Девушки с палаткой

Светлана Хорошилова, 2021

Поступившая в больницу молодая пациентка скрывает подробности своего таинственного исчезновения из дома, так как уверена, что ей никто не поверит. Но постовой медсестре Олесе удаётся выяснить кто же напал на девушку, и почему в реанимации лежит её сестра.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Девушки с палаткой предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Обычно при виде машины скорой помощи возникает чувство тревоги, но только не у Олеси — посторонившись, она взобралась на бетонный бордюр и проводила её безразличным взглядом, скорее безмятежным — взглядом абсолютного спокойствия. Красная полоса по белому борту вмиг исчезла за углом семиэтажного строения — это был главный угол на всей территории, туда постоянно шныряли скорые, так как за ним находилось крыльцо приёмного отделения.

Девушке надоело балансировать на одной ноге — она соскочила вниз.

После проливного дождя, который хлестал по асфальту как из ведра всю неделю, в ложбинах скопилось обилие зеркальной дождевой воды. Как бы ни старалась Олеся обходить многочисленные лужи и грязь, перебираясь с бордюра на бордюр, всё равно умудрилась забрызгать облюбованные белые кроссовки — единственную удобную обувь в её и без того скромном гардеробе. Воздух щедро наполнился озоном — давно погода не дарила такой роскоши, изнуряя летней жарой, изводя невыносимой духотой. Хотя духота была ещё вся впереди — влага начала активно испаряться благодаря августовскому солнцу, ярко палящему с самого утра над панорамным горизонтом города. Небо сегодня было чистым, безоблачным.

Первый день после отпуска требовал великих усилий — желание идти на работу напрочь отсутствовало. Олеся выбралась из постели на седьмой трезвон будильника, а до того, почти вслепую, с полузакрытыми глазами, запускала повтор и вновь проваливалась в дремоту. Мучительный подъём откладывался до крайнего предела, чтобы с момента спускания ног на ковёр ей пришлось носиться по всей квартире очертя голову, в спешке собираться, скакать в одном кроссовке к стеллажу, на котором валялись забытые ключи, а затем в финале вальяжно, не торопясь, дефилировать перед окнами родного стационара. Опять её ждали длинные сквозные коридоры, впитавшие в себя многолетние запахи санитарной химии, перебинтованные больные с кружками и тарелками, привычно курсирующие из палаты в столовую, из процедурного на процедуры…

Распорядок не менялся годами. Каким он был ещё при Олесиной матери, сорок лет посвятившей профессии операционной медсестры, таким он остался при Олесе, сидящей на посту в травматологии, или «травме», как часто сокращал название персонал. С тех пор не так уж много изменилось. Разве что окна по всему комплексу поменяли на пластиковые, установили кровати современные на колёсах со скользкими клеёнчатыми матрацами, но достаточно широкие, оснащённые регулятором положения спины.

По пандусу крыльца приёмного отделения закатывали каталку со свежим прибывшим — женщину, так как под простынёй топорщилась грудь, только лица было не разобрать, уж очень оно напоминало кровавое месиво. Набрось на лицо край простыни, и тело сошло бы за труп — в таком случае его переправляли бы в морг, расположенный отдалённо в одноэтажной постройке, но эту женщину везли не туда, а внутрь оживлённого корпуса, прямо в сердце стационара.

— Здорово, Олесюндр! — Водитель скорой чуть не оглушил, проорав Олесе прямо в ухо. Девушка притормозила перед входом, развернулась к нему. — Загорелая ты какая-то… В отпуске что ль была?

— Ага! — Этим кратким «ага» она скорее отмахнулась при болезненном упоминании о скоротечном отпуске, но принялась разглагольствовать на ту же тему: — Были бы наши отпуска месяца по три, как ты считаешь? А то получается: хорошего понемногу?

Подмигнув однобокой улыбкой, водитель выразил ей сочувствие:

— Неохота наверно работать?

— А тебе что, охота?! — В диалог грубо внедрилась фельдшер со скорой. Вид у неё был уставший, лицо недовольное. — Залезай, поехали! Хватит лясы точить!

Скорая тронулась — красная полоса прокатилась по кругу, как на цирковой арене, разворачиваясь вокруг газонного островка с пестрящей клумбой по центру — в тот момент Олесю уже затягивало в корпус вместе с попутными посетителями через беспрерывно открывающиеся стеклянные двери.

Коллеги встретили её с энтузиазмом — работа была приостановлена и не возобновлялась, пока у медиков не закончились те же вопросы по поводу происхождения её бронзового загара. Никто не верил, что получен он был не на морском побережье, а в родовом гнезде на садово-огородной плантации. Пришлось усмирять разыгравшееся воображение коллектива по поводу поездки на золотые пески с несуществующим кавалером, потому как средства ей этого не позволяли, да и спонсировать было некому.

Олеся отправилась в служебное помещение переодеваться в отглаженный и аккуратно сложенный брючный костюм, переобуваться в мягкие, рассчитанные на долгую смену мокасины. Перед этим она оттёрла влажной салфеткой грязные брызги на щиколотках и кроссовках — аккуратность была ей привита с детства.

Рабочий день как всегда начался с беготни по всему корпусу. В отделении травматологии, где она работала седьмой год, начиная с две тысячи одиннадцатого, недавно затеяли плановый ремонт и часть палат раскидали по разным этажам: по две, по три… Даже в отделении гинекологии самую крайнюю по коридору палату заселили побитыми травмированными мужиками, в которую медсёстрам так же приходилось таскать пешком по лестнице врачебные назначения. Постояльцы этой обособленной палаты обрадовались приходу новенькой — хорошенькой, белокурой, с чувством юмора, быстро поставившей всех на место и сразу завоевавшей авторитет. В ход пошли комплименты — Олеся отвечала ни них достойно: в комплиментах она купалась, работая здесь, не терялась и не краснела. Нигде, как в больнице, особенно в палатах, где обитает мужская публика, не получишь столь эффективного роста самооценки.

