце. И не то чтобы он прочел их слишком много – в те дни наблюдался недостаток подобной литературы, а в публичной библиотеке имелись далеко не все из тех, что были изданы. «Скандинавский спорт» Ллойда[8], «Ботаника» Грея[9], а также парочка романов Фенимора Купера – вот все, что там хранилось, и Ян был беззаветно предан этим книгам.

Почти всегда Ян вел себя как послушный тихоня, но несправедливое повеление отца бросить все то, что являлось средоточием его существа, немедля пробудило в нем дух непослушания, превратив хорошего мальчика в сорванца. Ян все-таки слишком боялся отца, чтобы не повиноваться открыто, но он мастерски научился использовать любой повод, дабы улизнуть в поля и леса. И каждый раз, когда он находил там новую птицу или растение, его пронзало острое чувство, в котором наслаждение мешалось с болью – болью из-за того, что он не знал их названий и не мог как следует изучить их природу.

Живейший интерес к животным стал его главной страстью. Именно из-за него путь Яна из дома в школу и обратно был весьма извилистым и включал в себя много переходов с одной стороны улицы на другую. Вследствие этого он сперва мог пройти мимо салуна, в открытых окнах которого виднелась хромолитография, рекламирующая шампанское: на ней два терьера гнались за крысой. Напротив салуна располагалась табачная лавка, где в окне красовалась прекрасная статуя слона, несущего на спине груз табака. Если же Ян совсем немного отклонялся от прямой дороги в школу, то проходил мимо игрушечного магазина, где мог увидеть нескольких уток и чучело настоящей оленьей головы – по крайней мере, он твердо был убежден в том, что голова настоящая. А сразу за ним стояла лавка меховщика с потрясающим чучелом медведя.

С другой стороны улицы находилась платная конюшня. Поговаривали, что когда-то собака убила там енота-полоскуна. А еще дальше, на Харви-стрит, стоял дом с высокой верандой. Яну как-то рассказали, что под ней давным-давно держали на цепи медведя. Ян ни разу не видел этого медведя, умершего много лет назад, но получал удовольствие, просто проходя мимо этого дома.

Еще, согласно школьной легенде, когда-то на углу Пембертон-стрит и Гранд-стрит много лет тому назад убили скунса, и в туманные ночи все еще можно было обонять его зловоние. Ян всегда останавливался там, если вечер выдавался промозглым, принюхивался и наслаждался мерзким запахом. Тот факт, что зловоние, скорее всего, исходило от газов, образовавшихся в канализационном коллекторе, был совершенно не способен испортить получаемое им удовольствие.

Никакого оправдания этим маленьким слабостям у Яна не было, и он сгорал от стыда, когда старший брат взывал к здравому смыслу, говоря с ним о его чудачествах. Он знал лишь, что подобные вещи зачаровывают его.

Но все эти красоты меркли перед магазинчиком таксидермиста. Его держал на Мэйн-стрит человек по фамилии Сандер. Если честно, Ян провел здесь много часов, прижимаясь к витрине так сильно, что его нос белел и расплющивался. Там продавалось несколько голов лис и котов, яростно скалящих зубы, и около пяти десятков чучел птиц, прекрасно оформленных. Из того, что было на этой витрине, сама природа могла бы извлечь несколько уроков насчет того, как в наилучшем виде представить птичье оперение. Каждая птица смотрелась краше предыдущей.

Как уже говорилось, в витрине было выставлено около полусотни птиц, и на двенадцати из них красовались ярлычки, поскольку они служили экспонатами на ежегодной благотворительной выставке графства:


Скопа

Серая куропатка, или Воротничковый рябчик

Зимородок

Выпь

Голубая сойка

Золотой шилоклювый дятел

Красногрудый дубоносовый кардинал

Североамериканский мохноногий сыч

Североамериканский лесной дрозд-отшельник

Иволга

Красно-черная пиранга


Эти ярлычки представлялись Яну истиной в последней инстанции, а птицы вместе с их названиями глубоко запечатлелись в его памяти и были занесены в копилку знаний о выживании в дикой природе, хотя и с исправлением некоторых ошибок. Так, птица, заявленная как североамериканский лесной дрозд-отшельник, вовсе таковым не являлась, а была опознана Яном как пестрый американский дрозд. Последняя среди помеченных ярлычками птиц была коричневатой и длиннохвостой, с белым пятном на груди. Ярлычок оказался перевернут, поэтому Ян не мог прочесть его, находясь на улице. Он часто смотрел, не повернули ли ярлычок так, чтобы его можно было прочесть, но каждый день приносил разочарование, и название птицы оставалось для Яна тайной.

Так прошел год или даже больше, и в голове Яна созрел отчаянный план. Ему не оставалось ничего иного, кроме как зайти в магазинчик. Пару месяцев он собирался с духом, поскольку был тихим и застенчивым мальчиком, но, боже, как же он жаждал сделать это! Скорее всего, если б он вошел в открытые двери и попросил разрешения, ему позволили бы осмотреть все, что находилось в магазинчике, но он не осмеливался. Дома он пытался репетировать свою просьбу, но в мыслях поход всегда оканчивался неудачей. И вот он выбрал самую занятную из маленьких птиц на витрине – североамериканского мохноногого сыча, – затем стиснул зубы и зашел. Как пугающе звякнул колокольчик над дверью! Потом наступила еще более устрашающая тишина. Но вдруг послышались шаги, и появился великий и грозный хозяин магазинчика собственной персоной.

– По… по… почем этот сыч?

– Два доллара.

Воодушевление Яна разбилось вдребезги. Он сбежал. Даже если бы сыч стоил десять центов, это все равно было бы немыслимой для него суммой. Он едва слышал, что говорил ему хозяин лавки, и вышел со смутным ощущением, что попал было на небеса, но оказался недостаточно хорош, чтобы задержаться там. И он не мог любоваться ни одним из тех чудес, что окружали его.

