Шутка
Роман Шмыков

Их будет трое. Но их обычно больше. И ещё больше их там, внизу, и у каждого на губах застыл вопрос. Всякому своё, каждому по его заслугам.404

Оглавление

  • Часть первая. И ищущий находит

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Шутка предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Роман Шмыков, 2020

ISBN 978-5-0051-2398-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Это будет непросто, как и было непросто для меня самого. Вечное ощущение недосказанности и непонимания. Запахи, удушливые состояния. Но посреди строк что-то есть. Всегда. И даже иногда можно угадать, не шаря рукой глубоко в сумке. Всё это было. У кого-то и когда-то, в этом я не сомневаюсь, но именно поэтому всё, что мы видим каждый день, кажется хоть чуточку знакомым. Déjà vu? Возможно. Но я думаю, тут дело не только в обманчивом подсознании.

Здравствуйте.

Часть первая. И ищущий находит

Глава 1

Вспышка

Однажды она перестанет приходить.

Думаю, скоро этот момент наступит. Запах её духов. Боюсь забыть, какой он был. Её образ перед глазами до сих пор такой чёткий, будто я в полном порядке. Я чувствую каждое её прикосновение. Нежный шёлк. Вот, с чем бы я это сравнил. Всё реже и реже я чувствую её присутствие. Мне очень сильно её не хватает. Если б я мог, я б взял её за руку и никогда не отпускал.

Но со временем, чем дольше я нахожусь в этой тьме, тем тише её голос. Он будто глохнет. Словно она отходит так далеко, что даже эхо не в состоянии дойти до моих ушей.

Запах становится неприятным. Раньше это были цитрусы, какие-то цветы. Я ощущал запах города, он весь собрался под моим открытым окном. И её духи поверх всего этого букета. А теперь только запах то ли спирта, то ли чего-то подобного. Больничный запах, от которого бегают мурашки по спине и зубы скрипят сами собой.

Иногда мне кажется, что передо мной вспыхивает какая-то светящаяся точка, белый цвет которой сжимает мой мозг своей яркостью. От неё исходит тонкий, высокий женский голос. Слов я разобрать не могу, но интонация мне не нравится. Вот бы знать, что значат эти странные звуки, отдалённо напоминающие человеческую речь.

Два тёмных пятна иногда всплывают рядом со мной. Иногда справа и слева, иногда по одному с каждой стороны. Но их всегда двое. Не помню, чтобы они появлялись по одиночке. Они приходят обычно, когда меня тянет в сон (если я вообще бодрствую). Уходят они так же одновременно. Где-то внутри меня живёт страх того, что настанет момент, и пятна будут появляться по очереди, а то и вовсе пропадут. Я не хочу.

Знаю лишь одно. Светло красное пятно. От него исходит запах её духов. Мне так трудно вспомнить её имя. Оно вертится на моём языке и вот-вот сорвется с него, только руку протяни и поймай. Но пока никак — либо язык цепкий, либо руки дырявые.

Задница чешется просто зверски.

И кончик носа тоже.

Люблю, когда играет музыка. Я не различаю слов, но музыку слышу просто отлично. По-моему, это что-то из Coldplay. Или мне только кажется. Кажется, что кто-то с мужским голосом постоянно мурлычет про любовь.

Думаю, что-то я всё-таки помню. Резкий хлопок, как ладонью по уху. И за ним темнота, темнее свежего дымящегося гудрона. В голове так жарко, что было бешеное желание окунуться в ледяную прорубь. А потом — тишина. Долгая тишина, что я успел подумать обо всём. Обо всём, кроме того, что со мной случилось и что сейчас происходит.

Пришла белая точка. Наклонилась надо мной. Я чувствую, как от неё исходит приятное, нежное тепло. Она висит надо мной и словно изучает, как под микроскопом. Немного отходит и тут в моей голове происходит настоящая вспышка. Нет, целый атомный взрыв. И так несколько раз. Но потом… потом снова тьма, и белой точки как не бывало.

Сегодня (или завтра). Скоро. Я хочу, чтобы пришли два темных пятна. Очень хочется, сам не знаю почему, чтобы они пришли. Мне спокойно, когда они рядом. Что-то на уровне инстинктов, что-то на таком глубинном уровне, что не поддаётся никакому объяснению. Когда они тут, рядом со мной — всё в порядке. Было и будет. Я просто знаю это. Просто знаю.

Вчера они пришли все вместе. Два тёмных пятна, белая точка и розовое пятно. Они стояли очень долго. Так долго, что стали растворяться в этом бесконечном сером полотне перед моими глазами. Как пришли — так и уходят. Сначала белая точка. Потом тёмные пятна. И осталась она одна.

Проходит время — она всё рядом. Это точно она. Мне так плохо. Мне кажется, случилось что-то ужасное. Непоправимое. Но я никак не могу вспомнить, что. Голова раскалывается на тысячи и миллионы осколков, когда я пытаюсь вспомнить. Пальцы покалывает, и на ногах, и на руках. По почесать не могу, даже не могу пошевелиться. Я хочу спросить у неё и многое сказать, но никак не получается. А она всё здесь. Она будто ждёт, что я скажу. Хоть что-нибудь.

Её силуэт становится тусклее. Очертания теряют былую чёткость. Она растворяется, как линия акварели, которую ведут по слишком длинному холсту. И вот он. Тот самый момент, когда кисть оторвали от поверхности. Она пропала. Остался лишь пикающий и равномерный звук. Все запахи пропали. Все, кроме одного — запах спирта и железа. Звуки приглушены. Стало очень холодно. Не снаружи — внутри. Что-то гаснет во мне. Если б я мог всё исправить, я б хотя бы попытался. Но я даже не знаю, что со мной. Пока подожду, может, память вернётся.

Кто-нибудь, принесите мне стакан холодной колы. Очень хочется пить. Чего-то очень и очень сладкого. И крайне холодного, несмотря на мороз вокруг.

Приходит тепло — уходит. Приходит холод — уходит. И так цикл повторился уже почти три раза, и с каждым таким разом я чувствую, как под моей спиной будто трескается тонкий слой стекла. Сейчас я понимаю, что трещин на нем так много, что я вот-вот должен его продавить и провалиться куда-то.

Пришла белая точка. Она не одна. Но это не темные пятна и моё любимое розовое пятно. Пришли ещё белые точки. Они стояли рядом недолго. Мне показалось странным, что тот самый надоедливый пик вдруг стих, и стекло подо мной треснуло.

Крылья

Я очнулся в больничной палате. Так резко дёрнулся, будто упал с полуметровой высоты. Я вдохнул столько воздуха, сколько вообще могли вместить мои уставшие лёгкие. Больничный халат на мне был почти жёлтым и вонял просто отвратительно. Я б его снял, но кроме него вокруг ничего не было, чтоб его заменить. Я его оставил.

Глаза болят. Лоб чугунный, и словно этим чугуном я с разбегу ударился о стену. Стены. Что с ними? Облупленные. Серые. Справа от меня стоит ваза с засохшими цветами. Над ними стая мух. Такие жирные, что в желудке забурлило. До этого зрелища я чувствовал лёгкий голод. Хорошо, что я был голодным — иначе мой обед оказался бы на полу.

Я попытался встать с кровати. Руки такие худые! Как два костыля. Ими я еле упёрся и опустил вниз две тощие ноги. Мои ступни покрыты венами. Пальцы скрючены, а ногтями можно резать по дереву. Я упал, как только убрал руки с постели. Головой прямо об пыльный кафельный пол. Вся сухая грязь взмыла в воздух и забила моё горло горькой пробкой, а я не могу встать, чтобы хотя б вытереть лицо. Я пытаюсь, но тело меня не слушается. Оно всё трясётся, а мои сигналы до него не доходят. Я начинаю задыхаться. Собрав единственные силы, что бились где-то глубоко в моём теле, я перевернулся.

На глазах мутная плёнка. Я протёр её пальцами, сухими и кривыми, словно ветки умершего дерева. На потолке висела лампочка и светилась жалким бледно-жёлтым оттенком. На окне, прямо рядом со мной стоят толстые решётки. За окном светло, но пыли так много, что кроме этого случайно попавшего в комнату света ничего больше не видно. Я повернул голову направо — там деревянная, заколоченная заплатами в виде досок, дверь с кормушкой прямо посередине. Там шаги.

Всё громче и ближе. Тяжёлые шаги и звук металлических толстых цепей. Я слышу звериное дыхание. Когда это прошло мимо моей двери, все стены затряслись и пыль с них упала на и без того грязный пол. Дверь приоткрылась, и я услышал дыхание, будто соединённое из двух — человеческого и свиного. Тяжкие шаги сменились на бег и пропали где-то во тьме пространства за дверью. Я опёрся на локти и привстал. Передо мной открытая дверь, за ней — тьма. Так вот, к чему я пришёл.

Из этой черной бездны вылетел маленький белоснежный мотылёк. Он пролетел комнату по периметру и сел между моих ступней. Мне казалось, будто он изучает меня, и я как заворожённый смотрел на него, как вдруг из за полуоткрытой двери ко мне ворвался голый обезображенный старик. На его лысом черепе были шелушащиеся бардовые коросты, крошащиеся при каждом его шаге. Охристая кожа напоминала покрытие ботинок. Он вертелся вокруг своей оси с криком, будто на вдохе, а из его рта вылетали точно такие же белые мотыльки. Он пытался их поймать и снова засунуть обратно, но как только он разжимал беззубые челюсти, из него вылетали ещё мотыльки и кружились над нашими головами.

С потолка медленно начала осыпаться серая штукатурка. Запахло мокрым асфальтом. Время будто замедлилось и комнату наполнил звук моего дыхания. Я аккуратно стал ползти спиной к стене, пытаясь отдалиться от старика. А он, будто ощущая запах моего страха, двигался в мою сторону, хотя я был уверен, он слеп. Его почти полностью белые глаза напоминали два треснутых шарика от пинг-понга.

Я описываю круги по комнате, всё так же бесшумно ползком перебираясь из угла в угол, а он медленно шлёпает своими необычно огромными ступнями по голому полу. Через раз я слышу, как его длинные ногти на ногах клацают по бетону. С каждой секундой он всё ближе и ближе и скоро сможет буквально дотянуться до меня. Но всё произошло чуть быстрее. За торчащий из стены гвоздь я зацепился халатом, и достаточно громкий звук рвущейся ткани подсказал старику, где меня ловить.

Он словно почувствовал меня и упал ровно передо мной на колени, схватился за ворот моего халата и прижался почти носом к моему носу. С его губ, покрытых чешуйками крыльев насекомых, капала прозрачная жидкость.

— Помоги! Сука! Помоги мне!

С каждым его словом комнату заполняли сотни летающих белых точек.

— Что я? Как я могу помочь?! — завопил я, стараясь отползти от него хотя бы на сантиметр. В его глазах была пустота. Сплошное бельмо.

— Поймай их!

Он отпустил меня и отклонился назад, всё так же сидя на коленях. Старик принялся с безумной скоростью царапать себе грудь, а из-под его ногтей, будто из пульверизатора, летели микроскопические капли тёмной багровой крови. Вскоре он убрал руки от груди и сильно изогнул спину, подняв голову к потолку, и истошно закричал. Тут его рёбра разошлись, и целая туча мотыльков вылетела наружу. Старик захлёбывался теми, что вылетали из его горла и ноздрей. Он расставил руки в стороны и бился в конвульсиях. Вылетевшие насекомые принялись стучаться о стекло и почти закрыли весь скудный свет, проходивший внутрь. Лампа на потолке разбилась, мелкие осколки посыпались на нас, а вот глаза старика светились как прожектор на маяке. Когда последний мотылёк покинул тело старика, тот упал, медленно, как лист бумаги, рядом со мной. У меня сбилось дыхание. Точнее, почти пропало. Эта жуткая картина до сих пор стоит в моей голове словно фотография.

Тощее тело начало растворяться в воздухе и вскоре совсем пропало, будто и не существовало никогда. Дверь с оглушающим скрипом открылась полностью. Я бы поставил всё на кон в споре — её точно кто-то открыл, но я никого не видел в полумраке коридора снаружи.

Медленно встав, я похромал к двери. Ноги гудели, словно были утыканы сотней другой тонких игл. Сердце стучит равномерно, но так быстро, что виски пульсируют, а чёткость зрения увеличилась в несколько раз. Когда глаза более-менее привыкли к полумраку, я увидел два длинных коридора — направо и налево. По обе стороны, что и моя, были комнаты, бесконечное их множество. Но ни единого звука.

Вообще никакого.

Ни случайного сквозняка, ни шороха шагов. Мотыльки за моей спиной испарились. Я один посреди всеобъемлющей тишины.