В ходе беготни её остановила рентген-лаборант. Обрадовавшись, что не придётся далеко ходить, лаборантка всучила ей свежие, запечатлённые на рентгеновской фотобумаге переломы, а заодно не в службу, а в дружбу, попросила занести пару снимков по пути в реанимацию. Лифт работал один, и тот приезжал не резво — его терпеливо дожидались только загипсованные на костылях, да персонал с обременительной техникой: креслами, каталками. Изредка перед лифтами маячили парни в спецодежде с инструментом в руках. Олеся наматывала круги по лестнице, бегала вверх-вниз куда быстрее основной массы, плетущейся размеренным шагом со ступени на ступень и озирающейся по сторонам — не проскочили ли они нужный этаж… Поэтому фигура у неё, особенно за период ремонта, приобрела подточенную форму — стройную, спортивную, и даже калории от маминых пирогов, накопленные за время отпуска, уйдут в этой беготне куда быстрее, чем они вяло сгорали при сборке колорадского жука на родительских грядках.

В отделении реанимации в безлюдном коридоре, где царили спокойствие и тишь, её встретила улыбчивая Саша — медсестра. Олеся знала её с детства: вместе росли в одном дворе, вместе с переменным успехом увлекались одними и теми же спортивными секциями, вместе подавали документы в медицинский колледж. В больницу тоже устраивались вместе по протекции Олесиной матери. Саша тогда согласилась на вакансию в реанимации лишь на время, а застряла похоже навсегда.

— Ну-у-у… смотрю и не пойму — негра что ль к нам занесло, или это Лопухина идёт по коридору?.. — Саша расплылась в безразмерной улыбке и вскинула руки ладонями вверх от удивления.

Сквозь тонкое полотно белого медицинского костюма на ней отчасти просвечивалось нижнее бельё. Руки, на которых не было ничего — ни колец, ни часов, ни покрытия на ногтях, держались уверенно, словом, у неё были достаточно крепкие руки.

— Ах, снимки нам несёшь… А я-то, наивная, подумала, что ты специально решила ко мне заглянуть. — Два отдельных фотолиста, вложенные в истории болезни, перешли в её руки.

— К тебе я лучше зайду в нерабочее время… — сказала Олеся и тут же осеклась. Вытянула шею, уставилась на лежащую в коме молодую, лет девятнадцати, подопечную этого нерадостного отделения, едино связанную с аппаратами — безмолвное тело в многочисленных ссадинах и порезах, недавно обработанное антисептиками, лежало прямо по курсу. Вид у девушки был будто её тащили из-под обломков, вынимали из пожарища, или она вернулась с поля боя, ну в крайнем случае подверглась нападению демонической силы.

Лопухина поинтересовалась:

— А что это с ней?

Сотрудницы больницы повидали всякое: в этих стенах появлялись вновь прибывшие — каждый раз они балансировали между жизнью и смертью, искалеченные внешне, или угасающие изнутри, появлялись и исчезали… Некоторые запоминались надолго — им всегда сопутствовала резонансная история, но травмы их были понятными, объяснимыми в отличие от той, что сейчас наводила ужас одним своим видом.

— Я сама недавно заступила, толком не знаю… — ответила Саша, пожав плечами. — Подождёшь меня здесь? — Сменила она тему. — Угощу тебя яблоками из деревни.

— Давай, только в темпе!

Реанимационная медсестра торопливо удалилась в конец короткого коридора, постукивая зелёными шлёпками из кожзама, ударяя каблучной частью о пятки, — сзади костюм просвечивался вдвойне. Реанимация была отдельным миром, святая святых, спальней стационара, здесь было всё, как в кругу семьи, поэтому персонал и выглядел, как в спальне, одетым по-домашнему… Здесь не сновали больные с тарелками и передачами — гастрономическими изысками от родственников, не вышагивали мастера с перфораторами, перекинутыми через плечо… Возможно здесь кто-то блуждал невидимый — призраки умерших пациентов, но о них никто не говорил, лишь предполагал, что больше всего их в этом, специально отведённом для призрачных скитаний месте.

Олеся снова взглянула на тело, на вид кажущееся бездыханным, выставленное, как на погребальном костре, и у неё мелькнула мысль: может этой девице довелось участвовать в ритуальном обряде и хуже всего то, что ей досталась роль жертвы для заклания… На оголённом плече красовались четыре борозды от длинных ногтей, на скуле явный ожог, от запястья криво тянулись раны, нанесённые таким же кривым предметом, снова ожоги, по форме напоминающие четыре пальца.

Пытаясь понять природу их появления, она старалась прочесть, если это слова, различить сходство с любыми символами. Никогда ей не приходилось видеть ничего подобного за всю многолетнюю практику. Каждый, кто поступал в ту же травматологию особо не удивлял: по кому-то проехалась машина, кто-то улетел с высоты и неудачно приземлился, кому-то просто накостыляли. Но это юное создание подверглось необъяснимому, побывало в эпицентре инопланетной атаки или невесть в каких разборках…

— Что же с тобой случилось… — вырвалось у Олеси вслух.

Со стороны это выглядело как пустое, глупое обращение к бессознательному телу. Жертва заклания молчала. Едва заметно поднималась и опускалась грудная клетка — внутри сохранялась жизнь. Кто знает, может она всё слышит и чувствует, может она намекнёт, даст знак, где кроется ключ к разгадке?..

Внезапно Лопухину обхватили сзади за плечи — кто-то бесшумно подкрался и обнял, чем заставил вздрогнуть от неожиданности. Рентгеновские снимки взлетели вверх, чуть не выпав из рук, при этом они издали звук полёта бумеранга.

— Какие люди и без охраны! — воскликнул грузный усатый врач-реаниматолог, Муромец в плечах и Обеликс в брюшке. Он расплылся в улыбке.

— Здрасте, Пётр Сергеич! — с облегчением выдохнула Лопухина, одновременно успокаивая сердцебиение, держась за грудину одной рукой.

— Что же ты, радость моя, забыла в нашем предбаннике ада? Посмотри какие тут лежат экземпляры, как раз в тему.

На радость Олесе разговор сходу зашёл о поступившей — той самой жертве неслыханного нападения, и завёл его сам специалист. А кто, как не он, должен быть в курсе истории болезни, и как знать — наверняка он давно сделал выводы: что да откуда… Глаза любопытной с рождения Лопухиной сразу загорелись от нетерпения, она вообразила — вот сейчас-то ей всё и откроется.

— Что с ней случилось, Пётр Сергеич?