II. Весна

Хоть Ян и не был особенно силен, он с удовольствием занимался физическими упражнениями. Его скорее можно было сравнить с Самсоном, нежели с Моисеем, и он более походил на Геркулеса, чем на Аполлона. Все чувства побуждали его к жизни среди дикой природы. Каждую весну он ощущал идущее из глубины его существа желание вскочить и убраться куда подальше. Волнение начинало подниматься в его груди, когда в раннем марте он слышал над головой карканье первой вороны. Кровь его изрядно закипала, когда он видел длинный двойной клин диких гусей, с громким криком тянувшийся на север. Он страстно жаждал полететь за ними. С появлением каждой новой птицы или зверя он ощущал странное покалывание в груди, и если бы у него имелась грива, то она наверняка встала бы дыбом. Это чувство подпитывало его силы.

Одноклассники Яна обычно говорили, что весна им «нравится». Некоторые девочки даже утверждали, что «нежно любят» весну, но им не дано было понять сумасшедшинки, появлявшейся в глазах Яна, когда весна и впрямь вступала в свои права. Весенние приметы взывали ко всем его чувствам, и щеки Яна розовели, дыхание учащалось, мятежный дух подталкивал к немедленным действиям, а раздражение прорывалось вспышками неповиновения школьным правилам. Нервная энергия перехлестывала через край, в крови бушевала неуемная жажда. Ян безумно желал сбежать – сбежать на север.

Ветер, земля и небеса были преисполнены глубокого волнения. Снаружи и внутри Яна все тоже приходило в волнение, все вопияло без слов. В криках диких гусей слышался повелительный зов, но он ощущался лишь как смятение чувств, ведь Ян не осознавал, что именно его так тревожит. Он не мог расслышать эти голоса, не мог прочесть предназначенные ему послания, тысячи языков смешивались в его голове. Единственным, о чем он мечтал, был побег.

– Господи, если б я только мог сбежать отсюда! Если бы только… если бы… – бормотал он, не в силах выразить свои чувства, а затем, тяжело дыша, падал на какую-нибудь скамью, грызя подвернувшийся под руку прутик и удивляясь самому себе.

Лишь одно удерживало его от сумасшедшего, самоубийственного поступка, вроде того чтобы присоединиться к откочевывавшим на север индейским племенам или бредущим в не столь далекие края цыганам, – строгий надзор за ним домашних.

III. Старший и младший братья Яна

Братьев у Яна было много, но важную роль в его жизни играл лишь Рэд – сильный мальчик на два года старше самого Яна. Рэд гордился своим здравым смыслом, но хотя и был старшим, учился в младших классах. Это возмущало его, и при любой подвернувшейся оказии он находил утешение и удовольствие в демонстрации своего физического превосходства. Он также тяготел к религии и строго соблюдал правила как в речах, так и в жизни. Рэд и помыслить не мог о том, чтобы закурить, солгать или выругаться такими словами, как «черт подери!» либо «проклятье!». Он был отважным и целеустремленным, но характером обладал тяжелым, был холоден, и на его бледном бескровном лице не отражалось никаких человеческих чувств.

Еще будучи ребенком, он кичился отсутствием страстей, верой в здравый смысл и умением говорить без обиняков. Если можно было обойтись одним словом, то он никогда не говорил двух. Вообще-то ум его был остер, но Рэда настолько поглотило желание казаться человеком мудрым и интеллектуальным, свободным от влияния эмоций, что редкий поступок мог показаться ему излишне жестокосердным, если не шел вразрез с выбранным для подражания образом. Вряд ли Рэд был каким-то особенным эгоистом, но казался таким, хотя все, чего он хотел, – это чтобы люди многозначительно и восхищенно говорили о нем: «А этот малый не промах! Уж он-то знает, как позаботиться о себе!» Увы, поскольку то немногое человеческое, что теплилось в его душе, погибло слишком рано, с возрастом он преуспел лишь в раздувании к себе всеобщего отвращения.

Его отношения с Яном можно показать на одном примере.

Ян обнаружил неширокий, затянутый паутиной уголок под домом, между половицами и землей. Восхитительное чувство, будто бы он находится в исследовательской экспедиции, влекло его все дальше и дальше (и в конечном итоге привело к хорошей взбучке от отца за испачканную одежду), пока он не обнаружил яму в одном углу, настолько глубокую, что почти смог в ней выпрямиться. Ему немедленно вспомнился один из его прожектов – оборудовать тайную комнату или, на худой конец, личную мастерскую. Ян знал, что если попросит на это разрешения, то получит отказ, но если он пойдет к отцу вместе со старшим братом, то просьба может быть воспринята более благосклонно, учитывая распространенное мнение о здравомыслии Рэда. Как ни странно, Рэд поддержал эту идею, но был абсолютно уверен, что вдвоем к отцу идти не стоит. Он «лучше уладит это дельце в одиночку». И у Рэда получилось.

Потом они приступили к работе. Сначала требовалось со всех концов углубить яму с трех футов до шести, при этом избавиться от лишней земли, сбросив ее под половицы дома. Это заняло много дней, и стоило Яну возвратиться из школы, как он тут же принимался за тяжкий труд. Что же до Рэда, то всегда находилось множество причин, по которым ему удавалось увильнуть от работы. Когда был готов подвальчик примерно десять на четырнадцать футов, понадобились доски для стен и пола. Пиломатериалы стоили очень дешево, второсортные, бывшие в употреблении леса можно было попросту выклянчить – и Ян добыл и принес достаточно древесины для постройки мастерской. Рэд умел плотничать и теперь взял на себя ответственность за строительство. Каждый вечер братья проводили за совместной работой. Ян с горячим энтузиазмом на все лады обсуждал, что они будут делать в мастерской, когда построят ее, как со временем раздобудут ножовку и начнут изготавливать рамы для картин, чтобы немного заработать. Рэд утвердительно хмыкал или приводил соответствующие цитаты из священного писания – такова уж была его манера вести беседу. Каждый день он объяснял Яну, что нужно сделать, пока его не будет рядом.