На полу битое стекло, а я на босую ногу чуть не ступил прямо на зелёные осколки. Бутылки? Обернулся и придумал, как мне исправить положение. Я оторвал от старой почти коричневой простыни, вонявшей одеждой, пролежавшей слишком долго во влажном шкафу, несколько полотен и туго, в несколько слоёв, обмотал ступни. Попробовал ступить за порог. Удачно. Осколки не впивались в кожу, а это значит, что я могу выйти от сюда, чем бы это место ни было. Хотя бы в теории. Я пошёл налево.

Штрихи

Не могу объяснить этот запах. Всё вокруг похоже на больницу, но это не больница. Не знаю, как объяснить. Запах стоит, как в мясных отделах в продуктовых магазинах. Да и холод почти такой же. Я начинаю замерзать. По предплечьям бегают таких размеров мурашки, что об них можно шкурить дерево.

Все двери выдернуты вместе с косяками и висят на хлипких гвоздях. Из каждого проёма брезжит слабый свет. Первая комната справа от меня была светлее всех. Я вошёл внутрь. Внутри стояла одинокая детская кроватка с высокими краями. По облупившейся краске ещё можно было понять её основной цвет. Светло-зелёный. Внутри старый пуховый полосатый матрас. И плюшевая птичка, похожая на воробья, но скорее всего являвшаяся плодом воображения её создателя. На стене была картина. Нет, не картина. Фотография. Подойдя ближе, я стёр толстый слой пыли, осыпавшийся на пол, словно свежий влажный снег.

Это моя семья. Точнее, свадебная фотография моих родителей. Моя мама, ещё такая худенькая. Стоит в белоснежном скромном платье. На её голове не было фаты, только белая ленточка на лбу, захватывающая завитые локоны волос на затылке. В её руках пышный букет. Но что за цветы, я и понятия не имею.

Отец, такой высокий и широкоплечий, стоит. Улыбается. Никогда не видел его таким счастливым. Никогда. Его галстук криво повязан. Знаю, что потом мама всё-таки научила его завязывать галстуки, надевать одинаковые носки и не забывать пользоваться одеколоном.

Вокруг стоят мои бабушки и дедушки. Лично мне не довелось их узнать.

Мамин живот на фотографии изрезан лезвием. Словно кто-то ножом прошёлся, а потом только поместил фотографию за стекло рамки. Тут я услышал дребезг позади меня, будто огромный прозрачный пласт стекла уронили с большой высоты. Я резко обернулся и сшиб плечом фотографию со стены. Она упала, стекло разбилось, а сама фотография потрескалась и пожухла, словно цветок, надолго оставленный без человеческого внимания.

Я прижался спиной к стене, мне некуда было бежать. Но звук был единственным. За ним не последовало ничего, кроме стука моего собственного сердца, подступившего к самому горлу. Я мог ощущать его гландами.

Медленно, меряя каждый пройденный сантиметр, я приблизился к выходу и высунул голову так, чтобы торчал только один глаз. Никого. Ни справа, ни слева. Я вышел и двинулся дальше.

Если раньше стены несли на себе просто старую краску, то теперь начинался голый бетон. Проём слева. Дверь отсутствовала вообще. Я боязливо заглянул внутрь. Сзади опять послышался хруст стекла, и я забежал в комнату. Спрятался за письменным столом, стоявшим прямо в центре. Сел и прижался затылком к задней панели стола, такой широкой и массивной, что там можно было бы при желании спастись от ядерного взрыва.

Опять одиночный звук и ничего после него. Я встал, тяжело дыша. Я знаю, что это за стол. За таким я делал уроки первые восемь классов школы. На нём лежали простые одноцветные тетради, подписанные мои куриным почерком. Учебники. Сверху лежал серый по Литературе. Терпеть не мог этот предмет, особенно то, как наш учитель постоянно пытался нам навязать какую-то странную точку зрения по поводу каждого произведения. Помню, что большинству из нас хватало ума видеть другой смысл там, где нам твердили обратное, и разглядеть бессмыслицу в местах, кто точно не было никакой подоплёки. Но нет, ребята, вы просто ещё не доросли.

Мой любимый карандаш. Его погрызенный конец с обратной стороны к графиту всегда помогал отличить его от любых других карандашей. Мне его купила мама на первое сентября первого класса. Он был таким красивым, таким ярко жёлтым, что я пописал и порисовал им всего пару дней, а потом сложил в ящик и больше никогда и никак его не использовал. Пару раз грыз потом в нервных потугах осилить математику, но не более. Я потерял его при переезде в новый город, когда мне было пятнадцать.

Меня не покидало ощущение, что вот-вот должен прозвенеть школьный звонок, и я буду должен собрать все эти вещи в рюкзак и перейти в соседний кабинет на другой урок. Звонок прозвенел, но уверен, что лишь в моей голове. И я вышел. Я знал, что впереди мне ждёт ещё как минимум одна комната.

Я оказался прав, она была, и она оказалась последней. Там кровать. Панцирная. Такая была во моём общежитии в студенческие годы. И именно на такой я потерял девственность. Её кривые прутья порой впивались в мою спину и на утро я спрашивал свою будущую жену, зачем она так царапалась, её всё понравилось? Она отвечала лишь, что ей нечем царапаться, и показывала подстриженные ногти. Я помню, как смеялся почти до слёз от немного неловкой ситуации. Помню, после этого момента я как мог старался оплачивать её сеансы маникюра. Не помню точного мотива, зачем я это делал, но помню, что с того расплывчатого, но тем не менее яркого момента на этой провисавшей кровати, её ногти всегда были покрыты лаком и имели приличную длину.

В углу стоит гитара, которую я купил на первом курсе. Осталась лишь третья струна. Мне разонравилось играть, когда я выучил пару любимых с подросткового возраста песен. Она хотела, чтобы я продолжил играть, якобы у меня получалось неплохо, но моя лень в этот раз меня победила.

По моей спине пробежались мурашки, когда я услышал громкий лязг задетой той самой оставшейся струны. Расстроенный звук натянутого железа. Перед глазами появились тёмные точки, как перед обмороком. Я опёрся рукой на деревянный тонкий косяк. Хорошо, что в комнату я так и не зашёл. Я не упал, но если бы это и случилось, то приземлился я бы на гору битого стекла от пивных бутылок.

Жуткий период.

Я протёр лицо сухой ладонью и чуть не поцарапался о свои же каменные мозоли. Чёткость сознания вернулась, и я вышел. Впереди оставалось только окно. Не оглядываясь назад, я ватными ногами подошёл к нему и наклонился почти всем телом на дряхлые деревяшки. Локтями я уложился в землю на подоконнике. Слева от меня стоял разбитый горшок с каким-то растением. Я поднял голову и увидел отражение. Своё. Это было не окно, а огромное зеркало. То, что я увидел помимо себя, бросило меня в такую дрожь, что ноги почти отказали. За мной, метрах в десяти, стоял тонкий, будто сотканный из веток, черный силуэт. Несмотря на его дальность, я видел, как он глубоко дышал и сжимал кулаки. Я словно слышал хруст его костяшек. Я медленно обернулся и тупо уставился на него. Он же стоял неподвижно, но затем издал звук, как человек, вынырнувший из глубины и пытавшийся забрать весь воздух, которого ему так не хватало. Гортанное проглатывание. И ринулся ко мне с такой скоростью, что за ним поднимались с пола осколки стекла, куски дерева и камня. На моём затылке зашевелились волосы. Я точно почувствовал чьё-то прикосновение. Я поднял свою руку к голове и, не успев прикоснуться к чему-либо, крутанулся на сто восемьдесят градусов обратно к зеркалу, но на этот раз там был огромный… я, отражавшийся лишь по пояс на огромной поверхности. В том же больничном халате и с теми же растрёпанными отросшими тёмными волосы. Только у меня не было глаз, а вместо них лишь две темные точки, будто два уголька. Зубы были чёрные и отваливались прямо на моих глазах. Это что-то схватило меня за горло прямо сквозь зеркало, подняло в воздух и принялось душить с безумной силой. Но не успел я потерять сознание, как тот тонкий силуэт уже приблизился ко мне сзади. Я ощутил жуткий запах спирта и горелых спичек. На моё плечо легла тёмно-красная обугленная рука.

— Оно принадлежит мне! — прозвучал охрипший голос.

Она обернула меня к себе, и не успел я увидеть то, что произнесло эти слова, как… всё исчезло.

Едкий запах спирта окутал ноздри изнутри и медленно просачивался через горло в лёгкие. Тяжёлым туманом, почти осязаемым, он опустился на самое дно моих лёгких и осел толстым слоем. От его тяжести я упал на колени. Вокруг полный мрак. Ни единого источника света. Вообще ничего. Но своё тело я вижу отлично. Это всё.

Картинка проясняется, словно твои глаза, освободившись от темноты, привыкают к резкому свету. Я лежу на панцирной кровати в своём общежитии. Спину колют его знакомые прутья, а старый матрас пахнет потом. Запах стоит такой, словно в маленьком помещении находилось огромное количество человек, и ни один из них не покидал его в течение много времени. Я протёр глаза рукой. В голове гудит. Равномерный стук как стук колёс тяжёлого грузового поезда. Во рту сухо и на вкус что-то горько-сладкое.

Я привстал и опустил одну ногу вниз. Сразу напоролся на пустую пивную бутылку. Посмотрев вниз, я увидел, что пола вообще не видно за толстым слоем пустых бутылок и их сверкающих осколков. В голове сразу прояснилось, будто в глубине моего черепа произошла вспышка, как при фотографировании в давние времена. Оглядевшись вокруг, я понял, что нахожусь в целом море бутылок. Я поднял ноги и прижал к себе, обхватив руками. Тут я заметил, что на мне нет никакой одежды. Вообще. Даже носков и трусов. Стеклянное море начало медленно вибрировать, и прямо передо мной из его тёмно-коричневых и зелёных глубин поднялась дверь. Я сидел и смотрел на неё во все глаза, стараясь понять, что происходит на самом деле.

Чёткого ответа я не получил, зато не сильно заставляя себя ждать, из двери вышла она. Она была тоже голая. Смотрела на меня своими изумрудными глазами, из которых текли робкие слёзы, скатываясь по щекам и далее капая на оголённые груди.

Она шагнула вперёд, на осколки и бутылки, но не провалилась, а шла по поверхности. Я видел, как под её ступнями разливаются и брызжут маленькие фонтанчики крови. А её лицо не меняется. Никакой, вообще никакой эмоции нет на её лице. Когда она подошла ко мне и наклонилась, я увидел, как за её спиной поднимается огромная луна и бросается белоснежными бликами по поверхности битого стекла.

— Ты увидишь. — Сказала она нежно, словно убаюкивая дитя, и коснулась указательным пальцем места между моими глазами.

Я упал на спину словно с высоты полуметра, не меньше. Дыхание сбилось, и я просто лежал и смотрел в потолок. Тот же облупленный коридор и знакомые выбитые двери этой… лечебницы.

Восстановив хоть немного дыхание, я поднялся. Обернувшись я увидел, что до конца коридора ещё целых метров двадцать, не меньше. Изо рта идёт пар и поднимается вверх. Коридор не кончился. Я вижу окно в его конце. Меня будто оттолкнуло назад. Спустя минут десять бессмысленного хождения на месте я решил, что пора бы попробовать и другой путь. Оборачиваюсь и вижу, что от своей комнаты, хотя, скорее, больничной палаты, я не ушёл и на метр. Вот она, прямо за моей спиной. Внутри темнее, чем раньше, и теперь тьма начинает ползти уже от окна. Я буквально вижу её щупальца. Твою мать! Я даже слышу скрежет ломающейся под ней плитки на полу!

Я ринулся с места и чуть не упал. Тьма последовала за мной. Коридор на этот раз не вытворял со мной фокусы, и я добежал до поворота, на скорости врезавшись в стену с отлетающей краской. Огромный сгусток тьмы летел прямо за мной и выколачивал каждую дверь, которую настигал. Шум ломающегося дерева звучал как выстрел из охотничьего ружья, и мои уши закладывало, пробуждая тихий стон в мозгу.

Впереди дверь. Я добегаю, хватаю ручку и… она не открывается. Я прижался всем телом к двери и кручу чёртову ручку — ни в какую сторону не крутится, а тьма приближается и вот-вот схватит меня за спину, на которой от худобы виден позвоночник.

Я обернулся и увидел её. Два огромных белых глаза. По сторонам ко мне тянутся руки, похожие на две огромных клешни. И когда до меня остались считанные сантиметры, дверь за моей спиной открылась, и чья-то кривая культяпка схватила за плечо, утащив за собой. Я упал на колени и принялся отдыхиваться. В дверь с той стороны ударили с такой силой, что вся белая краска улетела мне на спину.