Тот пожал плечами в точности как Саша — специалисты сами не ведали кого лечат.

— Да шут её знает… Ты дальше под простынёй не видела!

Лопухина сразу ухватилась за появившуюся возможность:

— Покажете?

Реаниматолог издал продолжительные пыхтящие и свистящие вдохи-выдохи, после чего обломал всю затею:

— Шла б ты отсюда, радость моя, от греха-то подальше… — Его увесистая рука снова устроилась на её плече, намекая на выпроваживание: — Кстати, в твоей «травме» сестра её лежит… Говорят, немногим лучше, разве что в сознании.

— Как фамилия?

— Да-а… — Реаниматолог отмахнулся. — Они не родные. Только что следователь приходил вот к этой… — Он злорадно заулыбался, пританцовывая тучным телом и напевая: — А мы его не впустили-и-и…

Закончив плескаться в вверенных ему полномочиях, он снова посерьёзнел и продолжил излагать:

— Тогда он почесал к тебе — сестру допрашивать.

— И сестра такая же? — удивлённо спросила Олеся.

— А я видел?!

Они услышали за спиной знакомое постукивание шлёпок: подруга бережно несла в обеих руках прозрачный пакет, наполненный большими отборными яблоками. Пётр Сергеевич многозначительно уставился на содержимое её рук.

— А-а?! — издал он вопль. — Наши яблоки теперь травматология будет жрать?

У подруги покраснели щёки, она застопорилась — отдавать или нет.

— Да я ещё принесу, Пётр Сергеич… — Саша растерялась.

— Да шучу я, шучу! — Реаниматолог снова расплылся в улыбке.

В стационаре он слыл любителем розыгрышей, в частности неожиданных, на пустом месте, лишь бы вогнать коллег в трепет от очередной его провокации. Массивные ручищи в знак примирения потрясли Сашу за плечи.

— Мне ничего не жалко для таких красивых девушек! — выпалил он. — А если не хватит, своими угощу!

В травматологии в освободившейся палате проводила уборку вечная санитарка — пятидесятилетняя Наина, работающая под слоганом:

«Врачи приходят и уходят, а санитарки остаются!»

Её местонахождение всегда определялось по пронзительному лязгу ручки о металлическое ведро — откидывала она её небрежно, чем часто будила спящих.

Чтобы не сверять дни поступлений больных и даты рождений, и не обходить все палаты подряд, Олеся пошла коротким путём — заглянула к Наине с целью добычи информации: где-то у них в отделении должна проходить лечение недавно поступившая не совсем обычная пациентка, состоянием которой возможно интересовались все, кому не лень…

Санитарка не дала ей даже договорить:

— Одной малолеткой интересуются все, кому не лень… Ходют и ходют, выясняют чего да откуда… Надоели уже! — Ручка с грохотом ударилась о ведро. — Её положили в четырнадцатую.

Наина была в курсе любого события, знала про всех, включая больных, детальные подробности, даже за пределами отделения, так как любила перекинуться словцом с другими санитарками, и за пределами больницы тоже, так как имела массу знакомых, у которых она всегда выступала посредником для подхода к врачам, поэтому была на хорошем счету. Столь высокий авторитет за ней закрепился благодаря огромному стажу работы в одном и том же стационаре. Жалко следователь был не в курсе — к кому здесь надо обращаться в первую очередь.

— Она поступила ещё вчера, — продолжала докладывать санитарка, не отрываясь от дел. — Сначала была напугана, вся в истерике… Теперь вообще молчит, отвернулась, ни с кем не желает разговаривать… Сейчас под капельницей спит лежит. — Не поднимая головы, Наина с усилием тёрла пол, подходила к ведру, отжимала тряпку и снова грубо шлёпала ею о линолеум. — Единственное, чего сказала, пока везли в неотложке: «Помогите сестре». А сестра где-то на речке осталась… Говорят, нашли уже… Правда, без сознания.

Санитарка прервала уборку, вытянула шею из дверного проёма, прищурилась, заговорщицки произнесла:

— Вон он идёт! Журналист!

Молодой мужчина с сумкой через плечо — скорее всего просочившийся в стационар инкогнито, поравнялся с палатой.

— Да спит она! — громко крикнула Наина, обращаясь к нему. — Под капельницей… Нельзя к ней сейчас!

Тот остановился, сообразив, что его разоблачили, резко развернулся и пошёл в обратном направлении. Вечная санитарка была здесь главной, не разрешила — все повиновались.

— Вижу, пока меня не было, у вас тут прямо мексиканские страсти разыгрались… — сказала Олеся, после чего с руками в карманах побрела по коридору. Проходя мимо четырнадцатой она притормозила, затем сделала шаг назад. Поначалу она колебалась, планируя двинуться дальше, но дверь была заманчиво приоткрыта, тогда она бесшумно туда проскользнула.

В двухместной палате царила тишь в отличие от остальных многолюдных палат-муравейников. На данный момент пациентка обитала в ней одна — под одеялом угадывались очертания загипсованного плеча. Видно было, что повёрнута она лицом к стене, на голову был накинут край одеяла. Капельница израсходовалась где-то наполовину — Олеся её проконтролировала, наклонилась над больной, замерла… Эффекта от зрелища, такого же, как в реанимации, не произошло — неродная сестра скучно сопела, выставив напоказ спину. Медсестра так же осторожно прикрыла за собой дверь и лицом к лицу столкнулась с заведующим отделением в сопровождении подтянутого седовласого мужчины с папкой в руках.

— Идите занимайтесь своей работой, Лопухина! — прошипел заведующий.

Олеся втянула голову в плечи, взяв курс на пост, по ходу наблюдая, как эти двое представительно вплывают в четырнадцатую палату. Наина по-шпионски выглянула из туалета, так же следя за ними — на весь коридор было слышно, как изо всех сил хлещет вода, наполняя ведро.

За время рабочего дня Олеся выяснила, что двадцатидвухлетнюю Татьяну Маркус привезли с перелом ключицы, многочисленными вывихами, ссадинами, незначительными ожогами после двухмесячных поисков. Сёстры пропали ещё в июне. Под подозрение сразу попал отец-алкоголик — его до сих пор содержали в следственном изоляторе. Старшую, Татьяну Маркус, обнаружили в шоковом состоянии, когда она выползала к загородной трассе, идущей вдоль леса, где её и подобрали случайно проезжающие мимо люди. Позднее в реанимацию в бессознательном состоянии была доставлена вторая девушка по имени Марьяна.

