9
Обещание истории
Многим детям свойственно испытывать ночные страхи. В самый глухой час твое сердце сжимают невидимые ледяные пальцы. Холод проникает в каждый уголок тела, пока ты не замерзнешь окончательно. Над тобой нависает нечто неведомое; еще шаг, и оно тобой завладеет. Страх не имеет формы, однако детское воображение быстро лепит из него жуткое чудище.
Мое тело напряглось, словно доска, и я проклял одеяло, под которым не скроешься с головой.
Шум за окном стал тише, превратившись в легкое постукивание. Тук-тук-тук. Стучали через равные промежутки вре-мени.
Наконец я понял, в чем тут дело, и страх отступил. Вскочив на ноги, нащупал рукой стену, где специально устроил маленькие выступы — так легче было залезть наверх. Подобрался к окошку и свободной рукой откинул защелку.
Рама поднялась вверх. Снаружи стояла девочка примерно моего возраста. Волосы короткие — короче, чем у меня, — и буйно вьющиеся. Девчонка просияла яркой улыбкой — словно сама луна заглянула в трюм:
— Ари…
Дар речи ко мне вернулся не сразу:
— Ниша, тебе нельзя шляться здесь по ночам!
Я посторонился, до боли в пальцах вцепившись в стену. Девочка сунула голову в окно, ухмыльнулась, и теплый отблеск далекого костра заставил бронзовую кожу ее лица приобрести красноватый оттенок. Глаза Ниши цвета кедровой коры сияли приглушенными нотками оранжевого. Она остановилась, широко раскрыв рот, словно ее что-то напугало:
— Погоди…
Я моргнул, стиснув зубы от боли в мелких мышцах кисти:
— Можно быстрее?
Если Ниша и расслышала мой жалобный писк, то виду не подала.
— Гляди, я кое-что принесла! — Она запустила руку за спину.
Меня сразу поразил запах — волна пряных ароматов. В животе тут же заурчало.
Ниша плюхнула на подоконник исходящую тонкой струйкой пара маленькую оловянную миску размером с ее кулачок. Рядом бросила смятый лист пергамента, покрытый жирными пятнами.
— Что там? — уставился я на девочку.
— Хлеб с маслом и тушеное мясо. — Она опустила уголки губ. — Знаю, что тебе не всегда удается покушать.
Я ощетинился. Понятно: Ниша хотела как лучше, однако ее замечание задело за живое. Моя жизнь была не сахар — я себя не обманывал, — однако старался извлечь из нее все что можно.
— Меня все устраивает.
Наверное, ноющий желудок заставил мой ответ прозвучать кисло.
Я осторожно поставил ногу в выемку ниже.
Ниша помолчала и склонилась вниз, едва не коснувшись моего лица кончиком носа.
— Еще горячее… — Она вздохнула и отвела глаза. — Но… если не хочешь…
— Хочу, — простонал я, прислушиваясь к желудку.
Так бы и бросился за едой, вот только руки, цеплявшиеся за стену, совсем ослабели. Осторожно переставив ногу, я разжал пальцы и опустился на кровать.
Ниша снова пошарила за спиной и извлекла на свет старую тряпицу. С одной стороны ткань была покрыта пятнами и запачкана песком, зато оборотная сияла мягким оттенком шафрана. Девочка аккуратно развернула тряпицу на подоконнике и тщательно, словно совершая религиозный обряд, разгладила. Хлеб она положила ровно посередке, а затем все так же медленно поставила рядом жестянку с тушеным мясом. Еще несколько движений — и узелок с едой завязан.
Я едва совладал с желанием ее поторопить: знал, что любое неосторожное слово — гневное или даже по-детски нетерпеливое — может вывести Нишу из себя. Тогда она убежит, и бог весть — вернется или нет.
— Вот, — хмыкнула она и перегнулась через подоконник, крепко держась рукой за раму, а вторую руку, с узелком, опустила вниз.
Подпрыгнув, я схватил мешочек и постарался не выронить его при приземлении. Грубая кровать закачалась, и пришлось опереться рукой о стену. Слава богам, не уронил и сам не сверзился вниз. Поставив еду у ног, я взглянул на девочку.
— Подожди, не пытайся…
Предупреждение запоздало. Ниша уже спускалась на мою платформу, грациозно, словно акробат, нащупывая неровности и трещины в камне. Наконец с самодовольной ухмылкой плюхнулась рядом.
— Где это ты обучилась лазить по стенам? — осторожно спросил я, словно разговаривая о пустяках — типа «как прошел день?».