Каждый мой выдох сопровождался жалким стоном — сука. А вдыхал я так, словно жидкость попала мне не в то горло. Когда я немного пришёл в себя, если это так можно назвать, меня сзади обошли два ботинка. Высокие, чёрные. Они поблескивали металлическими набойками на подошвах. Я поднял голову и увидел девушку. На ней были сильно обтягивающие джинсы и белая блузка без рукавов. Она прошла мимо и встала ко мне спиной. Я огляделся и увидел комнату, в точности напоминающую мою прежнюю, только лампочка, единственный источник света, была ещё цела. Я встал, пошатываясь, и хотел было спросить её — кто она и где мы, как она заговорила первой.

— Знаешь, ты не похож на него.

— О ком ты? — мой голос был сиплым и скрипел, как ржавые петли двери.

— В моих письмах на столе. Мне сказали, что ты скоро придёшь. Но шли недели, месяцы, и, кажется, годы. Прежде чем ты появился.

Я промолчал, мне было нечего ответить. А девушка обернулась.

Я ошибся.

Это была очень старая женщина. На её лице было столько глубоких морщин, что практически не было видно губ и глаз. Скулы словно прорывались сквозь дряблую кожу и вот-вот вырвутся наружу. Но её волосы. Они были тёмно-каштановыми, как у совсем молоденькой девушки, за которую я её сначала и принял.

В глазах отражались лишь боль, обида и отчаяние.

— Послушайте, — я перешёл на Вы. — Я не знаю, о чём вы говорите, но давайте…

Я не знал, что я скажу дальше, да мне и не потребовалось. Я хотел к ней приблизиться, но она кинулась к забитому досками окну и принялась отрывать их от рам голыми руками. Кровь капала на бетонный пол. Старуха кричала и невнятно проклинала то ли меня, то ли кого-то ещё.

— Что вы делаете? Не надо!

— Что не надо?! — закричала она. — Я так долго тебя ждала! Мне сказали, что ты придёшь и спасёшь меня. Но теперь уже поздно! И нам некуда бежать. Он стоит за дверью и никогда не выпустит нас. Так что хер с тобой, хватит, я выберусь так.

Она успела, к моему удивлению, к этому моменту оторвать все доски и выбить стекло наружу. Женщина глубоко вдохнула.

— Наконец-то. Как же я давно не ощущала такого свежего воздуха.

Она медленно вскарабкалась на подоконник и взялась тонкими пальцами за рамы окна.

— Стой! — я ринулся к ней. Но мои пальцы лишь успели коснуться её блузки. Она рванула вниз.

Я, сделав полшага, подошёл к выбитому окну и посмотрел, опустив голову. Внизу ничего. Будто вселенная заканчивается. Темнота. Настолько густая, что кажется, в ней можно увязнуть, как в трясине.

Куда она пропала? На секунду мне показалось, что это и правда выход. Я уже закинул на подоконник одну ногу, как с левой стороны от меня из за решётки вентиляции послышался голос, отдающих слабым эхом.

— Не смей этого делать!

Я вздрогнул и упал на задницу, отшибив обе ягодицы.

— Кто там?

— Подойти, открути винты. Они держатся на соплях. И ползи сюда, ко мне в комнату. Шахты достаточно толстые, чтобы ты в них мог проползти, только если ты не такой толстый, как сами шахты.

— Ты меня не видишь? — спросил я, вставая с пола и направляясь на зов странного голоса.

— Почти нет, только ноги. Не важно. Иди быстрее, пока он не сломал дверь.

Я резко обернулся и увидел, как уже знакомые чёрные щупальца почти просочились сквозь дверь и косяки и тянулись к ручке.

Так быстро, как сейчас, я никогда не откручивал винты. Вообще никогда. Хватило даже немного отросшего ногтя, чтобы справиться с четырьмя хлипкими железяками, и я почти оторвал большую решётку на уровне пола и полез головой вперёд. И очень даже правильно поступил.

Буквально через стену меня ждал юноша. Лет двадцать пять-двадцать семь от силы. Я смотрел на него с пола взглядом, полным, как мне кажется, глупости, потому что он, только посмотрев на меня, сказал: «Х*ли ты вылупился? Ползи быстрее!»

Я начал двигаться и как только заполз в комнату, задвинул решётку с той стороны стены, чтобы она хотя бы не валялась на полу. И как только я убрал пальцы с железных прутьев, дверь той комнаты просто медленно и мирно упала на пол. Чёрная, как смоль, туча заползла в комнату и приблизилась к окну. Я слышал, как она звучит, словно трактор, только чуть тише. Пахнет бензином и горящим деревом. Я хотел встать, но парень меня остановил, положив руку мне на плечо.

— Подожди, не шевелись, — прошептал он мне на ухо. — Подожди, пока уйдёт. Оно вышибает двери, а решётку вентиляции вообще сдует одним дыханием. Если оно, конечно, вообще дышит.

Сгусток так проторчал у окна от силы пару минут, видимо, вглядываясь в такую же тьму снаружи, как и она сама, а затем издал такой жуткий рык, что я выгнулся, как напуганный кот, и плечами сдавил голову. Когда я увидел, как эта тварь точно покинула нас, хотя бы на время, я встал и обернулся.

Он был светловолосый, но такой тощий. Тут, судя по всему, все такие. Я сам не стал исключением. Он тоже в больничном халате пациента. Но, что странно, из его окна бил яркий свет, не смотря на ту тьму, что была снаружи буквально соседней комнаты.

— Так, встряхнись. Держи это, — он дал мне в руки старые круглые часы. — Не потеряй, иначе п*изда. Давай, иди сюда.

Он отошёл к двери, а я стоял и разглядывал часы. Я пропустил мимо ушей вообще всё, что он мне говорил только что. От них так сильно пахло железом и йодом, что я чувствовал это, держа их почти на уровне пояса. На ощупь словно из камня. Тикали так сильно, что я мог ощутить эти стуки. Будто держу в руках чьё-то сердце.

«Что ты встал? Ты слышишь меня?»

Я очнулся рывком. Вдохнул резко и почти закашлялся от испуга. Он подошёл ко мне, положил руку на плечо, с которого на пол посыпалась серая крупная пыль. Посмотрел мне прямо в глаза и так пронзительно, что мне стало сильно не по себе.

— Не потеряй. Прилепи куда угодно, хоть гвоздями прибей к себе, но не потеряй эти часы.

— Откуда они у тебя? — дрожащим голос посыпались слова из моего ссохшегося рта.

— Не могу сказать. — Почти шёпотом ответил он.

— Почему?

— Потому что сам не знаю! — криком выдавил парень, и начал плакать. — Я сам сижу здесь очень долго и не выходил ни разу. Конверт на моей тумбочке. Там было написано… написано, что ты придёшь и тебе надо отдать часы и выгнать.

— Выгнать? Что, подожди?

Он схватил меня за шиворот и толкнул в двери так сильно, что я упал и ударился головой об деревянный косяк. Одним молниеносным движением он пнул дверь, и та открылась, ударившись о наружную стену.

— Выходи. — Сквозь слёзы прошипел он.

— Подожди…

— Нет, времени мало.

Я хотел было встать, но он пнул меня в живот на половине пути, и я как мешок с землёй выпал за пределы его комнаты.

— Прощай. И следи за стрелками.

Это последнее, что я услышал перед тем, так погрузиться в полный мрак. И…

…грязь

Я всегда был таким. Не грубый, нет, но ласковым бы меня точно никто не назвал. И ведь основная проблема была в том, что я вообще этого не замечал. Да, сарказм, но со стороны, как мне говорили, это была почти грубость. Я лишь отмахивался рукой. Мне лучше знать, что падает с моих губ.

Меня в этом винили. Ты грубый. Это слово я часто слышал, и слишком часто, чтобы над этим не задуматься. Что-то менялось? Нет.

Лишь в итоге я замечал, что и правда иногда перегибал палку, говоря те или иные слова. Я хотел всегда что-то доказать. Всем. Но, наверное, себе в первую очередь — я знаю не меньше других, а может и больше, так что не надо мне указывать, как излагать свои мысли и когда.

Сейчас всё это вспоминается отдельными фрагментами. Сидя в этой тьме я ощущаю себя будто на противоположной стороне от себя же самого. Я слышу свою же нетерпимость и жёсткость в речи по отношению к самому себе. Это неприятно, чёрт возьми.

Отдалённое эхо. А порой будто у самого уха кричит мой же голос и говорит, что я мудак.

«Ты мудак».

Ладно.

Я пытаюсь отмахнуться, но ничего не вижу, и меня не покидает ощущение, что я вообще не двигаюсь, а вокруг нет ничего. И меня самого нет. Есть только мой внутренний голос, запертый даже не в черепе, а в полиэтиленовом пакете.

Под спиной мокро. Это значит, что моё тело ещё при мне. Возможно, я сам намочил свои штаны. Кажется, со мной такое случалось в детстве. В основном, когда я долго не мог проснуться, вне зависимости, снились ли мне кошмары, или нет. Меня мог разбудить только я. Никакие люди или будильники. Но теперь это всё было в прошлой жизни, да и не моей. Теперь уже плевать. Где моё любимое розовое пятно?

На губах я чувствую её запах. Что-то цветочное. Вроде бы.

Ты меня слышишь?

Ответь…

Я здесь. Думаю, ты знаешь, что со мной случилось, но молчишь.

Передо мной появился аквариум.

Вокруг не было никаких источников электрического света, но аквариум я видел отлично. Его странное сияние подсказало мне, что я, в каком-то смысле, цел. Вот моё тело, руки и ноги тоже на месте. Голова болит, но и она не покинула меня. Я встал и подошёл к аквариуму. В детстве мне папа подарил несколько рыбок. Я до сих пор понятия не имею, что это были за рыбки, потому что после их смерти я подобных существ больше никогда не заводил. Ярко-оранжевые. Пять штук маленьких чешуйчатых созданий. Они были крайне подвижными, поэтому я порой мог целый час сидеть и смотреть, как они плавают от одного стеклянного борта к другому. Когда я был маленький, денег у папы хватило только на самих рыб. Между «сделать своими руками» аквариум или рыб — папа выбрал первое. Стекла он привёз с дачи. Упоры и грани оттуда же. Дома на балконе, сидя на девятом этаже и видя половину нашего скромного города, он два дня делал этот аквариум. Потратил все выходные, но, увидев мою радость, он, думаю, понял, что это стоило того.

Я мыл аквариум так часто, как было положено. Аккуратно доставал сачком каждую рыбку и на время помещал в банку с водой. Пока они кружились в маленьком пространстве, я вычищал до блеска каждое стёклышко и отпускал рыбок вновь резвиться по теперь уже чистому дому из стекла.

Потом они мне надоели.

Я не мыл аквариум, и они погибли, хотя кормить я их не забывал. Помню, папа с грустным лицом отправил их в унитаз. Я стоял за его спиной и смотрел на этот акт прощания.

До свидания, мне было весело с вами. Какое-то время. С тех пор у меня не было никаких домашних животных. Не хотелось.

Мама, помню, однажды захотела завести кошку, но папа был против. Он был уверен, что я не буду и за ней ухаживать должным образом, и мама согласилась. Они большую часть дня проводили на работах, поэтому мне пришлось бы делать всё, связанное с уходом за пушистым. Когда мне предложили кота, я молча поднял и опустил плечи с равнодушным вздохом. Они всё поняли и больше не поднимали вопроса о домашних животных. Потом это глухое пожимание плечами преследовало меня всю жизнь. Или до сих пор преследует. Если б я знал, что сейчас происходит вокруг.

Аквариум.

Это те же рыбки. Только сейчас они смотрят прямо на меня, зависнув в толще воды. Вообще не двигаются. Я прижал лицо и прикрыл его руками так, чтобы меньше видеть своё глупое лицо в отражении. Но лучше б я видел его, потому что сразу после этого я разглядел чужое лицо по другую сторону аквариума. Послышался глухой собачий рык, и я упал назад, отбив копчик, от чего почти весь мой позвоночник хрустнул. Аквариум упал мне под ноги. Не разбился, но всё его содержимое разлилось мне под одежду. Рыбки приплыли прям между ног и остановились у коленей. Ни одна не дрыгалась. Они были мертвы. Я поднял голову и увидел… не собаку.

Собачий лай, но шёл он из человеческого рта. Там сидела моя мама на привязи к ничему. К пустоте. Цепь от её шеи уходила в темноту и другой конец не был виден совсем. Она была абсолютно голой. Благо, я не увидел ничего, так как она сидела, почти прижавшись к полу. В позе ребёнка. Её почти клоками торчавшие волосы мокрыми лентами висели на красном лице. Она лаяла, и из её рта капала вязкая слюна. В её глазах был бесконечный гнев. Я испугался и попятился назад, пока её не скрыла от моего взора тьма. Как только она исчезла, я услышал собачий жалобный скулёж, а за ним — ничего. Больше никаких звуков. Один ли я теперь здесь? И где здесь?