Юная пациентка отрешённо изучала потолок, когда в палату вошла светловолосая тридцатилетняя медсестра в голубом костюме со стеклянным флаконом в руках, на дне которого пестрила смесь таблеток и капсул. Торчащая из горлышка картонная полоска гласила: «Маркус».

— Тебя ведь Таней зовут? — Олеся поставила флакон на тумбочку. — Все эти таблетки прими прямо сейчас.

Девушка насупилась, она внимательно следила за перемещением медсестры, двигая только зрачками.

— Почему ты не хочешь общаться со следователем?

Медсестра уходить не торопилась, руки нырнули в карманы — она наклонила голову на бок, наблюдая за реакцией травмированной. Может она и лезла не в своё дело, но считала, что это дело общественное — наказать виновных. Маркус не удосужилась ответить ни на один вопрос. Когда Олеся сделала попытку снова открыть рот, девушка психованно отвернулась к стене, привычно натянув одеяло на спину. Медсестре ничего не оставалось, как направиться к выходу, но в дверях она задержалась…

— Видела твою сестру… — сказала Лопухина.

Маркус внезапно обернулась. Олеся сообразила, что нашла рычаг воздействия и сделала вид, что продолжает удаляться.

— Как она? — Чудо произошло — единственная пациентка четырнадцатой палаты заговорила нормальной человеческой речью впервые за время пребывания на больничной койке. — Мне никто про сестру ничего не рассказывает… Все только вопросы задают!

Лопухина вернулась назад.

— Врачи говорят: выкарабкается, молодой организм, — попыталась утешить она.

На самом деле Олеся врала, потому что понятия не имела — как она. Сотрудники реанимации говорили о чём угодно: о яблоках, о загаре, о предбаннике ада, но только не о состоянии несчастной и не о дальнейших прогнозах.

На секунду она задержалась в ожидании ответной реакции, но видя, как Маркус недовольно раздувает ноздри, развернулась и исчезла за дверью.

Контакт с этой девочкой был установлен, главное, не суетиться вокруг неё. Против сестёр было совершено преступление и до сих пор не установлено — кто же виновник. Сёстры молчали: одна в связи с тем, что пребывала в бессознательном состоянии, другая не хотела ни с кем сотрудничать. Отец обратился с заявлением об их исчезновении спустя две недели, как будто это было в порядке вещей, что дочери внезапно исчезли из частного дома без вещей, без денег, без телефонов… Он мялся и не настаивал на розыске: не кричал, не поторапливал… И заявление писал будто для галочки: ну, когда у вас появится время, между делом поищите, а то дочки куда-то запропастились, не понятно только куда…

Учитывая показания соседей и характеристику одинокого родителя-алкоголика его же первым и забрали. Отец запутал всё следствие: на одном допросе он кричал, что не имеет к этому ни малейшего отношения, а на следующем рыдал, сокрушался и твердил, что в этом его вина.

Фотографии девочек силами волонтёров были развешаны по всему городу, но только обе как в воду канули. Не объявился ни один адекватный свидетель, не считая мнительных жителей с воспалённым воображением, которым всякое мерещится. И только по прошествии двух месяцев в службу спасения позвонила пара, проезжающая мимо лесного массива, находящегося на достаточно приличном расстоянии от места проживания сестёр, и сообщила, что на обочине они подобрали измождённую, голодную девушку в оборванном тряпье. Та находилась в состоянии сильного возбуждения и всё показывала в сторону леса, дескать, в густой чаще осталась её сестра.

Вечером Олеся принесла в четырнадцатую палату два наполненных шприца. Пациентка покорно повернулась и дала сделать инъекции не устраивая протестов. По подушке были разбросаны её спутанные каштановые волосы, видимо до сих пор не вычесанные как подобает.

— Вы мою сестру и вправду видели? — Татьяна проговорила в стену, придерживая здоровой рукой спиртовую салфетку.

— Да, видела. У меня подруга работает в реанимации.

Лопухина вставила иглу обратно в колпачок. Пациентка морщилась под воздействием боли в ягодичной области, массировала двумя пальцами место укола.

— А вы не могли бы, когда у вас будет время, осведомляться о её состоянии?

Медсестра присела на свободную кровать.

— Могла бы.

Свободные минуты у Лопухиной выпадали не часто, если только в ночное время, однако, посредничество между двумя участницами местного кипиша, чьи лица красовались на каждом столбе, давало возможность быть в курсе интересного происшествия ближе, чем кто-либо. Никому из журналистов не представился такой уникальный шанс — они могли об этом только мечтать. Больная развернулась к ней лицом и поблагодарила:

— Спасибо вам за содействие!

Постовая не спешила уходить. Она смотрела на пациентку голубыми глазами, изучая расцарапанные руки, многочисленные гематомы и синяки на открытых частях её тела. На первый взгляд пациентка казалась обычной, каких здесь целое отделение, но Олеся чувствовала интуитивно, взглядом эксперта: что-то здесь не то…

— Вас с сестрой втянули в секту?

Татьяна сверкнула белками, контрастирующими с загорелым лицом и отвела глаза в сторону.

— Да вы всё равно не поверите…

Олеся пожала плечами.

— Ну почему мне тебе не верить? Сейчас на каждом шагу через интернет вовлекают молодёжь во всякие сомнительные движения…

— Это не секта, — с уверенностью перебила её Татьяна.

— Так кто же тогда? Маньяк?

— Хуже!

Собеседница растерялась в предположениях. Она перебирала в голове многочисленные варианты и единственное, чем смогла дополнить:

— Отец?

— Да что вы все привязались к этому отцу?! — взорвалась с пол оборота Маркус.

Её неожиданная реакция тут же преобразовалась в молчание.