Наконец стены были завершены. С одной стороны разместили подвальное окошко. Также выстругали дверь, которая запиралась на замок. Какое наслаждение! Ян сиял от удовольствия и гордился тем, каким триумфом обернулся его план. В качестве завершающего аккорда он вымыл пол и уселся на скамью, чтобы полюбоваться творением рук своих, как вдруг Рэд внезапно сообщил:

– Я собираюсь запереть дверь.

Он сказал это очень веским тоном. Ян вышел. Рэд запер дверь, сунул ключ в карман и обернулся к младшему брату. С холодным и жестоким выражением лица он заявил:

– А теперь держись подальше от моей мастерской. Уж тебе-то здесь точно делать нечего. Она моя. Это мне отец разрешил ее построить.



И в дальнейшем он доказал свои слова делом.

Другой брат, Алнер, был на восемнадцать месяцев младше Яна и примерно такого же роста, но сходство на этом и заканчивалось. Главной целью в жизни Алнера было стать элегантным. Однажды он шокировал мать, вставив в свои детские молитвы совершенно искреннюю просьбу: «Господи, во имя Иисуса молю тебя, сделай меня потрясающим щеголем!»

Тщеславие было его слабостью, а лень – грехом. Ему нравилось что угодно, если для достижения успеха не нужно было прилагать усилий. Алнер хотел стать знаменитым. Он с восторгом предавался мечтам выделиться в чем-либо – не важно, в чем именно, главное – выделиться, но ему даже в голову не приходила мысль потрудиться ради этого. В школе он сразу делался непроходимым тупицей. Он учился на три класса младше Яна и в своем классе числился отстающим. Ян и Алнер каждый день выходили из дома в школу вместе, ибо таковы были правила, установленные отцом; но редко они вместе добирались до места назначения. У них не было ничего общего. Яна переполнял энтузиазм, он был пылким, искренним, энергичным и среди всех братьев выделялся наиболее необузданным и неуправляемым характером. Достаточно было самой малости, чтобы он пришел в ярость, но гроза быстро проходила, и он не менее страстно просил прощения, чем вновь завоевывал друзей. Алнер был ленив и добродушен, обладал хорошим чувством юмора. Его интересы были сосредоточены на площадке для отдыха и развлечений. Увлечение Яна индейцами ему не нравилось. «Индейцы надевают гадкие, изношенные вещи. Фу, какой кошмар!» – презрительно говорил он.

Таковы были старший и младший братья Яна.

Неудивительно, что Ян день ото дня все больше отдалялся от них.

IV. Книга

В недолгой на тот момент жизни Яна произошло самое значительное событие: школьная хрестоматия поведала ему про Вилсона и Одюбона – самого первого и последнего на тот момент американских естествоиспытателей. Яна удивило: почему же в его отечестве не появился свой пророк? Но однажды газеты сообщили, что сие великое событие, которого он так долго ждал, наконец свершилось: вышла книга «Птицы Канады» автора NN, ценой в один доллар.

Никогда раньше деньги не имели для Яна такого огромного значения. О, если бы у него имелся доллар!.. Ян принялся экономить и копить по мелочам. Он начал играть и выигрывать стеклянные бусины. Бусины он менял на гребешки, а гребешки – на перочинные ножики, благо разнообразные игры случались со странной, хотя и неизменной регулярностью. Перочинные ножики, в свою очередь, менялись на кроликов, а те – на мелкие монетки. Он собирал дерево для незнакомых домовладельцев; он копил, копил и берег накопленное. Через несколько месяцев он собрал девяносто центов. Но жестокий рок настиг его на последних десяти центах. Ни у кого не было случайной работы; удача в делах покинула Яна, а стремление заполучить эту книгу сжигало его изнутри. Никому не было дела до него, и знакомые отказывались ссудить ему денег даже под разорительные проценты (два или три цента за каждый одолженный), которые он предлагал, заранее ввергая себя в неприятности. Прежде чем у него появились последние десять центов, прошло шесть недель, и потом из-за этих денег он уже не мог спать с чистой совестью.

Они с Алнером должны были наколоть дров для кухни. Каждый из мальчиков был обязан ежедневно колоть определенное количество дров, а также заниматься другими делами по дому. Ян всегда честно выполнял возложенную на него работу, а вот Алнер всячески отлынивал.

Об Алнере уже гремела печальная слава как о маленьком пижоне. Отцовская бедность, увы, не позволяла ему развернуться и проматывать деньги на одежду – приходилось ограничиваться одним хлопчатобумажным воротничком в неделю. Однако в кармане он всегда держал кусок мела, с помощью которого бережно возвращал воротничку изначальную белизну. Ян же совершенно не беспокоился об одежде, отчего мог иногда выглядеть неопрятно. И вот старший брат, памятуя о слабости Алнера к роскоши, предложил награду: тому, кто в течение месяца будет лучше всех выполнять домашние обязанности, он купит любой шейный платок на выбор победителя стоимостью в целых двадцать пять центов. Первую неделю Алнер и Ян шли вровень, затем Алнер утомился, несмотря на соблазнительную награду. Ноша оказалась неподъемной. Ян продолжал трудиться, как обычно, и в должное время был вознагражден двадцатью пятью центами, предназначенными для покупки шейного платка. Но уже в магазине его внезапно осенило: без всякого сомнения, на хороший шейный платок хватит и пятнадцати центов, а оставшиеся десять принесут ему книгу. Таким образом, последний десятицентовик присоединился к горстке собратьев. Затем, сияя от радости и излучая гордость настоящего капиталиста, Ян отправился в книжный магазин и затребовал там вожделенный томик.

Его трясло от так долго сдерживаемых чувств. Он воображал, как продавец сейчас скажет, что цена возросла до тысячи долларов или что все книги уже проданы. Однако ничего подобного не случилось. Продавец молча развернулся, взял книгу из стопки, замешкался и спросил:

– Обложку зеленую или красную?