Мам?

После вслух произнесённого вопроса я что-то увидел на полу. Прямо перед собой.

Ошейник

Всё вернулось. Я в больничной палате. Сижу в углу. Пахло почти новой краской. Наверное, она таковой и была. Тут так чисто, будто прошлась целая бригада санитарок. И «я» на кровати лежу. Другой, второй «я».

Ко мне подсоединены кучи трубок. В рот. В ноздри. Между ног. Мои руки скрючены, будто я держусь за больной живот. Я не вижу своего дыхания, но судя по экранам слева от меня, я ещё дышу.

Я подошёл ближе и взял «себя» за руку. Меня отдёрнуло. Я ощутил мягкий удар током, а он пошевелил пальцами рук. Мне показалось, что он сейчас откроет глаза. Словно он спит. Но нет. Вряд ли он… я сплю. Дверь была на половину открыта, и оттуда я слышу много голосов. И мужских и женских. Мимо проходят люди. Я хотел было подойти и открыть её полностью, — я хотел выйти, — как дверь открылась с той стороны и вошёл доктор. У него была седая, но густая борода, закрывавшая большую часть лица. Лет пятьдесят. Ближе к шестидесяти, но его обилию волос на голове позавидовали бы многие. До сих пор, в отличие от бороды, чёрные. Ни одного седого волоса. Он принёс с собой планшетку. Посмотрел на приборы, что-то черкнул у себя и позвал медсестру. Зашла молодая девушка в будто только что выглаженном больничном халате. У неё было светло-зелёные туфли. Я загляделся на них и прослушал, что сказал ей доктор, услышав лишь: «Позвоните родным».

Но зачем? Зачем звонить?

Я спросил вслух, но они меня не услышали и тут же вышли. Я ринулся за ними, но как только открыл дверь и почти успел поймать за халат доктора, они исчезли. Снаружи был знакомый пыльный и грязный коридор. Обернувшись, я увидел скелет на кровати. Он был повёрнут в мою сторону, но не могу сказать, смотрел ли он на меня. Я подошёл к нему, и он превратился в пыль, поднятую каким-то случайным сквозняком, и вылетел в окно. До свидания.

Я упал на пол, на колени, и зарыдал. Я толком не мог объяснить самому же себе, почему. Слёзы просто лились из меня. Мне казалось, что случилось что-то плохое, но я никак не мог вспомнить, что. А может, даже не знал.

Подсказал бы кто.

Ты ведь помнишь, как это было?

Скорее всего. Это будто ты ломишься в закрытую дверь и видишь уже нужную тебе комнату. Хлипкий замок вот-вот должен треснуть, а ты — войти. Так же и я сейчас никак не могу вспомнить, что случилось.

Разбирать по порядку? Ну давай.

«Ты на койке. Доктора. Приборы. Ты в коме. Очевидно? По-моему, да. Как это получилось? Чёрт его знает. Помнишь, как отключили приборы? Ты должен был умереть. Но ты здесь?

Где?

Значит, ты не умер. Тогда что сейчас происходит?»

— Добрый вечер. — Послышался голос за моей спиной. Я вскочил на ноги так резко, что перед глазами потемнело, а правую ногу свело судорогой.

— Здравствуйте… — ответил я и как-то неловко кивнул.

Старик и пожилая женщина. Очень прилично одетые. На нём свитер чёрного цвета в контраст абсолютно седым волосам. На ней — синее платье. Огромные белые жемчужины в три ряда висели на дряблой шее. Хотя почти все эти недостатки скрывали пшеничного цвета локоны её волос. Оба стройные и подтянутые, прямо светятся здоровьем, хотя по глазам я вижу, что пожили они немало.

Мне стало неудобно, что я в больничном халате, и моя наглая задница сейчас наголо обёрнута к окну.

— Мы тут с женой прогуливались, — начал он. — И зашли в незнакомое нам место. Смотрите.

Он достал маленькую свёрнутую карту из кармана. Развернул — она была размером почти со стену, хотя в свёрнутом виде не более ладони.

— У этого пруда мы повернули направо, затем у секвойи налево и пошли прямо. — Говорил он, указывая толстыми пальцами на жухлую карту.

Я не понимал, о чём речь. На карте парк, а мы в больнице, но он говорит так, словно они до сих пор на улице.

— Кажется, молодой человек тоже не знает этих мест, милый. — Вступила она.

— Да не может быть. Это мы с тобой редко выбираемся, а он небось весь город обошёл вдоль и поперёк.

— Ну посмотри на него, — она кивнула в мою сторону, а я при этом глупо улыбнулся. — Он смущён. Не знает он, где мы. Не мучай его картой. Убери обратно — сами найдём. Её голос был приятным, но был по старчески трескучим.

— Ну не знаю, до вечера бы добраться домой. Ноги устали. — Ответил её старик, укладывая огромную карту до размера спичечного коробка. — Сделаешь мне тазик с горячей водой?

— Конечно, дорогой. Они так приторно сладко улыбнулись и потёрлись носами, при этом почти мурлыча.

Они говорил, словно я отошёл на пару метров и не слышу их.

— Я правда не знаю, где мы. — Наконец ответил я.

— Ну вот видишь, — дама подняла руку и указала на меня, повернувшись к мужу. На её пальцах были кольца с камнями. На всех. Даже на большом. — Пойдём. Ничего.

— Ладно. И ещё, молодой человек, просто ещё раз можно…

— Хватит. — Женщина увидела, как её муж снова потянулся к карману, и мгновенно его осекла, взяв под руку. — Бери коляску.

Лишь после её слов я увидел коляску. Покрытая тёмно-зелёным бархатом с хромированными большими колёсами. Ребёнка я не увидел из-за накидки, сшитой будто лучшими мастерами. Такого кружева я не видел нигде. Но почувствовал запах. Кажется, пора менять портки.

— Ах да. Поздороваемся за Августа. Мы его так назвали, потому что он родился в ночь с июля на август. — Поведала мне дама в платье.

— Сейчас он спит, — вступил мужчина, — он почти всегда спит.

— Ну а что ему ещё делать?

— Ходить учиться, — моментально ответил старик. — Как только начнёт звуки издавать, так посажу за пианино.

Женщина посмеялась и нежно положила мужу руку на плечо, подняв одну ножку, словно молодая девушка.

— Он у нас такой талантливый. Нашему Августу повезло, что его дед признанный мастер пианино.

Мужчина вдохнул, как вдыхают при сильном смущении, и потупил взгляд в пол. Но я всё равно видел, что он чуточку покраснел.

— Хотите взглянуть на Августа? — спросила меня женщина. В её глазах я увидел искренне желание показать своего мальчика.

Я не стал противиться и, как мне кажется, кивнул с максимальной похожестью на желание. Она открыла свисающую вуаль, и я понял, откуда запах.

Там лежал практически разложившийся труп ребёночка.

Рёбра уже торчали, живот отсутствовал, поэтому органы распластались по всей корзине коляски. Руки и ноги синие и сухие, словно изюм. Глаза впали до самого затылка. Рот его был открыт, и я увидел, как из-за пары криво торчащих молочных зубов вылетела муха. Мерзкий запах вплотную приблизился к моим ноздрям, и желудок сократился.

Пара снова умилилась и потёрлась носами друг о друга.

— Прелесть, правда? — спросила женщина.

Меня сильно передёрнуло. Надеюсь, они не обратили на это внимания. На лбу выскочили крупные капли пота.

— Д… Да. — Выскреб я из своего словарного запаса. — Сколько ему? — постарался я не подавать вида, что только что увидел труп ребёнка.

— Скоро будет одиннадцать. — Начал старик. Тут я увидел, что его галстук на половину грубо обрезан, словно откусан. — Устроим красивейший день рождения. Я уже купил фейерверк.

— А я заказала шоколадный торт для нашего малыша. Мы его очень любим. О был таким долгожданным. Наша дочь была бесплодна, как и её муж. Мы уже совсем отчаялись нянчить малышей, как нашли Августа на улице. Прямо под деревом. Этой самой секвойей, которую показывали на карте. Он был в корзинке, кричал и плакал. Такой синенький весь. А глазки тёмные-тёмные. Мы его принесли домой, отогрели, накормили. Он уснул и мы положили его в коляску. Он любит там спать. А мы любим слушать, как он там спокойно сопит по ночам.

— Вы так хотели сыно… внука? — сорвавшимся почти на писк голосом спросил я.

— Конечно! А как двум старикам и без внуков? — мужчина будто немного разозлился, от чего пот выступил теперь и на моей спине. — Так заведено! Какой я дед без внуков?

— И то верно! — подхватила женщина. — Кстати! Августу пора ужинать! — она легонько хлопнула мужа по плечу.

Точно!

Он достал из того же кармана воробья со свёрнутой шеей и бросил в коляску. Теперь я понял, что за мелкие косточки были разбросаны по периметру коляски. Женщина накинула вуаль.

И я услышал хруст.

Твою мать. Твою мать. Твою мать!

— Наш малыш отлично кушает. — Женщина безумно улыбнулась и округлила глаза, уставившись на меня. Я проглотил слюну сухой глоткой. Еле прошла. Хруст пропал, после чего женщина снова подняла вуаль.

Я увидел, как из темноты коляски на меня смотрят два светящихся белых глаза. Пристально. Так пристально, что мурашки по моей шее пустили тёмные пятна перед моим взором. В голове помутилось. Мои ноги стали подкашиваться. Старик накинул вуаль.

— Так, милая, пойдём отсюда. Кажется, молодой человек не в себе.

— Вы выпили? У вас ноги трясутся.

— Кажется, он ещё и накуренный. Ты посмотри, какие у него стеклянные глаза. Вообще ничего не отражает.

— Правильно, дорогой. Пойдём, а то развелось в парке алкашей и наркоманов. Уходи, иначе полицию вызовем. — Сказала, как отрезала женщина, глядя на меня, как человек, обнаруживший след на ботинке от свежего собачьего дерьма, на котором только что поскользнулся.

На этом слове они прошли мимо меня и приблизились к окну. Мужчина открыл ставни, и женщина прыгнула первой. Я услышал смачный шлепок и тихий хруст. Затем он высыпал содержимое коляски туда же. Звук был, словно с высоты вылили наваристый суп. Потом прыгнул он сам. Звуков не было.

А я провалился в болезненную негу. Глаза стали смыкаться, тёмное пятно прямо посередине моего взгляда увеличивалось в размерах и вскоре поглотило всё. Последнее, что помню с того момента, как я сильно ударился виском об пол.

Молот

Когда картинка перед глазами вновь появилась, я обнаружил прямо перед собой стопку одежды. Выцветшие дырявые джинсы и кожаная бежевая куртка. Я особо не размышлял, и быстро поменял свою потную грязную больничную накидку на то, что кто-то мне любезно предоставил. Спасибо, кто бы ты ни был.

Куртка поверх голого торса. Выбирать не приходится. Лучше, чем с задницей, видной всякому, кто сможет меня обойти. Скрученные тряпки на ступнях уже развязались, и я отбросил их в сторону. Толку от них теперь уже нет.

Я вышел в коридор. Снова. В который раз я это делаю? Закончится ли он вообще? Меня не покидает ощущение, что я буду здесь вечно. Не хочу, если честно.

Понемногу я стал привыкать к тому, что происходит вокруг меня.

Знакомое чувство, не правда ли?

Эти странные внезапные звуки перестали быть внезапными и странными. Запахи смешались, и я перестал обращать на них внимания. Я провёл рукой по сбившимся в длинные сосульки жирным волосам и поднял голову к потолку. Вдохнул глубоко, так глубоко, что ноги подкосились от избыточного количества кислорода. Знаете что? Мне нравится.

Коридор смеётся надо мной. Ему правда смешно.

«Смотрите, какой потешный. Он не знает, что он тут делает и как тут оказался. Ох, Господи. Ну и хохма! Такой милый, заплутал в своих же мыслях. Убеждения остались коричневой полосой на трусах».

Знаешь что? Я…

Хор. Очень много голосов. Мотивы знакомые. Захотелось поклониться или вовсе сесть на колени. Я пошёл на источник звука. Вижу поворот. За его стенкой будто огромный костёр. Я вижу его свет, отражающийся на зелёной краске стен. Сзади меня образовалась густая тьма, от чего свет огня стал будто заманчивее. Я слышу треск сухих горящих брёвен. Будто маленькие петарды. Я заглядываю за угол и вижу… костёр. Огромный. Над ним высоченный свод купола. На его поверхности странные рисунки. В основном, это обнажённые тела и непристойные надписи. Дым от огня поднимается вверх, но не застилает помещение, а куда-то пропадает.