— На самом деле мне он отчим, это сестре отец, — спокойно продолжила она. — Отчим тут ни при чём! Да! Он дурак и алкан! Руки распускает… Любит учить нас жизни, напьётся и гоняет… ремнём грозится выдрать… А когда трезвый, он душка. Начинает вину замаливать, шоколадки нам покупать… Мы с сестрой ему всё простили. — Пациентка нервозно приняла полусидящее положение, губы надулись, здоровую руку она по-хозяйски подсунула под другую, загипсованную. — Следователь, когда пришёл в самый первый раз… я попросила, чтобы отчима отпустили, а он начал меня убеждать в обратном, уговаривать, чтобы я его не покрывала… Я психанула и сказала, что больше вообще ничего не скажу!

— Вот поэтому и не отпускают. Ты же не говоришь, кто вас так покалечил на самом деле.

Лопухина притихла, наблюдая, как девушка нервно обкусывает губы.

— Не говорю, потому что никто не поверит.

Маркус взялась за кожу на околоногтевых валиках, та была изрядно огрубевшей и с трудом поддавалась зубам.

— А если я́ поверю?

Татьяна резко прервала своё занятие.

— Вы? — Она взглянула на медсестру скептически. — Сомневаюсь…

— Я отличаю по лицу, когда врут. У нас в стационаре говорят, что мне врать бесполезно, я чувствую враньё за километр.

Девушка сначала поколебалась, а затем демонстративно выставила вперёд своё круглое лицо, чтобы собеседница видела его лучше.

— Ну тогда смотрите! Буду я сейчас врать?

Она глубоко вдохнула и понесла полную околесицу:

— Это всё тварь в лесу, ведьма, понимаете? Нечисть, злой дух, старая карга! Это она на нас набросилась! Знаете, какая она страшная? — Маркус выпучила глаза. — Да она земли практически не касалась! А на ногах у неё какие-то скобы из металла — я таких никогда не видела. И они нисколько не мешали ей быстро передвигаться. За руку схватит — словно ожог… Вот смотрите! — Татьяна выставила вперёд запястье. — И голос… У неё такой голос, как испорченная звукозапись в другом диапазоне… Она смотрела мне прямо в глаза и говорила басом: «Таня-а-а… что ты здесь делае-ешь?» А потом погналась за сестрой, схватила её пятернёй с длинными скрюченными ногтями за волосы, кричит: «Марья-ана-а… почему ты убега-а-ешь? Я заберу тебя с собо-о-ой…» Она и имена наши откуда-то знает! Всё про нас знает и про отца тоже! Она — настоящий ужас, такой не придумаешь, просто нечто!

У Олеси отвисла челюсть, она смотрела растерянно, не зная, как теперь выпутываться.

— Вы же сами сказали, что отличаете! Врала я сейчас?! — Татьяна настойчиво моргала карими, немного вылупленными глазищами. С таким выражением лица она походила на ребёнка детсадовского возраста, сообщившего взрослым о реальном существовании Бабы-Яги.

В дверь нерешительно постучали — не дождавшись ответа, слегка приоткрыли. В образовавшемся проёме показался длинный нос, а затем загипсованная рука больного Пилипенко. Как оказалось, постовая медсестра срочно потребовалась в одиннадцатую палату. Медсестра уставилась на больного долго соображая — кто понадобился, куда…

— Мы с тобой после договорим, — запинаясь произнесла она и скрылась вслед за Пилипенко, прихватив использованные шприцы.

Таня откинулась на подушку. Потолочный свет казался слишком ярким и режущим глаза — тогда она вытянула подушку из-под себя и закинула на лицо, накрыв ею лоб и веки.

Когда отделение отходило ко сну, Лопухина заглянула. Девушка спала, открыв рот, по-прежнему с подушкой на верхней части лица и издавала посапывающие звуки. Медсестра погасила свет, после чего направилась по коридору в сторону стеклянного поста. Этот разговор не давал ей покоя всю оставшуюся ночную смену.

Утром, когда больница снова превратилась в миниатюрную модель мегаполиса, Лопухина перед уходом заметила ковыляющую в туалет Татьяну. Её волосы, наспех приглаженные рукой в отсутствии расчёски, небрежно топорщились, одета она была в больничный цветной халат. Черепашьим темпом спина с зелёными ромашками и синими стебельками завернула в дверной проём больничного санузла.

По возвращении домой Олесю терзал вопрос: сколько всего может произойти за пару выходных в её отсутствие… Злой дух, о котором обмолвилась девушка мог стать результатом галлюцинаций, что тоже не вызывало облегчения. Подобные симптомы появляются в результате шизофрении или использования галлюциногенов: таблеток, травы, грибов, сорванных в лесу. Ведьма могла быть как абсолютно несуществующим явлением, так и искажённой формой живого человека, например, кого-то из друзей. Досадно, что вторая участница событий пока не могла ничего рассказать — Олеся с удовольствием послушала бы её версию и поставила бы предположительный диагноз. Всё стало бы на свои места, так как одинаковых галлюцинаций у разных людей не бывает.

В следующую смену от двери до двери с грязным постельным бельём сновала Наина. Лопухина остановилась рядом с ней, заправляя волосы под колпак.

— Ну что, Наина Филипповна, какие дела в четырнадцатой палате?

Та мимолётно бросила суровый взгляд, грубо ворочая подушкой. Натянув на неё свежую наволочку, Наина взяла в охапку грязное скомканное бельё и двинулась по коридору, спокойно отчитываясь на ходу:

— Да истерика у неё была ночью. Кричала, вскакивала, порезалась о разбитую тарелку… Я осколки из-под кровати с утра выметала.

В соседнем крыле пронзительно издал «пулемётную очередь» перфоратор, к нему присоединился другой: ремонтники активно взялись за прерванную работу.

— Вот тебе и порезы на теле… — пробурчала Олеся под бесящие звуки и равнодушно прошла мимо четырнадцатой.

После врачебного обхода она понесла туда назначения. Маркус лежала отрешённо, на её теле добавились новые пластыри — на здоровой руке.

— Скоро на тебе живого места не останется. Буянишь?

Олеся высыпала таблетки на пустую поверхность тумбочки, сразу убирая флакон из стекла в карман от греха подальше. Больная сопроводила её действия взглядом, полным разочарования, и когда та застыла в ожидании ответа, самодовольно произнесла:

— Я же вам говорила — не поверите! — На последнем слове она сделала акцент, проговаривая его по слогам.