– Зеленую, – ответил Ян, все еще не до конца веря в происходящее. Служащий магазина заглянул в книгу, затем завернул ее и сообщил холодным деловым тоном:

– С вас девяносто центов.

У Яна отвисла челюсть. Девяносто центов! Господи! Если б он только был знаком с книготорговцами или с тем, как работают скидки! Шесть недель он запрещал себе посетить эту землю обетованную! Он страдал от недоедания, присвоил деньги брата, пошел на сделку с совестью, и все это для того, чтобы заполучить десять центов – десять центов, в которых, оказывается, не было нужды.

Ян благоговейно читал книгу весь обратный путь. Она не дала ему того, чего он жаждал, но в этом не было его вины. Он сосредоточенно изучал книгу, штудировал ее, любил ее, даже не сомневаясь, что уж теперь-то в его руках оказались ключи от всех чудес и загадок природы. Прошло пять лет, прежде чем он полностью осознал, что это сочинение было худшим из тех видов макулатуры, которую когда-либо подбрасывали неискушенной аудитории. Несмотря на это, в книге имелось и кое-что полезное: во-первых, список наименований птиц, а во-вторых, около тридцати жалких подражаний изображениям птиц от Одюбона и Вилсона.

Вот над какими птицами надругался неведомый художник:


Болотный лунь

Красногрудый дубоносовый кардинал

Ястреб-перепелятник

Рисовый трупиал

Белоголовый орлан

Луговой трупиал

Виргинский филин

Голубая сойка

Полярная сова

Воротничковый рябчик

Красноголовый дятел

Большая голубая цапля

Золотой шилоклювый дятел

Выпь

Деревенская ласточка

Бекас

Козодой жалобный

Американский кроншнеп

Североамериканский козодой

Султанская курица

Опоясанный пегий зимородок

Канадская казарка

Королевский тиранн

Каролинская утка

Североамериканский лесной дрозд-отшельник

Хохлатый крохаль

Кошачий пересмешник

Ушастый баклан

Белобрюхий поползень

Полярная крачка

Американская пищуха

Полярная гагара

Богемский свиристель

Буревестник

Серый сорокопут

Атлантический тупик

Рогатый жаворонок

Атлантический чистик


Впрочем, как бы ужасны ни были изображения птиц, они все-таки содержали информацию и запечатлелись в его воспоминаниях, существенно пополнив его знания о дикой природе.

И конечно, он уже знал тех птиц, которые знакомы любому школьнику: малиновку, синешейку, золотистую щурку, американского чижа, дятла, деревенскую ласточку, крапивника, синицу-гаичку, сизого голубя, колибри, пиви, и список этот постоянно разрастался.

V. Незнакомец без воротничка

О сострадание! Драгоценнейший божий дар человечеству, самые надежные узы, соединяющие людей, самое крепкое связующее звено в дружеских отношениях! На нем одном держатся родственные притязания, лишь оно бережет от разрушения браки. Сострадание – пылающий факел, от которого зажигают свои светильники гении, десятикратно благословленная основа самой возвышенной любви. Оно глубже любви, сильнее ненависти. Сострадание – это самое важное чувство во вселенной, основа всех основ. Если бы Господь даровал человеку все свои дары, кроме этого величайшего, выступающего для иных связующим звеном, – все они потеряли бы смысл и ценность.

Каждый год уже привычное весеннее безумие Яна все усиливалось. И с каждым годом Яну все меньше хотелось противиться этому безумию, и вот однажды, когда ему исполнилось двенадцать лет, в один восхитительный апрельский денек он брел на север, направляясь к маленькой роще в паре миль от города. Его окружали неведомые цветы, в ушах звучали загадочные голоса. Свой голос имелся у каждого дерева и кустарника, а у заполненной водой канавы их было множество, и все они разговаривали с Яном. «Пип-пип-пип», – приветствовали они его и звали подойти посмотреть. Ян вновь и вновь подкрадывался к канаве, замирал и выжидал. Громкий свист звучал метрах в десяти: «Пип-пип-пип!» Но стоило Яну подойти поближе, как свист тут же стихал и начинался снова в другом месте – иногда позади Яна, иногда спереди, но только не рядом. Ян своими руками обшарил маленькую бочажину, поднимал ветви и ворошил листья, но ничего не нашел. Проходивший мимо фермер сказал ему, что это «всего лишь весенний пискун», что бы это ни значило, «тварюшка какая-то в воде».

Под бревном, валявшимся неподалеку, Ян нашел маленькую ящерицу, которая выползла из норы. Поскольку она была здесь единственным живым существом, Ян решил, что «пискун» – это и есть свистящая ящерица. Но откуда именно доносился свист? Как могло статься, что лужи вокруг были полны этих самых «пискунов», играющих с ним в прятки, ускользающих, даже когда он подкрадывался очень осторожно? Голоса замолкали, стоило ему приблизиться, и вновь заводили свою песню, когда он оставлял лужи за спиной. Его присутствие вынуждало их умолкнуть. Ян долго сидел в засаде, наблюдая за лужей, но пока он глядел, никто не подавал голоса. Уразумев наконец, что его избегают, он начал подкрадываться к ужасно шумному прудику, стараясь не показываться на глаза его обитателям. Он подбирался все ближе и ближе, до тех пор, пока не остановился примерно в трех футах от громкого пискуна, который сидел в траве, растущей прямо в пруду. Местоположение пискуна Ян определил с точностью до нескольких дюймов, но все-таки ничего не сумел увидеть. Он чрезвычайно озадачился и как раз ломал над этой загадкой голову, когда внезапно все окрестные пискуны замолкли. Ян вздрогнул, услыхав звук шагов. Обернувшись, он увидел незнакомого мужчину: тот стоял всего в нескольких футах и разглядывал его.

Ян побагровел – незнакомцы всегда были его врагами. Он испытывал к ним естественное отвращение и теперь злобно взглянул на мужчину, словно тот поймал его на горячем.