Вокруг источника тепла сидят люди, и их очень много. На старых деревянных стульях. Большинство из них уже покосившиеся. Они поют. Эхо бегает по стенам и плывёт прямо мне в уши. Словно для одного меня целый концерт.

Они не двигаются. Я решаюсь подойти ближе. На самом деле, если быть честным с собой, я затылком почувствовал, что за мной будто кто-то стоит, и между этим «кем-то» неизвестным, я выбрал то, что я, по крайней мере, вижу.

Они абсолютно неподвижны. Я встаю чуть позади первого ряда стульев. Я вижу, как у всех очень широко, почти безобразно широко, открыты беззубые рты. Они поют общую мелодию. Ни одного перерыва. Они вообще дышат?

Я хотел было дотронуться до плеча одного из них, но тут прямо рядом со мной открылась дверь. Высокая, метра четыре в высоту. Две тяжёлые стены разомкнулись, и оттуда стала выходить невообразимо толстая женщина. Я подумал, что лучше было бы так, чтобы она не знала о моём присутствии, и спрятался за одним из сидящих.

Она была огромной. И ростом и весом. Её груди свисали с живота, который в свою очередь свисал почти до колен. Она была в серой длинной мантии, такой тонкой, что я мог разглядеть её набухшие соски размером с чайное блюдце.

На её лице была маска, закрывающая лишь область вокруг глаз. Её губы. Они… они восхитительны. Чуть пухлые, ровные линии. Накрашены в светло-красный. Она улыбнулась, увидев людей у огня. Белые, ровные зубы были оголены и будто осветили помещение сильнее, чем костёр. Я чуть не вышел ей на встречу, как за её спиной появились два карлика мужчины. Они были в чёрных мантиях. На лицах читалось какое-то заразное отчаяние. Они вытащили огромную трибуну, при этом пыхтя как шахтёры, и поставили перед женщиной. Рядом поставили мешок с неизвестным мне содержимым. Откланялись, и ушли за её спину, закрыв огромные двери за собой

— Я так рада! — начала она нежным голосом, текущим, словно мёд. — Нас с каждым днём больше. Смотрите, нет, вы только посмотрите, какие вы все красивые!

Люди так и сидели с открытыми ртами и смотрели все на неё.

— Так приятно осознавать, что дело твоей жизни приносит плоды. — Тут она подняла с пола мешок и принялась бросаться маленькими яблоками в людей. В некоторые рты она попадала со снайперской точностью, но в большинстве своём яблоки стучались о неподвижные лица и падали на пол. — Я вас сегодня накормлю, а завра у вас будет важный день, важнее, чем вчера. Я вам это говорю и не устану говорить — делай больше сегодня, чтобы завтра получить вдвойне. Этому меня ещё учила мама, а её — её мама, а её — её мама.

Внутри у меня начало нарастать беспокойство. Да, я вижу странную картину, но где-то внизу живота будто сверло заработало, или сотни маленьких зубов стали скоблить внутреннюю часть моих кишок.

— Но, послушайте меня, мои бесценные, — продолжила она. Я увидел, как от каждого слова трясутся два её дополнительных подбородка под основным. Как у пеликана. — Сегодня у нас особенный день. Всё верно, он ещё более особенный, чем вчерашний. Посмотрите.

Тут все люди, сидевшие со стульями, с молниеносной скоростью обернулись ко мне. И даже те, кто сидели ко мне спиной… при этом не поворачивая тела. Глухой хруст пощекотал мою кожу и я вздрогнул. Я выпрямился, больше не было смысла прятаться. Мне стало страшнее, чем раньше.

— Вот он! — голос женщины с нежного изменился на хриплый. — Вот корень всех наших проблем.

Она подняла толстую, с болтающимися жирными складками руку, и указала на меня. Её глаза залились чёрной смолью. Люди начали вставать и медленно двигаться ко мне. Я попятился назад, но спиной напоролся на ещё одних. Обернулся я понял, что лицом почти коснулся того, чей рот открыт так, что подбородок почти касается ключиц, а во взгляде ничего. Расширенные зрачки и стеклянный блестящий белок. Я увидел слезу, капающую из такого глаза.

— Возьмите его!

Они так же синхронно, как и пели, бросились на меня. Я не смог ничего сделать. Десятки рук обвили моё тело, схватили за руки и ноги и подняли вверх. Я будто плыл по горячей воде, но при этом не мог пошевелиться — у меня никак не хватило бы сил противостоять этому потоку.

Меня бросили прямо под её ноги. Ногти на её пальцах были длинными и грязными. Щиколотки покрыты жуткими оранжевыми наростами и прыщами. Я поднял голову. Она смотрела прямо на меня, а я видел только её глаза и лоб. Из-за её живота больше ничего не удалось бы разглядеть.

— Вы же все видите, — обратилась она к своим приспешникам. — Как он безобразен? Он ничего не знает об истине! Он не читал наших книг! Место ему сами знаете, где.

— Стойте! — жалко крикнул я.

Зачем закричал? Всё равно меня тут же схватили и опять понесли к каменному постаменту. Уложили мягко, но так туго привязали за все мои четыре конечности, что я в форме звезды так и остался лежать, пока из толпы не появилась вновь эта толстуха. Маску она сняла, и я увидел, что та скрывала фиолетовые, почти чёрные синяки.

— Срежьте с него одежду.

После её слов воздух со свистом разрезали четыре лезвия и одним движением полностью лишили меня штанов. Куртка подо мной разошлась чуть позже от ножей над моей головой. Я только что получил одежду, и тут же её лишился. Спасибо, кто бы ты ни был… но теперь это оказалось лишним.

Она подошла со стороны моих ступней. Усмехнулась, глядя прямо на мой пах.

— Вот он. Тот корень проблем. Видите? Такой мерзкий, покрыт безобразными волосами. А под ним кожаный мешок с самых слабым их местом. Давайте примем его в свои ряды? Вы согласны?

Из настежь открытых ртов полился громкий, приводящий в ужас визг. Так не визжат даже маленькие дети. От этого визга картинка перед глазами смещается, а уши закладывает моментально.

Она улыбается. Эта жирная сука улыбается. Я хотел было что-то ещё выкрикнуть, но тут мне поверх рта повязали тряпку, воняющую чем-то болотным, и завязали на затылке.

Ну всё, приехали.

Я увидел, как она тянется к моему члену. Схватив его в свою липкую руку, она возбуждённо хмыкнула. Она приблизилась к нему лицом и понюхала, облизывая пухлые губки. Я почувствовал, как вокруг моего пениса исчез почти весь воздух. В промежности стало холодно и щекотно. Это абсолютно мерзко, и мне показалось, что я сейчас потеряю сознание от этого.

Она будто увидела, что я вот-вот отключусь и сжала член в руке. Мне стало больно, я хотел поднять ноги и защититься, но привязан я был крепко, поэтому мне удалось лишь чуть оторвать спину от плоского камня подо мной и завопить сквозь кляп.

— Тише, — она прикрыла притягательные губы лезвием кривого ножа с декоративной сверкающей ручкой. В её глазах отражался огонь. — Ты не успеешь почувствовать боль. Я это обещаю.

Но только она взмахнула ножом, а я почти завизжал сквозь кляп, словно собака, как лезвие так и зависло в воздухе. По залу прокатился громкий шёпот. Слов я не понял, но она точно поняла. Толстуха уставилась прямо мне в глаза. Она будто увидела там что-то, чего раньше не замечала. Я даже подумал, что не хотела замечать. В её взгляде я прочитал такой страх, который даже я не испытывал в данный момент. Она отпустила мой член. Она опустила и лезвие вниз, а затем выронила его. Люди с открытыми ртами моментально подняли нож и унесли куда-то в глубь толпы.

— Извините. — Промямлила она.

Она перешла на Вы?

Она приказала отвязать меня. Затем женщина отвернулась, и по её дёргающимся дряблым плечам я понял, что она плачет, а плачь равномерно переходит в рыдания. Она, не глядя не меня, махнула рукой куда-то в мою сторону, и люди отвязали меня, снова подняли над головой, но уже нежно, словно кого-то важного, и понесли в сторону ворот, из которой вышла сама толстуха.

Открытые ворота всасывали меня и толпу как пылесос. Я услышал даже характерный звук. Тьма, а затем вновь светло. Я увидел позолоченную исповедальню, освещённую невидимым для меня источником. Медленно спустив с поднятых рук, меня поставили прямо перед шторой. Я обернулся к ним, а они смотрят как один на моё тощее и опять голое тело. Медленно пробираясь через толпу, ко входу в исповедальню подошла великанша с заплаканными глазами. От обильных слёз помада с её губ почти стекла, обнажив глубокие порезы. Подняв голову, она закричала куда-то в пустоту: «Простите меня!».

Я вздрогнул, но остался стоять на месте. Она опустила голову, всхлипнула ещё раз. Из толпы ей поднесли одежду. Это белая ряса с жёлтыми полосами. Она аккуратно взяла её и передала мне. Я трясущимися руками принял этот неожиданный подарок.

— Отдохни. — Полушёпотом сказала женщина, потупила голову и отвернулась. Она стала медленно уходить, а за ней пошли и люди с открытыми ртами. Я остался один. Золотая исповедальня и больше ничего. Надо мной что-то источает свет, и я вижу лишь четыре квадратных метра вокруг себя.

Мои глаза были округлены, и этими обезумевшими шариками я всматривался в уходящую толпу. Звук закрывающихся дверей сказал мне, что я побуду немного один.

Глава 2

Дерево

Меня пригласили сесть внутри. Голос послышался откуда-то сверху. Эхо отразилось от пола и прыгнуло снова наверх.

«Но сначала оденься».

Я накинул рясу через голову. Её мягкое прикосновение чуть не усыпило меня. Такое нежное одеяние, будто объятие матери. Она доставала до самого пола, но при этом её подол всегда оставался чистым.

«Отодвинь штору и зайди внутрь. Жди».

От второй фразы я вздрогнул, так как был занят разглядыванием моей новой одежды. Я подошёл к исповедальне. Она была высокой. Метра на два или три ещё выше, чем макушка моей головы. Штора была тёмно-бардовая и на свету отливала красным, словно уходящее солнце над морем. Она оказалась тяжелее, чем я думал, и мне пришлось применить дополнительные силы, чтобы её отодвинуть и войти.

Там одинокое сидение. Обычная лавка. Обычной высоты. Я сел. Ряса приятно подогнулась подо мной, и я ощутил всем телом странное успокоение. Слева от меня была сетка, закрытая с той стороны задвижкой, а за задвижкой — никого.

«Есть тут кто-нибудь?»

Ответа не было. Надо мной высоченный купол исповедальни. На самой верхушке висело кадило, от которого шли приятные дуновения. Настойчиво пахло ладаном, хотя его вкус на языке и над губами я не ощущал уже очень давно.

Мне казалось, что я уже долго сижу. Не менее получаса. Но вокруг полная тишина. Стены будто начали сужаться, но это ощущение не привносило беспокойства в мою голову. Меня тянуло в сон и одновременно я был бодр, как не был, словно, никогда. Впервые с момента моего появления в этом месте мне кажется, что всё наладится, хоть и я не видел совсем предпосылок к этому. Знакомое чувство. Всё это уже было….

Я плевать хотел, что происходит с нами. Знаешь, мне плевать.

Мы оба знаем, что завтра мы сделаем вид, что ничего не произошло. Я подойду к тебе, а ты будешь стоять, отвернув голову в сторону. Детские обиды. Ну да, куда уж без них. И на смертном одре мы будем капризничать. Так уж получилось, такими уж родились. Я попробую тебя обнять, но ты отдёрнешь мои руки и хмыкнешь на меня, но при этом не отойдёшь. Ты будешь стоять прямо здесь, передо мной. Ты будешь ждать. И мы оба знаем, чего. Я попробую ещё раз — я подниму руки, чтобы обнять тебя. В этот раз ты утонешь в моих объятия. Тихо заплачешь мне на одежду. Я не услышу этого, лишь почувствую, как тяжёлые капли впитываются кофтой. Ты прижмёшься ещё сильнее. Тебе будет чуточку стыдно за эти слёзы. Мы обижаемся как дети, будучи взрослыми людьми, но вот плакать — будто целое унижение. Ты простишь меня? И я тебя прощаю.