Медсестра нависла прямо над ней, всем видом давая понять, что пора бы им начать откровенный диалог, считая, что кроме неё самой из этой малолетки, склонной к острым ощущениям, никто правду не выбьет.

— Кто тебе нанёс повреждения, с которыми ты прибыла сюда?

Маркус надула щёки и покосилась исподлобья.

— Вам я могу сказать…

Больная о чём-то подумала, затем спохватилась и пригрозила:

— Но, если вы кому расскажете, я отрекусь от своих слов!

— Ну и?

Татьяна натянула повыше одеяло и как всегда по-деловому скрестила покалеченные руки на груди.

— Это сотворила Марьяна, моя сводная сестра. Она меня била. Но она не хотела этого делать, ею управляла старая ведьма. — Пациентка смотрела в упор, не моргая, не оставляя сомнений, что говорит она сейчас чистейшую правду, или в таковую безоговорочно верит. — Та старуха её заставила меня привязать и глумиться надо мной. Только я вас предупредила — кому расскажете, я всё буду отрицать.

— М-да, девочки-и… — Лопухина собралась на выход. — Чем вы только не занимаетесь, в какие опасные игры вы только не играете… А результат налицо. Значит Марьяну до полусмерти изуродовала ты?

Девушка вздрогнула и замерла, вытаращив глаза. Её испуганная гримаса начала переходить в состояние возмущения.

— Да я её пальцем не трогала!

— А кто тогда?

— Я же говорю — ведьма!

Медсестра, засунув руки в карманы, сделала несколько шагов обратно к кровати. В её лице угадывалась ирония.

— Значит, получается… тебя — Марьяна, Марьяну — ведьма. Так?

— Именно!

— Ладно. — Олеся снова нависла над больной. — Кто с вами был третий? Скажи честно.

— Карга! — ни на минуту не задумываясь, ответила Маркус.

— Ясно.

Медсестра развернулась на каблуках по кругу и демонстративно пошла к двери. Татьяна не стала её задерживать, пытаясь принять решение: уж не вернуться ли ей снова к обету молчания…

В часы посещений перед постовым «аквариумом» возник худой долговязый мужик в клетчатой рубашке, застёгнутой до последней пуговицы, с большими накладными карманами на груди. Из левого кармана топорщился сложенный в несколько раз документ; мужчина выглядел обеспокоенно, шея его была изогнута с выдающимся вперёд подбородком, спина сутула — так он напоминал болотную птицу, либо вопросительный знак.

— Извините, — заговорил он виновато, — в какой палате лежит Маркус Татьяна?

Олеся уставилась на него оценивающе: в этой старомодной клетчатой рубашке он выглядел, словно червяк, выбравшийся на поверхность, и ему не надо было представляться — отчим и отец, звезда городских сплетен, незаслуженный заключённый — только он мог иметь подобный вид, только он мог смотреть по сторонам взглядом побитой собаки.

— Мар-кус… — попытался повторить он более чётко.

— Я поняла вас.

Медсестра вышла к нему навстречу.

Перед ней стоял явно хронический алкоголик, находящийся в стадии ремиссии, и хотя она понимала без особого труда, что в больницу прибыл один из главных персонажей этой загадочной истории, но удивлялась — зачем. В руке он трогательно сжимал сияющий новизной пакет, в котором просвечивались фрукты.

— Что вы там принесли? Ей можно не всё подряд.

Мужчина распахнул перед ней пакет. За фруктами виднелась палка копчёной колбасы.

— Колбасу забирайте — ей сейчас нельзя никакие копчёности. А там что?

Отчим с хрустом вытянул блестящую упаковку.

— Чипсы — она их любит, — пояснил он виновато.

— Чипсы тоже забирайте. А что там на дне?

— Чупа Чупс.

Мужчина полез рукой на самое дно, чтобы продемонстрировать эксклюзив, который он принёс.

— Забирайте! — Олеся не стала дожидаться, пока он его выловит со дна пакета, потом передумала: — Хотя нет… оставьте. Отнесите бананы, йогурт и этот ваш… Чупа Чупс.

Мужчина захлопнул пакет, войдя в стадию боевой готовности — сейчас его предъявят избитой падчерице.

Олеся сопроводила его до четырнадцатой, чего она не делала никогда в отношении родственников других больных. Когда он исчез за дверью, её начал распирать интерес. Хотелось найти причину, кинуть во флакон дополнительную дозу безобидного лекарства, чтобы был повод войти в палату… Но Татьяна за прошедшие дни освоилась и уже знала — когда и что ей приносят. Этот визит вызвал бы подозрение.

Через определённое время отчим вышел из палаты расстроенный, со слезящимися глазами, произнёс, проходя мимо поста: «До свидания!» и покинул отделение. Лопухина после того, как он скрылся за углом, тут же позабыла про завал работы и юркнула в четырнадцатую.

Маркус в это время с удовольствием наворачивала банан.

— Ко мне отшим прыходыл, — выпалила она сразу с набитым ртом, не будучи в курсе, что Олеся давно срисовала его вдоль и поперёк. Все мысли медсестры были только и заняты его приходом.

— Выпустили? — Лопухина брякнула наобум, лишь бы что-то вставить и не показывать столь явного интереса.

— Ну да… Он же не виновен. — Татьяна отбросила кожуру на тарелку, взялась распечатывать Чупа Чупс, настроение у неё было приподнятое. — Он уже полтора месяца не пьёт, исправляется… Хоть какая-то польза от нашего побега. Наказание не прошло даром.

Медсестра опустилась на соседнюю кровать.

— Про что ты?

Маркус откинулась на подушку с торчащей из уголка рта белой пластиковой палкой, издала громкий выдох.

— Из всех, с кем я общалась, только вы малость верите моим словам… — сказала пациентка. — По вашему лицу это видно. Сомнения, поиск истины… А все остальные — противные, занудные, зацикленные сухари! Нашли козла отпущения, отчима, и стоят на своём. — Карамель громко загромыхала в зубах. — Говорят мне: «Он вас запугал? Не бойся… Мы его посадим. Он вам больше ничего не сделает. Ты только заявление на него накатай».

Резкий порыв ветра задёргал приоткрытой оконной рамой. Олеся подошла к окну, наглухо закрыла его и окинула взглядом ненастную обстановку на улице: быстро набежали тучи, небо почернело, ветер подбрасывал всё, что попадалось ему на пути, взвинчивал клубы пыли вперемешку с опавшими листьями. Вероятно, снова надвигались ливневые дожди.