Незнакомец был средних лет и выглядел странно: одежда его казалась ветхой, а воротничка не было вовсе. На его сутулых плечах красовалась застропленная жестяная коробка, а в руках он держал силки с длинной ручкой. Он выглядел приметно: лицо его избороздили морщины, а борода внушала страх. Черты его, впрочем, свидетельствовали о высоком интеллекте, возможно, даже о некоторой суровости, но серо-голубые глаза смотрели по-доброму.

Голову странника венчала самая обычная, совершенно не подходящая к его внешности шляпа из твердого войлока, и когда он снял эту шляпу, приветствуя порыв приятного ветерка, Ян подумал, что прическа незнакомца напоминает его собственную: растрепанная грива не тронутых парикмахерским искусством волос, падающая на изборожденный морщинами лоб, словно ком спутанных водорослей, выброшенных на прибрежный утес во время шторма.

– Эй, паренек, что это ты там ищешь? – Доброжелательность его тона никоим образом не смягчала сильного шотландского акцента.

Ян все еще негодовал по поводу присутствия постороннего человека, но ответил:

– Ничего я не ищу. Просто хочу узнать, как выглядит свистящая ящерица.

Незнакомец моргнул.

– Лет сорок назад я подкрадывался к пруду, прям вот как ты этим утром. Я все глазел по сторонам и приложил немало трудов, чтобы разгадать загадку весеннего пискуна. Я здесь торчал целыми днями, о да, торчал здесь много дней, и прошло три года, прежде чем я ее разгадал. Буду рад сэкономить тебе время, чтоб ты не искал столько же, сколько я. Если ты не против, так я покажу тебе пискуна.

Незнакомец осторожно просунул руку в листву, свисающую над канавой, и вскорости поймал крохотную лягушку размером меньше дюйма.

– Вот твоя свистящая ящерица. Видишь, не ящерица вовсе, а лягушка. Ученые люди называют ее Hyla pickeringii, а добрые шотландцы ее уважают, потому как у нее на спинке – видишь? – андреевский крест[10]. Понимаешь, те, которые свистят, спрятались в воде и только рыльца выставили, вот их и сложно углядеть. Стоит тебе подойти, как они камнем на дно ныряют. А эту ты забери домой, угости хорошенько, и увидишь, как она горло раздует так, что оно величиной с нее саму сделается, и засвистит что твой паровозный гудок!

Ян оттаял и рассказал о ящерице, которую увидал по дороге.

– Никакая это не ящерица. И не змея. Я здесь таких и не видывал. Это, должно быть, северная двухлинейная саламандра, Spelerpes. Саламандры чуток похожи на лягушку – амфибии, живущие на суше, а ящерица – это та же змея, только с ногами.

Это был божественный свет, просиявший с небес. Все сомнения Яна улетучились. Теперь он тепло смотрел на незнакомца и забросал его вопросами. Он даже рассказал, как добыл Книгу О Птицах. О, как же странник фыркал по поводу «этого никуда не годного мусора»!

Ян поведал о своих трудностях и получил разумные и исчерпывающие ответы. Так, гнездившаяся на земле парочка из черного самца и коричневой самки стала обычными тауи. Неизвестный голос из дальнего леса, выводивший весенним утром чудесную мелодию, которую Ян воспроизвел как «клак-клак-клак», большой серый дятел, скучавший на высоких сухих деревьях и взмывавший с них с золотой вспышкой, прекрасное чучело птицы с красной головой, желтыми крыльями и желтым хвостом, виденное в магазинчике таксидермиста, слились воедино и обрели имя – американский золотистый или золотой шилоклювый дятел. Подвешенное на дереве гнездо оказалось принадлежащим иволге. Неизвестная голубая оса, казавшаяся очень ядовитой, которая приземлилась прямо на грязь и трепетала там крыльями, и странная невидимая сила, сооружавшая на стенах хозяйственных построек глиняные гнезда, полные мертвых изуродованных пауков, представляли собой одно и то же – осу пилюльную, или Pelopæus.

Мимо пролетела черная бабочка, и Ян узнал, что это траурница или, выражаясь научным языком, Vanessa antiopa, и эта конкретная особь, должно быть, пережила спячку, поскольку появилась так рано по весне. А еще – что это прекрасное создание является великолепным завершением эволюции черно-коричневых волосатых гусениц.

Высоко в небесах пролетел сизый голубь, неся большой пук ниток, и Ян услышал рассказ о величественных гнездовьях голубей на далеком юге и о регулярных миграциях этих птиц, вызванных не чем иным, как потребностью в пище. Он слушал о перелетах на север, где эти птицы собирали парусные – или крылатые – орешки со ржавых вязов в Канаде; о миграции в августе на рисовые поля Каролины; о паломничестве голубей в долину Миссисипи, где на берег реки падают буковые орехи и желуди…

О, каким же это утро оказалось наполненным, богатым на события! Казалось, все перевернулось с ног на голову. Пока Ян и незнакомец шли вдоль холма, поросшего соснами, две большие птицы снялись с земли и с шумом пронеслись меж деревьев.

– Это воротничковые рябчики. Фермеры называют их просто рябчиками. Эта парочка живет тут неподалеку. Они прилетают на этот берег за ягодами гаультерии.

И Ян тут же поспешил нарвать и попробовать этих ягод. Он набил карманы ароматными ягодами и прочими съедобными растениями и жевал их по дороге.

Во время пути они услыхали далекую, слабую барабанную дробь.

– Что это? – с тревогой спросил Ян.

Незнакомец прислушался и ответил:

– Ты только что видел эту птицу. Самец рябчика подает знак подруге.