Смотри, всё не так плохо. Мы сделали это ещё раз. Ну и что, что было вчера? Это уже прошло. Немного поболит, но мы уже привыкли. Верно? Верно. Всё это так знакомо. Всё это уже было…

— Ты что-то хотел спросить у меня? — послышался мужской голос по ту сторону створки. Глубокий, бьющий басом по стенам. Я не вздрогнул, но от удивления на сердце похолодело. Я повернул голову. Заслонка всё так же не позволяет увидеть моего собеседника.

— Я… я не знаю — промямлил я. Даже не соврал.

Я услышал глубокий вдох и разочарованный, до жути уставший выдох.

— Тогда зачем ты здесь? Меня позвали, сказали, что меня ждут. Я спустился, как только смог. И по какому поводу, скажешь ли ты мне?

— Нет.

Я вновь был честен с неизвестным мне человеком и в первую очередь с собой.

— Хорошо. Тогда поступим по старинке. Как думаешь, это будет правильно?

— Да. — Я не знал, о чём речь, но был заинтересован. Мне казалось, я сделаю верный выбор, если поговорю с ним.

С кем?

— Ты записывал что-нибудь? — с надеждой прозвучал вопрос.

— Нет.

— Плохо. Тогда сделаем так. Я задам вопрос. Ты сразу поймёшь, что я от тебя хочу. Загвоздка лишь в том, что должен был начать ты. Но ведь не зря я здесь, сделаем всё побыстрее, и я покину тебя. Договорились?

— Договорились.

Задвижка открылась. Я ощутил холод, идущий оттуда.

— Ты согрешил, сын мой?

Не смотря на пропавшую перегородку между нами, голос этот спустился на меня сверху, как запах ладана. Но под рясой будто забегали муравьи прямо по моей голой коже. Какое-то странное благоговение и примитивной страх окутали меня с пят до головы.

— Я не знаю. — Стыдливо произнёс я. Мне хотелось дать твёрдый ответ. Но что я мог сделать, если я не помню ничего. До сих пор. Даже ни намёка.

Задвижка закрылась. И мне стало грустно. Внутри что-то обрушилось. На меня будто возлагали надежды, а я их ни в коем разе не оправдал.

«Простите меня».

Ответа не было.

Я опустил голову, упёршись подбородком в грудь. По щекам закапали горькие слёзы. Дыхание начало сбиваться, а плечи затряслись.

Заслонка открылась вновь.

— Ты не знаешь, что ты здесь делаешь и за что?

— Нет, в смысле, да… я ничего не помню. — Я подавил всхлип, и попытался заговорить. — Я даже не знаю, где я.

— Тогда нам с тобой ещё рано говорить. Но это не твоя вина. Скоро твоё время придёт. Я оставлю тебя, но, надеюсь, не навсегда. Хотя теперь это зависит от тебя самого.

Перегородка была медленно закрыта, и я не знал наверняка, но понял, что соседняя кабинка опустела. Это внутреннее ощущение на границе логики и интуиции. Смог бы я дышать на луне? Вряд ли, если верить книгам и кино, но ведь лично я не проверял?

Я ощущал себя покинутым. Неимоверное чувство опустошения. Из меня будто высосали саму жизнь, и даже кожа стала серой. Я посмотрел на свои ладони. Они грязные. Странные чёрные полосы забили мои линии. Но кожа того же цвета, что и была всегда, а руки всё равно будто не мои. Я словно наблюдаю из чужого тела, которое мне не принадлежит, но при этом меня тяготит осознание, что моего тела не существует вовсе.

Я остался сидеть в кабинке. Изо рта начал идти пар. Заметно похолодало. Иней стал покрывать поверхности изнутри. Я заметил бабочку, сидящую прямо напротив меня. Она зацепилась за штору. Хотя, скорее примёрзла к ней. Я хотел протянуть руку, чтобы спрятать её и согреть, но лишь я приблизил кончики пальцев к её тонким крыльям ярко-голубого цвета, как она осыпалась маленькими светящимися осколками прямо мне под ноги.

Извини.

Мою голову стал заполнять звук ломающихся веток. Деревянные стены исповедальни затрещали и стали расходиться. Купол стал скручиваться в спираль, от чего вертикальные грани стали подниматься и исчезать прямо надо мной в водовороте.

Смотри. Это дерево. Оно может жить без тебя. Ты ему не нужен. Как и дерево не нужно тебе. Но оно может принести плоды. Какие хочешь. Оно может породить другие деревья, а ты в свою очередь можешь ему в этом помочь. Как? Не мешать!

Я сидел на скамейке. Надо мной горит факел, держащийся ни за что. На лбу испарина, а губы трясутся. Голос в голове становится настойчивее.

Полей его, оно скажет «спасибо». Сруби ветку — и получишь гнилое яблоко. Или не получишь ничего. Но уже не тебе решать. Ты не влияешь на его решения. Оно переживёт тебя на сотни лет. Ты можешь его срубить, но его плоды вырастут в новое дерево. Тебе его не искоренить.

Кто здесь?

Оно обладает таким могуществом, что твой разум просто не может его осознать. Оно находится над тобой. Находится вне твоего понимания. Ты и не должен понимать — ты должен знать. Ты можешь верить. Дерево одарит тебя, если ты будешь в него просто верить. Но для дерева ничего не изменится, если твоя вера погаснет или вообще так и не родится. Оно лишь посмотрит на тебя с высоты птичьего полёта. Шёпот листьев подскажет тебе, что оно может с тобой говорить, но услышишь ли ты? Кто знает? Не всякий, кто слышит — слушает.

Я знаю, о чем вы.

И всегда знал. Встань. Впереди ещё есть дела. Поблагодари дерево. Коснись его коры и поклонись в корни. Вот тебе яблоко. Хороший мальчик.

Я встал. Но что делать дальше, так и не понял. Стоял бы и дальше, пока огромные тяжёлые двери вновь не заскрипели.

Вопрос

Из темноты, в сопровождении хлопающих звуков босой ходьбы, ко мне подбежала толстая женщина. Казалось, она стала ещё больше, чем несколько минут назад. Сквозь её накидку уже просвечивала каждая дряблая складка жира, трясущаяся при каждом шаге. Её тело напоминало чуть разбушевавшуюся гладь моря. В глазах стоял вопрос. И злость. Она была зла на меня. Даже обижена до глубины её необъятного нутра. Слёзы до сих пор катились из заплывших в синяках глаз по рябым щекам.

— Забирай и убирайся от сюда! — крикнула она на меня, кинув мне прямо в лицо часы. Еле поймал их, схватив с четвёртой попытки почти у самого пола. Я их где-то потерял. Или забыл. Или их взяли, когда меня собирались кастрировать.

— Хорошо.

— Хорошо? Хорошо?! — она перешла почти на фальцет, от чего дополнительные подбородки начали резонировать с её криком. — Да ничего здесь, сука, хорошего! Зачем ты пришёл? Нечего тебе здесь делать! Он так мне сказал!

— Кто Он? — спросил я, будто подловил её на чём-то.

Её лицо превратилось в одно красное пятно. Из носа даже потекла кровь. Тонкая струйка спустилась к ложбинке подбородка и мелко закапала на её обвисшую грудь, находившуюся прямо надо мной. Если бы не длина её сисек — кровь точно оказалась бы на моём лице.

— Ты знаешь. — Отрезала она. — Забирай часы и уходи.

Я стоял и смотрел на неё с тупым выражением. Багровость её лица стала пропадать, а вместе с ней и сама она заметно стала меньше. Теперь она не высилась надо мной с разрывом в несколько голов. Теперь наши взгляды почти на одном уровне. Её притягательные губы всего в нескольких сантиметрах от меня. Она прикусила нижнюю и отвела взгляд. Мне стало тошно. Мне неприятно. Я всё равно видел, что за её покусыванием губы стоит что-то жуткое. Уверен, она представляет, как жуёт моё бедро. Или ещё хуже — то, что болтается рядом.

— Я пойду?

— Выход там. — Правой рукой, со странным углублением в том месте, где должен располагаться бицепс, она указала за мою спину. Мне показалось сначала, она захотела обнять меня. Я обернулся, и моя шея звонко хрустнула. Там засветилась ещё одна дверь. Обычных размеров. С витражным стеклом, на котором изображён странный голубь. Автор попытался отразить на плоской поверхности все стороны бедной птицы, от чего она только резала глаз и причиняла боль в мозгу тому, кто на это смотрит.

Я обернулся и кивнул ей. Я точно сам не понял, что я вкладывал в этот жест. Я благодарен ей? Я рад проститься с ней на добром слове? Чёрт знает.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Я отвернулся и ушёл. У самой двери остановился и посмотрел на часы. Стрелки, вроде бы, на том же месте, как когда я их впервые получил. Пыль под стеклом мешала им двигаться, и они бились в странных конвульсиях, силясь сдвинуться хоть на миллиметр. Единственное, что изменилось — трещина. Маленькая трещина на стекле у верхнего изгиба циферблата. Она почти незаметна, но вот на ощупь ощущается очень даже явно.

По шее прошёл холодок. Она будто стоит и дышит мне прямо в затылок. Я резко обернулся. Она никуда не ушла. Она стоит там же. Между нами около двадцати шагов. Я не хочу сокращать их число. Надеюсь, она тоже. Я медленно, будто опасаясь, что ручка двери раскалена до тысячи градусов, приложил свою руку. Повернул. Дверь неохотно скрипнула механизмами и открылась. Из маленького сквозняка я узнал одно — там дальше холодно. А я в одной рясе. Что я могу изменить? Сейчас — ничего. Но я всё равно стоял, хоть и понимал, что иного пути нет. Только за дверь. Прошлое уже проводило меня, хоть и пыталось странными способами приманить. Я прижался лбом к витражному раскоряченному голубю. Оба его глаза выглядели по лягушачьи. Он своими тупыми зенками осматривал меня и то, во что я одет. Его глупые глаза меня осуждали. Хотя какое мне дело до странного голубя на стекле? Но я всё равно лбом чувствовал чужеродную неприязнь, обращённую ко всему моему существу.

Из за двери полилась вода. Прохладная, я попеременно поднял ноги, но потом всё равно твёрдо встал. Ступни уже всё равно мокрые. Вода лилась дальше. За мою спину. Я обернулся вновь — там уже никого. Женщина ушла. Свет тоже погас. Я видел, как будто сама темнота отражается от поверхности тонкого слоя воды. Я открыл дверцу шире — поток усилился. Запахло плесенью. Мне не нравится. Но кое-что заставило меня пойти вперёд. Голоса.

Шёпот, нарастающий. Угрожающий. Он шёл откуда-то сзади. Их много, и они злы на меня. Шёпот всё ближе. А поверх шёпота проникновенный женский истерический крик. Он всё громче и громче и вот-вот схватит меня за голову и ударит об пол. Я забежал внутрь и закрыл дверь. В стекло что-то влетело, и голубь покрылся сотней тонких трещин. Голоса резко смолкли.

Здесь пол сухой. Я бы удивился этому, если бы не видел то, что уже успел разглядеть вдоволь. Я заметил почти сразу, что мой странный балахон сменился на тёмные туфли, белую рубаху и серые брюки. В их кармане я нащупал галстук. Достав его, выбросил в сторону. Никогда их терпеть не мог — они напоминали мне ошейник. Все вещи пахли кондиционером от белья, но были такими холодными, что дрожь появилась резко, и всё моё тело содрогнулось, пытаясь согреться. На это у меня не ушло много времени. После того, как я растёр плечи ладонями, я огляделся.

Здесь светло. Чуть ли не ярко. Это похоже…. Похоже на мой рабочий кабинет. Кто я? И почему мне кажется, что это мой кабинет? Тёмно-красные обои. На стенах висит туча дипломов. Но имя размыто. Фото. Это я. И там… она. Там она!

Белокурые вьющиеся волосы. Длинные ноги на высоком каблуке. Она прижалась к моей груди и закрыла глаза. Кончик её носа будто высекал сам Микеланджело. Тонкие губы не накрашены. Я вспомнил, что она не любила помаду. Я бы с радостью вспомнил её цвет глаз. Голубые? Вряд ли. Зелёные? Вроде бы нет. Её голубое платье подчёркивало осиную талию. Я взял рамку с фото со стены, обернул в руке и достал саму фотографию. Сзади нарисовано сердечко. Немного криво, будто было создано второпях. На глянцевой стороне мы. Я с широченной улыбкой смотрю в объектив, щурясь от солнца. Мы в парке. За нами длинная аллея, и кроме нас никого. А никого больше и не надо было. Я помню, Алиса. Я всё помню.

Внезапная слеза выдавилась из меня вместе с всхлипом. Я прикрыл свободной рукой свой рот. Я жадно хватал воздух. Закрыв глаза, я пытался удержать хлынувшие слёзы. Где ты, Алиса? Где я сам? Пожалуйста, ответь мне. Позади меня стоял огромный резной стол. Я отодвинул стул и сел.