Впрочем, мое притворство было быстро разгадано. Ниша отвела глаза в сторону, и ее смущение сказало о многом. Пришлось перевести разговор на более безопасные темы:
— Спасибо за еду! Сегодня мне устроили выволочку Халим и Махам. Не могу сказать, что я ее не заслужил. И все же Махам…
Ниша быстро прижала пальчик к моему рту:
— Нет-нет, давай не сейчас. — Она развернула узелок. — Сначала покушай. Не стоит говорить об этих людях и вообще о плохих вещах. Не сегодня. — Она закусила губу и вновь уставилась в пол. — Пожалуйста, Ари…
Я молча повиновался. Что поделаешь, если девочка умоляет… Тем более Ниша — мой единственный друг.
Придвинув ко мне миску с хлебом, она молча наблюдала, как я уничтожаю еду.
Кусок хлеба я сложил пополам, и он не разогнулся, будто был выпечен не из теста, а из пластилина. Придав ему форму лопатки, я погрузил его в подливку, и первый же глоток оставил во рту чудесный привкус перчика и чесночка. Что тут еще? Ага, лук и кориандр. Я глотал не жуя, раз за разом погружая в рагу самодельную ложку. Выловив кусок красного мяса, округлил глаза:
— Козлятина? Чем же ты за это заплатила?
— Нравится? — улыбнулась Ниша, уходя от ответа.
— Коли снова приказал тебе сегодня воровать? — настаивал я.
Ниша напряглась, словно кошка, которую погладили мокрой рукой, и, бросив на меня гневный взгляд, отодвинулась на край площадки.
Я протянул к девочке руку и замер, когда она отпрянула.
— Прости, прости, Ниша! Не хотел тебя обидеть. Не буду больше говорить о Коли…
— Терпеть не могу, когда он заставляет меня что-то такое делать! — Она шмыгнула носом, все еще избегая моего взгляда. — Не хочу быть плохим человеком. Не хочу, чтобы ты вспоминал, чем мне приходится заниматься, Ари.
Жизнь вынуждает нас совершать разные поступки, и если ты не относишься к высшим кастам, не имеешь ни возможностей, ни защиты — то, бывает, промышляешь воровством. Ужасно, когда ребенок — да еще твой близкий друг — проклинает себя за то, на что приходится идти, лишь бы выжить.
Мою грудь наполнил горячий тяжелый гнев. Правильных и утешительных слов не нашлось, потому я ляпнул первое, что пришло на ум:
— Спасибо тебе за ужин! Жаль, ничего не могу предложить взамен… — Меня вдруг осенило, и я на миг запнулся. — А может, и могу! Когда ты последний раз слышала хорошую историю? — Я расплылся в улыбке:
Просияв, Ниша наконец взглянула мне в глаза.
— Пару дней назад, на улице… Только тот человек — церковник из храма — все равно лучше тебя ни за что не расскажет. — Она фыркнула. — Сам знаешь, как у них. Сплошные восторженные вопли, а смысла-то и нет.
Конечно, ничего такого я не знал, однако что толку говорить об этом Нише? У меня другая жизнь — по улицам Империи Мутри не поболтаешься. Мой мир — трюм театра. Так что я просто кивнул. Пусть говорит — может, ей немного полегчает.
Девочка нацелила мне в грудь указательный палец. Обвиняет в чем-то?
— Он пытался поведать о любви и мудрости Брама. О том, кто… — Прикусив губу, Ниша покачала головой. — Мне не понравилось, как он рассказывал. То и дело останавливался и кричал на толпу, просил жертвовать деньги.
Примерно то же я слышал и от Халима, который каждый раз бурчал, вспоминая о «святых» и «мудрых» служителях церкви.
«Господь и спасение всегда останутся величайшим соблазном и величайшим обманом. Чаще всего люди в сутанах именно эти два приема и применяют. Собаку на них съели — куда там честным ворам и лицедеям», — говорил Халим.
Я запомнил его речи, потому и закивал, слушая Нишу:
— Не каждый может поведать правильную историю как должно.
Набрав в грудь воздуха, я откашлялся, словно собираясь немедленно приступить к рассказу, а Ниша вздохнула, проведя пальчиком по деревянному полу моей площадки:
— Да, знаю. Непросто найти умелого сказителя. — Она быстро взглянула на меня и вновь уставилась на доски. — Как думаешь, кто лучший рассказчик в вашем театре?
Я фыркнул и прищурился:
— Сама знаешь кто! Но если не желаешь послушать меня, я мог бы попросить спуститься в трюм Халима или Махама. Они расскажут тебе все что душе угодно.
В ответ на мою кривую усмешку Ниша рассмеялась, и на сердце у меня потеплело.
— Нет уж! Хочу услышать твою историю о Браме. О том, как все начиналось.
Настоящий лицедей, которым мне как раз и хотелось стать, не должен отказывать в подобной просьбе, и все же я нервно заерзал.
Из всех историй Ниша выбрала именно ту, которую более всего порицали и высмеивали. В чем тут смысл? Посмотрев ей в глаза, я понял, как ей нужен рассказ о Браме. Никуда не денусь.
Снова откашлявшись, я начал:
— О Браме и обо всем, что есть на свете…