Нечто похожее на воробья из ранних воспоминаний Яна стало чибисом из книг. Певчие птицы, замеченные у ручья, в тот день превратились в американского певчего воробья, личинкоеда-свистуна, бурого короткоклювого дрозда. Красные и белые триллиумы, собачий зуб, клейтония, эпигея ползучая – все они впервые получили имена и стали ему настоящими друзьями, вместо того чтобы оставаться прекрасными, но туманными и вгоняющими в уныние загадками.

Незнакомец тоже подобрел, и его грубоватое лицо сияло: он нашел в Яне родственную душу, терзаемую жаждой познания. Он сам был таким в юности и теперь почитал за честь избавить мальчика от тех страданий, которые ему довелось испытать самому. Его уважение к Яну было неподдельным, а сам Ян впитывал каждое его слово. Ничто из услышанного не было им впоследствии забыто. Он, казалось, попал в страну грез, поскольку постиг наконец величайшее благо на земле – сострадание: всеобъемлющее, разумное, понимающее сострадание.

Это весеннее утро Ян считал впоследствии началом новой эры в своем сознании – не в воспоминаниях, поскольку они относились к прошлому, но именно в сознании, в его настоящем.

И ярче всего, сильнее всего в этой новой эре ощущался даже не суровый странник с мягкими манерами, не новые птицы и растения, но запах гаультерии.

Запах запечатлелся в памяти лучше, чем все остальное, он делал все прошедшее реальным. Индейцы знали о таком воздействии запахов: многие из них в свое время находили запахи, которые вызывали в воображении счастливейшие из моментов жизни, и хранили их в специальной сумке для лекарственных растений. Пригоршня сосновой хвои, грудка мускуса, кусочек еловой смолы были дороги им, поскольку возвращали в мир грез, в наилучшие, самые счастливые воспоминания.

И именно эти верования стали одной из первых мишеней для глупых белых людей, претендующих на то, чтобы просвещать краснокожих дикарей. Белые в своем невежестве объявили знания о запахах полным вздором, в то время как ученые мужи давно постигли эти простые истины.

Ян понятия не имел, что случайно раскрыл секрет индейской сумки с лекарствами. Но впоследствии он часто вызывал в памяти этот чудесный день, используя «лекарство» – эту естественную, простую магию запаха гаультерии.

За то утро Ян узнал и пережил больше, чем смог бы выразить словами, и, может быть, поэтому совершил один из самых глупых поступков в своей жизни, который, вероятно, выставил его в дурном свете перед незнакомцем.

Это случилось уже после полудня. Они слишком задержались: незнакомец рассказывал о разнообразных вещах, которые хранил дома, а затем наконец признался, что должен идти.

– Что ж, пока, паренек. Надеюсь, мы еще увидимся.

Он протянул руку. Ян пылко пожал ее, но в голове его бурлило слишком много мыслей и чувств; вдобавок его неуверенность в себе и застенчивость были слишком сильны, и он не ответил на завуалированное предложение незнакомца. Таким образом, они расстались, не узнав ни имени, ни адреса друг друга.

Ян осознал, какой промах совершил, когда было уже слишком поздно. Он обыскал все окрестные рощи в надежде вновь повстречать незнакомца, но усилия оказались тщетными.

VI. Гленьян

О, какую песню в этом году выводили дикие гуси! И как их трубные голоса заставляли трепетать сердце Яна, задевая там новые потаенные струны, которые дрожали и отзывались в унисон!

И не было на свете птицы благородней, чем прекрасный черношейный лебедь. Он пел не в предчувствии смерти, но во имя жажды жизни, пел песнь о доме и мире, о величии подвигов и охоте в дальних краях, о голоде и пище, о неистовой жажде и воде, что ее утоляет. Это была песнь ветра и полета, песнь проклевывающихся почек и раскалывающихся льдин, песнь о тайнах Арктики и о скрытых тропах. Песнь об огромных черных болотах, низком алом небе и о солнце, что никогда не заходит.

Индеец, заключенный в тюрьму за кражу, стойко переносил тамошнюю скуку всю зиму, но когда весной с черных ночных небес послышался крик гусей, он попытался бежать, был убит и отправился в долгий путь к местам последней охоты.

Кто может ответить, почему стены Иерихона пали от трубного гласа?

Кто может взвесить или измерить власть песни дикой казарки?

О, какую же песню в этом году выводили дикие гуси! Но, позвольте, была ли эта песня новой? Нет, она была старой-престарой, просто Ян слышал ее по-новому. Он наконец научился читать заключенное в ней послание. Он бродил по путям, где не ступала нога человека, столько, сколько ему позволяли обстоятельства. Он стремился на север, всегда на север, уходя вдоль реки прочь из города и еще дальше, отыскивая самые безлюдные пути, избегая случайных встреч. Затем река сворачивала на восток, однако мелкий ручеек впадал в нее с севера. Ян пошел вдоль этого ручья. Лес становился все гуще; затем Ян попал в узкое ущелье, стены которого все сближались, но так и не сомкнулись: в конце обнаружился выход, который привел в небольшую лощину, также заросшую лесом. Канадская тсуга, сосны, березы и вязы гигантских размеров росли там в изобилии и отбрасывали на чистый ручей свои длинные тени. Рыжеватые лианы заполонили все свободное пространство, цвели самые редкие дикие цветы, рыжие белки тараторили на деревьях. Возле ручья в грязи оставили следы еноты и норка, а также другие неведомые обитатели лощины. А на самых верхушках деревьев, скрытые золотыми сумерками полуденного леса, бурые короткоклювые дрозды, пестрые американские дрозды и даже североамериканские лесные дрозды-отшельники выводили свои сладкозвучные торжественные оды.

Ян до сих пор не знал имен и названий всех обитателей этого леса, но чувствовал разлитое здесь волшебство и неведомое очарование. Место выглядело слишком далеким от человеческих поселений и уединенным, скрытым от людских глаз, так что Ян убедил себя в том, что он, несомненно, является его первооткрывателем, что права на обнаружение этой лощины принадлежат ему. Утвердившись в этом мнении, он дал лощине свое имя – Гленьян[11].