Я не мог насмотреться на фото. Вот мы. Мы совсем рядом. Я хочу вновь пережить этот момент. Он проявился в моей памяти. Это был первый день июля. Стояла жара. Она предложила пойти в парк. «Там много фонтанов. Там должно быть прохладнее», «хорошо, но при одном условии…», «каком?», «я угощу тебя мороженым». Она по-детски улыбнулась и обняла меня. Нам будто снова по девятнадцать, когда я, будучи студентом без денег, мог копить пару дней, чтобы купить ей её любимое мороженое.

У неё раньше были тёмные волосы?

В парке играла музыка. Уличная группа. Барабаны и саксофон. Что-то тягучее и приятное. Откуда-то издалека я правда услышал эту музыку вновь. Или заставил себя её услышать. Я понял, и раньше тоже знал это отлично — я любил эту девушку. А сердце мне подсказало своим неравномерным стуком, что до сих пор безумно люблю, хоть и почти не помню.

Но…

Кто нас фотографировал? Вот это в моей памяти отсутствовало. Сверху на фотографии я вижу попавший в объектив палец. Он почти ничего не испортил и даже похож на случайный блик солнца. Но я почему-то уверен, и даже знаю, что это палец. Чей? Я не… я не помню. Я положил фото перед собой. Этот стол. И он точно мой. Теперь я уверен в этом ещё больше. Техники никакой нет. Прямо посередине лежит зелёный коврик. Справа кипа бумаг, а прямо рядом с ней карандашница. Там одиноко стоит, немного покосившись, мою любимый карандаш. Отметины моих детских зубов до сих пор говорят о том, что это точно он. Никаких ручек или других карандашей. Я подумал, что смогу узнать своё имя, словно забытое не просто так, из этих документов. Я приподнял стопку с середины. Пусто. Я проверил все, пролистнув их снизу большим пальцем. Они все пусты. А передо мной табличка. Я думаю, там должно быть моё имя. Я медленно протягиваю руку и беру табличку. Обернув я увидел надпись.

«Мудак»

На позолоченной поверхности. В красивой рамке из какого-то явно редкого дерева.

Ну да. Стоило ожидать. Но вот чего я точно не ожидал, так это стука в дверь. Она была прямо напротив моего стола, хотя раньше я её вообще не замечал. За матовым стеклом я видел силуэт. Он в странной шляпе.

— Войдите. — Разрешил я дрожащим голосом, убирая фото в левый выдвижной ящик.

Визит

Он вошёл медленно. Мне показалось, что он не услышал, как я разрешил войти, постояв за дверью, а позже решил сам посетить меня.

Шляпа. Она была небольшая. Серая, с бирюзовым блестящим ободком. Но всё равно странная. Я не знаю почему. В ней не было длинного павлиньего пера или кольца из крокодиловых зубов на нитке, но она вызывала странное отвращение и отторжение, хотя и не шла вразрез с остальной его одеждой. Длинный бежевый плащ, белая рубаха с красным галстуком и чёрные брюки, о стрелку которых можно порезаться. Его глаз я почти не видел из-за тени от шляпы, зато белоснежная улыбка из-под густых чёрных усов, закрученных к острым скулам, привлекала внимание. В его руках был потёртый дипломат.

— Здравствуйте, — поприветствовал меня незнакомец. Он снял шляпу, и я увидел два глаза с ярко-жёлтыми радужками. Мне даже на секунду показалось, что его зрачки были не круглыми, и больше похожими на горизонтальную чёрную линию. — Извините, что вчера не пришёл. Дела, знаете-ли. Очень замотался.

Мужчина средних лет. В волосах, спрятанных в шляпе, а теперь свисающих до плеч, было много седых волос, но они лоснились приятным блеском в свете лампы над нами. Он повесил шляпу на стойку у двери и приблизился ко мне. Будто из ниоткуда он достал стул прямо перед моим столом и уселся на него, сначала подобрав полы плаща. На них была грязь, словно незнакомец только что прибежал из-под проливного дождя. А бежал он ещё и по полю — я увидел зелёные полосы на плаще, словно он валялся в мокрой траве, прежде чем посетить меня. Положил ногу на ногу. Его туфли не просто из крокодиловой кожи — они будто сами были крокодилами. И что странно — они были безупречно чистыми.

— Давайте сразу, — начал он и положил дипломат на стол, но не стал открывать. — Моя визитка у вас на столе.

Я посмотрел и правда увидел визитку. Я поднял её и прочитал «Компания Душа Компании». Звучит глупо, но карточка была идеально белой, а надпись выведена каллиграфическим почерком самыми тёмными в мире чернилами.

— Понятно. Почти. Но имени нет.

— Как и у вас, я прав?

У меня пересохло в горле. И теперь уже вряд ли мне показалось сначала, что его зрачки как у козла. Они такими и были. В его улыбке был странный огонь. Мне стало не по себе. Мне было жарко.

— О чём вы?

— Не строй из меня идиота. Мне известно, что ты даже своего имени не знаешь. — Сказал мужчина, положив руку на дипломат. Под его длинными ногтями, даже когтями, была багровая грязь. — И у меня к тебе есть предложение. Давай не будем тянуть время, и сразу приступим.

Я только сейчас осознал, что мне жизненно необходимо вспомнить своё имя. Я не чувствую, что существую, пока не знаю, как меня зовут.

— Хорошо, я согласен. Что вы хотите?

— А что ты можешь предложить? — он застучал ногтями по дипломату. Каждый стук вызывал у меня мелкие содрогания в теле.

— Я… я даже не знаю. — ответил я. А что ему нужно? Конфет? Деньги? Вряд ли. — Что вы хотите?

— Я предлагаю тебе нечто ценное, так и ты предложи мне что-то, что может с ним сравниться.

— Откуда мне знать, что вы меня не обманываете?

Мужчина хмыкнул и закатил глаза. Он убрал запрокинутую ногу и приблизился к столу. Раскрыв дипломат, он достал оттуда конверт.

— Смотри. В этом конверте всего одно слово, и это слово — имя сидящего передо мной человека.

Я так уставился на конверт, словно хотел его загипнотизировать, чтобы тот открылся. Я тяжко сглотнул слюну сжатым от волнения горлом.

— Имя есть, — он поднял конверт к свету. — Даже просвечивает. Я его вижу.

Я уже хотел было выхватить из его рук заветный свёрток с очень ценной для меня вещью, но одумался в самый последний момент, когда моё плечо немного дёрнулось. Мне показалось, что он это заметил и всё понял. Посмотрел на меня, как на дурака, сморщив нос. По его взгляду я прочитал: «Лучше не делать этого, дружок».

— У меня есть… дипломы.

Он расхохотался.

— И к чему они мне? — он хохотал так, что эти же дипломы на стене легко покачивались из стороны в сторону? — Да они даже к тебе не за чем! Ну, по крайней мере, не все. Думай ещё!

Я стал перебирать в мозгу всё, что могло ему подойти. Ну, как мне казалось. Но на самом деле я просто осматривал комнату, мой, якобы, кабинет, выискивая что-то, о чём я ещё не подозреваю.

— Мне, кажется, нечего вам предложить. Будет проще, если вы сами назовёте цену.

— Эх, ладно. Я хочу Счастье.

Что за бессмыслица?

— И как я его вам дам?

— А ты не догадываешься?

— Нет, — Обиженно произнёс я. — Ни единого варианта.

— Тогда достань мне Счастье из своего левого ящика.

Я ощутил, как на шее встали дыбом все маленькие волоски. В висках загудело.

— О чём вы?

— Не зли меня. Мне это уже всё надоело!

Он встал и опёрся руками о стол, всё ещё держа в ладони конверт, уже достаточно сильно мятый. В комнате стало темнее, точнее, тьма шла из-за его спины.

— Доставай, бл*дь, сраное фото!

— Зачем оно тебе!

— Доставай, сука. Хочешь имя узнать — давай фото!

Я дрожащей рукой открыл выдвижной ящик и посмотрел туда. Там лежало изображение. Матовое. На нём два счастливых человека. Это мы.

— Давай! — крикнул он, а я вздрогнул и посмотрел на него. Он был готов убить, его кулаки сжимались, практически уничтожая моё имя.

Я трепетно достал фото и положил перед ним. Он сел обратно на стул и уже знакомым жестом вновь закинул ногу на ногу.

— Вот и славно.

Одной рукой он пододвинул мне сильно смятый конверт, а другой — притянул к себе фото. Я молниеносно разорвал бумагу и достал листочек, на котором было слово. Но оно было расплывчатым. Я хотел было приглядеться или пальцем сузить веки, как делают люди с плохим зрением, как меня отвлёк громовой и заливистый хохот моего посетителя.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза руками, хохоча во весь рот. Я мог почти смог разглядеть его гланды.

— Кто это? — спросил он, еле унимая смех.

— Это я.

— А кто она?

— Алиса.

— Алиса. Хорошо. — Он переводил дыхание после смеха. Вытер слезу, всё ещё выдавливая остатки хохота. — А как же Лена?

— Я не знаю… Не уверена. Но у тебя кто-то есть…

Меня будто ударило молнией, и я застыл, как каменная статуя. Алиса. Лена. Почему их две? И почему на фото не Лена?

Мужчина смотрел на меня своими козлиными глазами. А я смотрел куда-то сквозь него. Я видел нас. Лена.

— Не говори ерунды.

Она разбила об пол тарелку, которую только что мыла. Повернувшись ко мне, она заплакала.

— Ерунды? Это, по-твоему, ерунда? Мне что, перечислять всё?

— Ну давай, потрудись.

Из меня лилась странная, откуда-то взявшаяся желчь.

— Я не… я не… — она всхлипывала и не могла произнести ни слова. В соседней комнате я услышал детский плачь.

Она стала уходить, вытирая глаза верхушкой ладоней, чтобы в них не попала пена от моющего средства. Стёрла пену об халат только после. Я встал и успел схватить её за руку, ударившись коленом об стол, с которого почти упала чашка с недопитым чаем. Он был уже холодным.

— У меня никого, кроме тебя нет. Я люблю тебя, Лена.

— Твои «люблю» — слова на ветер…

Она вырвалась и ушла в темноту соседней комнаты. Она не включила свет и достала из кроватки маленькое существо. Это наш ребёнок. Я вижу, как на фоне уходящего солнца стоит силуэт. Мать, убаюкивающая своё дитя. У входа висит на плечиках её любимое розовое платье, открывающее красоту её великолепных ног, но только на чуть-чуть.

Тут перед моими глазами всё исчезло, и вновь возник этот незнакомец. Он улыбался. Зловеще сушил свои безупречные белые зубы.

Я поднял листок вновь на уровень глаз. Я вижу всё просто идеально, кроме того, что написано на чёртовой смятой бумажке.

— Я не вижу…

— Что?

— Я не вижу! — крикнул я. — Что тут написано? Почему я не вижу?!

— Не заслужил ещё.

Я посмотрел на него, преисполненный злобы и обиды. Меня обманули. Кажется.

— Фото я заберу с собой.

Он открыл свой дипломат. Из него послышались сотни голосов. Я будто услышал их, отдалённо. Будто это люди на другом берегу широкой реки. Но эти люди истошно орали. Положив фото в эту вопящую бездну, он закрыл дипломат, и голоса пропали.

— Зачем тебе оно?

— Как напоминание, кто ты на самом деле. — Сказал он укоризненно. Проблема была в том, что я не до конца вспомнил, кто я.

Он встал, поклонился, и двинулся к выходу. Я молча смотрел ему в след и держал визитку с расплывчатым чем-то. Взяв странную сраную шляпу с вешалки, он аккуратно уложил свои волосы назад, и надел убор. Повернулся ко мне и подмигнул. У меня по щеке побежала одинокая слеза.

Ненавижу тебя, послышалось из темноты.

— Что ж. Я получил то, зачем пришёл. Спасибо тебе.

Незнакомец с улыбкой поднял дипломат и по-издевательски постучал по нему. После этого он вышел, громко захлопнув дверь, за которой я вновь услышал неприятный смех, будто специально кто-то наигрывал радость.

Я тебя видела с ней. Всё просто. Просто чёрт дёрнул выйти на улицу. Сначала звонки и разговоры в туалете глубокой ночью. Ты же не думаешь, что не смог меня разбудить? Ты всегда ходил как слон. Я не лазила в твоём телефоне — не мой вариант. Но потом увидела своими глазами — вы вместе с ней. Прямо сердце обрушилось, а мои руки почти упали с коляски. Я даже не смогла заплакать — такой шок выбил всё из моей головы. Просто стояла и смотрела на вас, как какая-то сумасшедшая преследовательница. Этот ёб*ный парк. Никогда его не любила. Там воняет. Вы держитесь за руку, улыбаетесь. А вас фотографирует какой-то придурок в странной шляпе.