— Ну а как же было на самом деле? — спросила Олеся, присев на край соседней кровати.

Пациентка перевела взгляд с потолка на медсестру и перестала громыхать карамелью. Вытащив её изо рта за конец трубочки рукой, залепленной лейкопластырями, она облизала губы, произнесла с виноватым видом, опустив глаза:

— Это отчиму надо на нас с Марьянкой заявление катать… Мы его подставили, понимаете? — Карие радужки вновь уставились на Олесю. — Мы организовали побег специально с таким расчётом — не взяли телефонов, одежду не тронули, постель оставили не заправленной… В общем так, чтобы все подумали, будто бы он нас укокошил.

Дверь распахнулась. Наина вошла задом, подтаскивая за собой наполненное водой ведро и швабру. Диалогу суждено было прерваться. Олеся сразу молча вышла, чтобы у санитарки не возникало предположений, что постовая медсестра вместо выполнения своих обязанностей часто засиживается в палате под номером «14».

Вечером, перед отходом отделения ко сну Олеся занималась бумажной, рукописной и канцелярской деятельностью: что-то подклеивала, нарезала, что-то записывала, подписывала, вкладывала, а заодно прислушивалась к беседе женщин-коллег с выздоравливающим больным Смирновым. Разговор с Маркус не давал покоя, что-то было не так. Несмотря на несуразные объяснения, чувствовалось: жертва, попавшая в переплёт событий, не врёт и не повторяет чужой текст под чью-то дудку.

За всё время пребывания в стационаре Маркус ни с кем не вошла в контакт, а с ней, с Олесей, разговаривает охотно, делает откровенные признания, хоть и бредовые…

Смирнов, общительный мужчина в рассвете лет, облокотился о стойку поста, словно о стойку бара, он пытался привлечь внимание обаятельных работниц травматологии. По всей видимости в мужской палате его красноречие не производило должного эффекта перед сонной лежачей аудиторией — битыми мотоциклистами и другими участниками ДТП.

Олеся оторвалась от писанины, с улыбкой наблюдая за коллективом. Раздался взрыв хохота. К смеющемуся коллективу приковылял ещё кто-то загипсованный. Олеся ушла в раздумья, но улыбка на лице так и осталась. Казалось, что она сейчас принимает участие в обсуждении, но на самом деле она анализировала произошедшее с юными сёстрами, витала в собственных мыслях, не выдавая ничем оторванность от коллектива.

…Старая ведьма бродит по лесу и стращает девочек: нападает на них, доводит до реанимации — Олеся задумчиво почесала карандашом переносицу. Вряд ли они признаются, что накануне принимали. Обычные глюки от психотропов, ничего удивительного тут нет. Надо выяснять и это кажется очевидным по характеру повреждений — с ними был кто-то третий. Может их собралась целая компания — устроили вакханалию, затем обкурились, передрались, а результат налицо. Олеся перевела взгляд: в стороне, с серьёзным выражением, подперев спиной стену, стояла Маркус. Безделье и одинокое пребывание в палате вынудило её прибиться к группе людей. Татьяна слушала о чём они говорят, хоть и без явного интереса. Заметив, что на неё пристально смотрят, она развернулась и поковыляла на свою койку.

Когда больные разбрелись по палатам, и свет постепенно начал в них затухать, Маркус прошла мимо поста, затем обратно. По прошествии часа Олеся заметила её вновь. Когда та возвращалась обратно, медсестра не выдержала.

— Не спится? — спросила она. Та в ответ отозвалась невнятно, но сразу остановилась. — Шоколадку хочешь? — Олеся отломила несколько квадратов и протянула, сама при этом уже смаковала.

Ей стало жаль девчонку, которая до сих пор ходила в больничной одежде, ела из больничной посуды и довольствовалась тремя бананами с одной карамелькой на палке.

Угощению Татьяна обрадовалась, сделав одобрительный кивок. Медсестра предложила присесть.

— Мы с сестрой каждый вечер пьём чай с молоком вприкуску с шоколадом, — произнесла Татьяна, попробовав маленький кусок. — Не знаете — как она сейчас?

Медсестра неуверенно отреагировала пожиманием плеч.

— Пока без изменений. Ты не волнуйся, я первая узнаю, когда она придёт в себя. У меня свой человечек работает в реанимации, так что… сразу известит.

Маркус немного оттаяла, после чего залюбовалась красочным календарём.

— Я была ещё мелкой, когда моя мама вышла замуж за вдовца. — Сейчас Татьяна говорила как взрослая, детские гримасы и интонация девочки-глупышки сразу куда-то исчезли. — И у этого вдовца была маленькая дочка, мы с ней оказались почти ровесницы. Мы с Марьянкой быстро спелись — это было скорее рождение нашего с ней союза, а не бессмысленного брака матери с отчимом. Иногда бывает такое ощущение, что мы с ней самые настоящие кровные сёстры, а никак не сводные…

Голоса, доносившиеся из палат, стихли совсем — больница погрузилась в повальный сон. За окном продолжали светиться сотни окон многоэтажек — город не придерживался правил больничного распорядка.

— Но после шести лет брака, — продолжала Маркус, — мама заболела и умерла. — У неё выступили слёзы. — Меня хотели родственники к себе забрать, да только я упёрлась, что мы с Марьянкой ни при каких обстоятельствах не расстанемся. — Чем больше она улавливала интерес в глазах Олеси, тем больше ей хотелось рассказать. — Меня даже силой пытались увезти к двоюродной тётке, которую я толком не знаю, а я убежала и неделю в сарае просидела в нашем потайном месте — Марьянка втихаря еду мне таскала. А остальные тогда просто чокнулись с моим розыском — так же листовки по городу висели.

Звезда заборных листовок оказалась интересной рассказчицей, и Олеся совершенно забыла про желание прикорнуть на кушетке в сестринской, сейчас её больше всего волновала исповедь пациентки, которая говорила и говорила без умолку.