Теперь лощина стала центром его вселенной. Он убегал туда при любой удобной возможности, но даже не помыслил рассказать кому-либо о своем открытии. Он жаждал когда-нибудь, в далеком прекрасном будущем, вновь повстречать незнакомца и отвести его туда, а до тех пор страшно боялся, чтобы его секрет не вышел наружу. Это было его маленькое королевство, куда его привели дикие гуси, подобно тому как чайки указали Колумбу дорогу в новый мир. Тут Ян мог править миром. Короче говоря, жизнь в диком лесу всегда была его заветной мечтой.

Ян был достаточно чувствителен, чтобы оплакивать вырубку множества вязов, растущих в городе, когда площадь, где они росли, продали под строительство. Он страдал и испытывал острую печаль, слушая рассказы стариков о том, как прекрасны были водившиеся возле города олени. Но сейчас он получил утешение в своей скорби, поскольку точно знал: существует одно место, где огромные деревья могут беспрепятственно расти, словно в славные былые деньки; где еноты, норки и рябчики вместе живут и процветают. Разумеется, никто, кроме него, не должен был знать об этом месте. Стоит предать секрет огласке – и толпы визитеров осквернят чистоту Гленьяна. Нет уж, решил Ян, пусть лучше эта тайна умрет вместе с ним. Он толком не знал, что означает это выражение; просто вычитал где-то эту фразу, и ему понравилось, как она звучит. Возможно, на смертном одре он и поделится с кем-нибудь своей тайной… Да, это казалось возможным. Ян представлял себе душераздирающую сцену: рыдающих родичей, себя в центре всеобщего внимания; и вот смолкают вопли и горестные стенания, все надеются, что он раскроет главный секрет своей жизни. Восхитительно! Ради такого стоило даже умереть.

Итак, он берег тайну лощины и с каждым днем все больше любил ее. Он смотрел на верхушки огромных толстенных тсуг, на зеленеющие липы, на сплетающиеся над головой кроны лесных орехов и шептал: «Мое, мое!» Или же он мог сидеть, глядя в заводи, образованные прозрачным ручьем, наблюдать, как плавают похожие на стрелы нотрописы, и говорить: «Вы мои, вы все мои! Вам никто не навредит и не заберет вас отсюда!»

Весна спускалась с холмов в зеленую долину. Здесь Ян мог жевать свои бутерброды, закусывая их орехами и ягодами; последние он не любил, но ел, поскольку был дикарем. Он мог часами любовно оглядывать ветви, затеняющие ручей; потом его взгляд устремлялся дальше, к узкому проходу в долину, и все его чувства, помыслы и слова были об одном: «Это мое, мое и только мое».

VII. Хижина

У Яна не было даже самых простых инструментов, но он всерьез задумался о постройке хижины. В целом его нельзя было назвать предприимчивым. Его стремление купить книгу было ему скорее несвойственным, и его природные склонности лежали отнюдь не в области коммерции. Когда о его проделках узнали дома, строгий семейный суд не одобрил тот факт, что он выполнял «работу, недостойную сына джентльмена», и запретил «когда-либо добывать деньги способами, столь несовместимыми с человеческим достоинством», под угрозой строжайших наказаний.

Карманных денег ему не давали, так что за душой у Яна не было ни гроша. Множество парней содержали себя, если у них имелись хороший топор и лопата; но у Яна не было ни того ни другого. Лезвие от старого рубанка, гвоздями прибитое к палке, – вот и весь инструмент, которым он обладал. И все же Ян приступил к работе, возмещая недостаток инструментов упорством и настойчивостью.

Сначала, еще по весне, он отыскал самое тихое место – речную отмель, скрытую густой растительностью. У Яна не было никаких особых резонов прятать хижину, кроме его извечной любви к таинственности. В одной из книг он прочел о том, как «изворотливые разведчики прокладывают себе путь в непролазных джунглях среди ветвей и лиан, а затем строят там удобные жилища, которые никто из непосвященных не в состоянии отыскать». Яну казалось очень естественным сделать хижину абсолютно секретной, наподобие тайной комнаты в волшебном замке. Он воображал себя находчивым разведчиком, который приводит в хижину изумленных товарищей, – хотя, разумеется, у него и в мыслях не было раскрывать свою тайну кому-либо. Порой он мечтал о помощи Рэда – в конце концов, руки у брата были сильными, а инструменты хорошими, – но случай с мастерской стал лишь одним из длинного ряда эпизодов, приучивших Яна не посвящать брата в свои замыслы. Лучше всего тайны хранила мать-земля, так что Ян вооружился своей примитивной лопатой и начал копать яму на речном берегу.

Тяжелая голубая глина очень замедляла работу, но выходные, проведенные за тяжким трудом, принесли результат в виде котлована примерно в семь футов шириной и четыре глубиной.

На этом Ян остановился и приступил к постройке собственно хижины. Требовалось доставить к норе как минимум двадцать пять или тридцать бревен длиной по семь-восемь футов каждое, и Ян задавался вопросом: как срубить их имевшимся в его распоряжении инструментом и приволочь на место? Как бы там ни было, он даже не думал поискать топор получше. Почти неосознанная уверенность в том, что у индейцев и таких орудий труда не было, в достаточной мере поддерживала его, и Ян храбро сражался с трудностями, используя любые подходящие по размеру бревна, которые мог отыскать. И каждое бревно, которое он приносил, немедленно шло в дело. Другие ребята сначала собрали бы все стройматериалы и лишь потом принялись возводить хижину, но не таков был Ян: слишком сильно горело в его груди желание увидеть, как растут стены. Он медленно и с большим трудом собрал достаточно лесоматериала для возведения трех стен, и теперь перед ним встала задача: сделать в хижине дверь. Разумеется, дверной проем нельзя было вырубить в бревнах, как обычно поступали: такая работа требовала куда более качественных инструментов. Тогда Ян снял с фасада все бревна, кроме нижнего, заложил пространство камнями и подпер все деревянными колодами. Это дало ему неожиданный приз в два бревна и помогло укрепить оставшиеся стены.