— А дальше… Дальше сестра не выдержала и проговорилась отцу — вот с того момента он вроде активизировался, начал бороться за меня, чтоб я с ними осталась жить, доченькой называл, плакал. И родственники отвязались. От нас все отвязались, потому что отчима в округе прозвали «роковым вдовцом». Про него такие легенды ходили… И что он жён своих на тот свет отправил… И вообще, если кто пропадал где-нибудь на другом конце города, сразу на него пальцем показывали, за спиной у него шептались — людям ведь надо языки почесать.

Тот червяк в старомодной рубашке, подумала Олеся, оказывается роковой мужик, центральная фигура главных сплетен на районе. Кто бы мог подумать…

— Марьянка из-за этих сплетен сильно переживала, — рассказывала Маркус. — Это я общительная, а Марьянка… она у нас такая… замкнутая при чужих, общается с узким кругом. Думаю, в этом вина злых языков — она сильно по этому поводу комплексовала. Зато знаете, как она хорошо рисует, ну там мультяшки всякие… Она строит из себя такую взрослую, а на самом деле ещё дитё…

Кто бы говорил, подумала Олеся, если это дитё сейчас ту, другую, дитём называет, то страшно представить какое дитё лежит в реанимации…

— После смерти моей матери, — продолжала Татьяна, — отчим всё чаще стал приходить домой под шафе и с каждым разом по нарастающей. Заходил в коридор, уже с порога начинал корячиться… Видит: мы не спим, запрётся к нам и давай нас жизни учить. Мы с Марьянкой мечтали, чтобы он возвращался как можно позднее, когда мы улеглись, чтобы не видеть его пьяной рожи, и чтобы он к нам не вламывался каждый раз. Трезвый вроде человек человеком: на собрания родительские ходит, вникает что к чему, и задачу по математике решит за нас… Ну короче, нормальный, когда трезвый. А вот напьётся… Всё! Разбегайтесь кто куда… Начал гонять нас за беспорядок, за двойки, за его неудавшуюся жизнь… А мы-то в чём виноваты? С какой стати он выставил нас причиной всех его бед, заставил за всё отдуваться? Мы-то тут причём?

— Успокойся, Таня, вы ни в чём не виноваты, — поддержала Олеся.

— Ну вот… А он начал за нами с ремнём гонять… Один раз ножницами в меня запулил. Знаете, как было больно? У меня потом такой синячище проявился возле глаза. И Марьянку дубасил — совсем с катушек слетел. Короче, надоело нам. Решили мы его как следует проучить.

— Я уже догадываюсь, что было дальше… — вставила Олеся. — И чья была идея?

Маркус мысленно перенеслась в июньский вечер, такой же, как этот, полный таинственности и неопределённости. Отчим завалился спать в старой бане, разумеется, в состоянии полной прострации, как раз перед этим произошло очередное рукоприкладство с полётом тяжёлого табурета, расколовшегося в момент приземления на части. По пути табурет зацепил Марьянину бровь. Назавтра у сестёр намечалось участие в грандиозной вечеринке, к которой они тщательно готовились почти полгода, но с таким синяком на лице Марьяна идти отказывалась.

— Может за сутки спадёт? Давай тональником попробуем замазать! — Таня сочувствовала и кружилась вокруг неё, успокаивала, обнадёживала, но любое прикосновение к синяку вызывало у сестры жгучую боль, тональник не спасал, и Марьяна расплакалась.

— Ненавижу его! Надоело это терпеть! Он не только роковой вдовец, но ещё и роковой отец! Было бы куда свалить, я давно бы свалила!

Марьяна кричала навзрыд, и сестра, слушая её с опущенными промеж колен руками понимала, что права она на все сто. Только сваливать было некуда, сколько не вой… То были крики от безысходности. Боль, вызываемая гематомой над глазом, казалась ничтожной в сравнении с болью в душе.

Марьяна смолкла, напряглась, гоняя извилину… Опухшее лицо на чём-то сосредоточилось — в данный момент она активно шевелила мозгами, рождался какой-то план.

— Ты случайно не помнишь Илью? Того, у которого предки уехали за рубеж… — В этих словах не было преступления, но Татьяна смекнула не сразу: почему сестра обратилась к ней еле слышно, да ещё наклонилась как можно ближе, бросая тревожный взгляд?

В обзор Марьяны попала открытая форточка — девушка не поленилась встать, чтобы её прикрыть, задёрнула шторы. Назревала приватная беседа без ненужных свидетелей и случайных слушателей. Маркус молча следила за её перемещением, пытаясь понять: к чему такая смена настроя, что с ней произошло? Марьяна прислушалась, затаив дыхание: на улице стояла тишь — во дворе ни единого звука, от бани тоже не доносилось ни шороха, ни бряцанья дверной защёлки — одни собаки, ленивый лай которых навеяло ветром издалека.

— Илья… Какой Илья? С которым вы в «Контакте» познакомились? — Татьяна наконец сообразила.

Сестра уставилась в телефон, поводила, пролистала, после чего выставила перед ней экран с изображением благополучного парня на фоне пылающего костра.

— Недавно мы с ним пересеклись в гипермаркете, в том, огромном, что на проспекте Мира… — Она продолжала вводить в курс дела тем же полушёпотом, будто делилась секретной информацией. — В кафе посидели, короче, я призналась ему, как мы на самом деле живём… — Во время разговора она непринуждённо перелистывала многочисленные снимки с его страницы: закаты, рассветы, горы, водопады… — Он предложил мне одну идею… — Девушка отложила телефон на стол. — Как можно отца нашего проучить.

— Я вся во внимании, — сказала Маркус.

Пришло смс — обе вздрогнули от неожиданности, новый сигнал у Марьяны стоял дерзкий — хлопок, короткий и настораживающий.

— Фигня… — отмахнулась от смс Марьяна, затем продолжила делиться секретом: — Родители Ильи вместе с ним ещё до отъезда ходили по походам. Ну повёрнутые они на туризме. Вот, смотри… — Снова засветился экран. — Здесь он у озера, здесь — у пещер… Видишь — полная экипировка. У него вообще крутое снаряжение — он мне рассказывал. У него чего только нет.

— И что вы предлагаете? Я вижу, вижу…

Марьяна подалась вперёд, затаив дыхание. Глядя сестре в глаза исподлобья, она начала излагать ближе к делу:

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Девушки с палаткой предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я