Теперь хижина выросла примерно до трех футов в высоту. В ней не было двух одинаковых бревен: некоторые оказались чересчур длинными, большинство имело кривизну, а иные наполовину прогнили. Последние Ян использовал по одной простой причине: они оказались единственными, которые он сумел срубить. Он использовал все запасы, которые находились под рукой, и вынужден был обратить свой взгляд на дальние угодья. Сейчас он припомнил одно бревно, которое могло бы подойти, – оно находилось в полумиле отсюда, на тропе, ведущей к дому. Ян всегда употреблял слово «тропа» – он не называл свои пути «дорогами» или «трактами».

Итак, он отправился за бревном. К его величайшему удивлению и радости, бревно оказалось одним из дюжины старых поперечных балок, сделанных из лиственницы. Они были срублены давным-давно и выброшены – их забраковали, или они оказались попросту не нужны. Ян мог перенести лишь одну балку за раз, так что с каждым бревном следовало совершить путешествие в милю, причем балка была ужасно тяжелой и, казалось, давила на плечи даже после того, как эта миля оставалась позади. Чтобы добыть эти двенадцать бревен, Ян проделал путь в двенадцать миль. Работа заняла у него несколько суббот, но он был преисполнен упорного желания доделать хижину. Двенадцать хороших бревен стали ее составными частями, повысив потолок до пяти футов, и еще три бревна осталось на стропила. Их он расположил в форме снежинки, стараясь, чтобы расстояние между ними было одинаковым. Затем Ян покрыл их множеством мелких веток и сучьев, пока не образовался толстый покров, после чего пошел на луг, покрытый буйной зеленой травой, и пару часов срезал ее при помощи ножа. Траву он густо настелил на крышу и укрыл сверху корой вяза, а поверху обмазал все накопанной на берегу глиной, утрамбовал и обрезал лишнее по краям. И наконец он набросал сверху мусора и листьев, так что крыша хижины совершенно затерялась посреди переплетения густых ветвей.

Словом, крыша была доделана, но оставалась открытая дыра в передней стене. Ян испытывал ужас при мысли о поиске новых бревен, а потому разработал очередной план. Сначала он нашел некоторое количество палок примерно шести футов в длину и двух-трех дюймов в толщину. У него не было топора, чтобы обтесать их и сбить вместе, поэтому Ян вырыл пару ям глубиной в фут, по одной у каждого конца бревна, лежащего перед входом, а еще одну пару ям – возле середины этого бревна.

В каждую из этих ям он вертикально вставил пару найденных палок так, чтобы они доставали до свеса карниза, – одну под карниз, а другую снаружи, – и заполнил ямы землей. Затем он отправился на берег ручья и срезал множество длинных ивовых плетей толщиной примерно в полдюйма у основания. Этими плетьми он восьмеркой обмотал верхушки каждой пары столбиков, торчащих в ямах, так чтобы эти столбики стояли ровно.

Ниже по ручью он вырыл яму, в которой намешал из воды и глины некое подобие строительного раствора, а потом при помощи вырезанной из тонкой дощечки лопаточки и этого раствора, который он перетаскивал в старой корзине, выстроил вокруг столбиков стену, закладывая просветы палками и камнями и обмазывая раствором, но не забыв оставить маленькое отверстие для окна и проем побольше – для двери.

Теперь пора было заняться внутренней отделкой. Он набрал в лесу мха и законопатил им дыры в верхней части хижины, а те, что были внизу, заложил камнями и засыпал землей. Теперь хижина была готова, оставалось лишь сделать дверь.

Дверной проем был в четыре фута высотой и в два шириной, поэтому дома Ян пошел в дровяной сарай и изготовил три доски. Каждая из них была длиной в четыре фута и шириной в восемь дюймов, причем у одной доски на каждом конце он оставил небольшой кусок и заострил его: получилась доска чуть более длинная и с шипами по краям. Так как все это он делал дома, у него имелось большое подспорье: пила. Затем, взяв эти доски и еще две покороче, два фута в длину и шесть дюймов в ширину, он улизнул в Гленьян и там, забивая гвозди камнем вместо молотка, приладил их друг к другу, соорудив дверь. В самом нижнем бревне, лежавшем под дверным проемом, он проделал небольшое отверстие, достаточное, чтобы в него вошел один из заостренных концов длинной доски, и такое же отверстие сделал в бревне над дверным проемом. Затем, приподняв карниз, он установил дверь, вернул карниз на место, и дверь наконец повисла.

На некоторых бревнах с внешней стороны стены Ян специально оставил сучки, а внутри хижины набил деревянные гвозди. На них он намотал веревки, которые теперь служили дверными петлями. Затем он взял несколько бревен, набросал на них лапник и сухую траву, и таким образом у него появилась кровать.

Осталось сделать окно. За неимением лучшего материала Ян затянул его куском кисеи, принесенной из дома, но его раздражала ее унылая белизна, и, набрав кварту масляных орехов, дома он улучил момент и прокипятил кисею вместе с этими орехами, пока она не окрасилась в приемлемый желтовато-коричневый цвет.

Напоследок следовало скрыть все следы его деятельности и хорошенько замаскировать хижину среди зарослей и вьющихся стеблей. И наконец, спустя недели труда, его дом в лесной стране был завершен. Имея всего лишь пять футов в высоту, шесть футов в длину и ширину, этот дом был грязен и неудобен, но как же счастлив был Ян!

Именно здесь впервые в жизни он познал особенную радость: в одиночку пройти большую часть пути к великой цели.

VIII. Ян познает лес

В то время Ян все силы бросил на возведение своей хижины, почти позабыв про птиц и диких зверей. Таков уж у него был нрав: он был способен отдаваться лишь одной страсти за раз, зато отдавался ей со всем пылом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Зверь (сборник) (Эрнест Сетон-Томпсон) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я