Фильтр

Кабинет был пуст. Я не в счёт. Я — никто.

Лена…?

Я почти не помню. Но фотография. Там Алиса. И это… не моя жена.

Автоматическим движением, уже из правого выдвижного ящика, я достал пачку сигарет и зажигалку. В пачке две сломанных сигареты, одна слишком мятая. Одна целая. Я достал её. Всё остальное смял в кулаке и выбросил куда-то в угол. На зажигалке красовалась резная по металлу роза. Я купил этот огненный прибор в двадцать лет. В те же годы я и начал курить. Я подумал, что, если и делать что-то запрещённое родителями, так делать это красиво. Я купил в табачном магазине самые дешёвые сигареты и самую дорогую зажигалку. Продавщица, худая женщина лет пятидесяти, с длинными тонкими морщинами вокруг рта, не сразу достала «Розу» с полки витрины, под стеклом которой та лежала на красной подушечке, и смотрела на меня, высоко подняв одну бровь. Она жевала жвачку до этого момента, а когда услышала, что я хочу именно эту, перестала двигать челюстями, частично открывая рот. И не очень приятный запах табака в смеси с клубникой исчез. Она озвучила цену, отбивая на кассовом аппарате товар. Хотя зачем — цену я и так уже знал, так как почти десять минут стоял и пялился на неё, оставляя пятна от пальцев на стекле, пока продавщица пыталась флиртовать с каким-то мужчиной. Он не обращал на неё внимания, либо тактично делал вид, что не замечает её похлопываний наращёнными ресницами над синевой огромных косметических теней у глаз. Он купил дорогих сигарет и удалился, а она смотрела, как он со своими часами, «будто из сраного золота», закрыл за собой дверь, звякнув в висевший над ней колокольчик.

«Чего тебе?»

Спросила она немного издевательски.

Я указал пальцем на зажигалку. А дальше брови и молчание, чек у меня в руках. Вдруг, захочу вернуть?

Нет.

Зажигалка была великолепна. Я рассматривал её оставшийся вечер. Я даже забыл про сигареты. Помню, что они стоили просто гроши, и скорее всего, я к ним вообще не притронулся, а спустя время купил тех, чей дым не пахнет собачьим пердежом.

Я купил не зажигалку ради сигарет — я покупал сигареты ради зажигалки. Она была тяжёлая, как набалдашник молотка. Вся монотонно серая, а максимально реалистичная роза красовалась прямо посередине. Я часами напролёт щёлкал крышкой её корпуса, что быстро стало приводить моего соседа в комнате общежития в неистовое бешенство. Он надевал наушники и громко включал музыку, при этом бормоча что-то явно оскорбительное. Я пытался напиться изображением этой розы. Это получилось, но лишь спустя сотни и тысячи выкуренных сигарет.

Лена сначала не оценила мою идею и сильно обижалась, нарочно наигрывая отвращение к моему курению и кашляла так, что лучше актёры позавидовали бы ей, а туберкулёзники приняли бы за свою. Она, конечно, ничего не сказала моим родителям, ярым противникам всего, что выбивается за рамки здорового образа жизни, но частенько не противилась попугать меня тем, что сдаст меня с потрохами при первом моём проступке. При любом. «Ты посуду плохо помыл. Завтра за тобой приедут родители. Как думаешь, я уже рассказала им про твоё курение?» Но я помню, как она игриво улыбалась, когда впервые поджигала свою тонкую сигарету от моей Розы.

На крыше общежития мы каждый летний вечер расстилали красивый плед, подаренный её родителями, поверх старого покрывала моей койки. Крыша была грязная, и нам обоим было жалко марать плед. Мы смотрели в небо и наблюдали закат, выкуривая несколько сигарет подряд. К тому времени мы уже не брали обычные. Ещё были со вкусом лайма. Тонкие, с салатовым оттенком, а мои были коричневыми, и дым отдавал вишней с шоколадом. Это стало неким обрядом. Перед моментом, когда солнце полностью пряталось за высотками города, мы занимались любовью прямо под открытым небом. Мне искренне нравилось, когда при первых поцелуях я ощущал в её дыхании фруктовые никотиновые нотки, а она стягивала с меня штаны. Порой поцелуи длились намного дольше самого секса, она никогда не пробовала моих сигарет, зато пыталась ощутить их вкус посредством поцелуев. Курить она бросила первой. Родители, и мои, и её, давно уже знали о нашем пагубном пристрастии, но что они могли поделать, если мы жили практически сами по себе, и лишь частично зависели от них материально. Она сама решила, что пора прекращать. Лена решила не объяснять, почему. А я сам, если честно, даже не поинтересовался ни разу. Бросил ли я курить? Нет. Мне это нравилось. Позже добавился алкоголь.

Но к нему я даже не успел пристраститься. Когда я открыл для себя его практически бесконечное количество, я стал часто выпивать. Почти всегда это было в комнате общежития. Мой сосед ни в каком виде не котировал всё, что связано со спиртным. Он разговаривал со мной об этом, я видел в этом искреннее желание помочь, но всё равно пропускал его проповеди мимо ушей. Когда он заметил, что половину недели я отлёживаюсь дома вместо посещения института, то стал молча выливать мои запасы из холодильника. Тайком. Когда я это узнал, а точнее, когда он просто сам это сказал, я чуть не вылил ему на голову кастрюлю только что сваренных пельменей. Я был так зол, что уже поднял ёмкость с ещё кипящим варевом, но тут же поставил на стол. Я не стал орать на него и винить в чём-то. Пора было это прекращать. Пить я перестал так же резко, как и начал. И это к лучшему. Но не всё.

Остался ещё никотин.

Сейчас роза почти стёрлась, и от не остались лишь смазанные очертания, похожие на кляксу туши. И засаленная поверхность неприятно скользит между пальцев, когда я закуриваю последнюю оставшуюся в этом мире сигарету.

Вдыхаю глубоко, кидая зажигалку куда-то на край стола так небрежно, что она отскочила несколько раз от деревянной поверхности, будто плоский камень от глади воды. Поднимаю глаза к потолку, выпуская туда же густой сизый дым. Перед глазами у самого кончика носа горит маленький ядовитый огонёк. Едкий вкус приносит удовольствие, словно изысканное блюдо гурману. На губах немного жжётся. Но это приятная боль. Всё это стоит того — немного потерпеть — лишь бы впустить в изголодавшиеся по никотину лёгкие немного смольного дыма. Я стряхивал ещё тлеющий пепел прямо на стол. Когда огонёк почти коснулся фильтра, я затушил сигарету прямо об стол и выдохнул последние остатки дыма.

А на губах снова что-то жжётся.

Я приложил руку. А там ещё одна сигарета. Я присмотрелся к столу. Да, там и предыдущая потушенная. А во рту тогда которая? Я достал её и выбросил на пол. А на губах снова что-то жжётся.

Я достал ещё одну. А за ней — ещё одну. И другую и ещё. Потом их стало появляться по две. Паника нарастала в геометрической прогрессии. Я не могу освободить свой рот от сигарет!

Наступил момент, когда я не мог сомкнуть губ от их количества. Я задыхался от тонн дыма, которые они производили. Из носа тоже уже дымится. Слизистые чешутся, но почесать никак. И оттуда тоже поползли сигареты. Прямо из ноздрей! Я вскочил со стула, пытаясь разом выдернуть их все. Штук десять изо рта и одну из правой ноздри. Она вся в багровых соплях и крови. Я вырвал все. На их фильтрах были маленькие сухожилия, словно я оторвал куски своей плоти. Выронил эту склизкую кучу на пол. Она стала расползаться. Мне даже на секунду показалось, что она шевелится под моими ногами, но это скорее всего уже последствия никотинового отравления. Мой мозг поплыл. Я сел на стул, размазав ногой дымящуюся кучу влажных папирос по ковру. В руке сигарета.

Я посмотрел на неё с отвращением. Она была практически целая и только что зажжённая. Я покривился и подавил рвотные позывы. На языке привкус рвоты. Я затушил её об стол. Больше сигарет в моих руках никогда не было. Часы в кармане слабо завибрировали. Я нехотя достал их и посмотрел затуманенным взглядом. Изображение сначала немного двоилось, но потом обрело достаточную чёткость.

Стрелка часов сместилась. Я точно не помню, на каких делениях они были раньше, но был уверен, что теперь они показывали другое время. Хотя какое значение имеет оно сейчас?

Стекло приобрело ещё несколько новых царапин.

Кристалл

Я сидел за столом. Разглядывал разваливающиеся часы, но тикающие до сих пор так, что даже грубая кожа внутренней стороны ладони это чувствует. Дверь прямо передо мной. Я увидел, как за её матовым стеклом стало светло. Мрак полностью сменился белым цветом. Из под двери повеяло холодом. Сильный сквозняк стелился по полу и добрался до самых моих ног. Я слышал, как воет зимний ветер, а дверь начала постукивать об косяк, будучи не плотно закрытой, от перебойного дуновения холода. Я услышал её голос. Голос Алисы.

Эта сладость лилась мне в уши. Я закрыл глаза и встал. У меня было слабое ощущение, что идти нельзя. Мне казалось, что это кому-то сильно не понравится. Этот кто-то очень сильно обидится на меня, но мне хотелось узнать хозяина приятного тонкого голоса, идущего снаружи моего кабинета. Мои глаза открылись сами, и ноги так же без моего приказа обошли стол и двинулись к двери, но руками я опёрся об неё и не дал сам себе двинуться дальше.

Что я делаю? Это так неправильно!

Внутри горела непонятная мне обида. Я считал, что я должен кому-то отомстить. Или что-то доказать. Я считал, что я должен поступить именно так и никак иначе. Пусть и она будет обижена.

Лена.

Смотри, до чего ты меня довела.

Я опустил руки. Одной взялся за дверную ручку и открыл дверь. Внутрь повалил жесточайший холод. От сильного ветра мои ресницы тут же заледенели и закололи глаза. Стужа моментально забралась под одежду. Моя рубаха ни одной ниточкой не касалась моего тела. Я ощущал себя голым по пояс. С брюками всё обстояло не так плохо, хоть и под ними творилось чёрт знает что.

В ветре я услышал, как меня зовут. Это снова она. Слева я увидел густой лес, а справа, метрах в десяти от его края, обозначенного голыми кустарниками, пролегала пропасть. Её край будто был обрезан и казался настолько ровным, словно кто-то прошёлся огромными ножницами с точностью ювелира. Я пошёл вперёд, точнее, меня подтолкнул ветер. От такого холода я должен был быстро скончаться, но вскоре я ощутил неведомо откуда взявшееся тепло. Я шёл в одной рубахе, брюках и летних туфлях по чистому снегу, хрустящего под моими тонкими подошвами. Над головой светило белое солнце, налепленное на серое полотно неба. Верхушки заснеженных елей почти его касались и казались исполинами, в то время как я был настоящим муравьём. Чем ближе я подходил к лесу, чем сильнее становился зовущий меня голос, тем толще становились стволы деревьев. Чтобы их обхватить, не хватило бы и пяти человек. Я чувствовал себя просто ничтожным. Приблизившись к пропасти, я увидел вдалеке гору, чью верхушку покрывали облака, образовав плотное кольцо, напоминая исполинский нимб. Из толщи деревьев вылетела стая птиц, и громко хлопая крыльями, но совершенно не издавая никаких других звуков, устремилась к горе. Эта чёрная туча быстро пропала из моего поля зрения, так как двигалась невероятно быстро.

Внизу пролегала замёрзшая река. Я слышал, как она ругается подо льдом на зиму. Ей хочется бурлить, а она заперта в эту клетку. Лёд трещит и местами на нём виднеются естественные проруби, сквозь которые почти гейзерами бьёт кристально чистая вода. Голос послышался снова. И его источник, я уверен, внизу.

Я просто это знал.

Я был уверен на все сто в успехе.

И я прыгнул.

Мои волосы болтались из стороны в сторону. Одежда прилипла к груди и передней стороне ног. Рубаха на спине почти образовала маленький парашют. Лицо обдавал приятный тёплый ветерок с запахом морской соли. Я чувствовал странное бесконечное облегчение, словно все проблемы свалились с моих плеч, пока лбом я не пробил толстый слой льда и не провалился под воду.

Я обернулся и спиной шёл ко дну со скоростью пушечного ядра, теряя из виду пробивающиеся сквозь толщу ледяной воды лучи абсолютно белого солнца. Упал на мягкое песчаное дно. Маленькие камушки впились в спину, но не причиняли особой боли. Я понял, что могу дышать и даже встать. Выпрямившись в полный рост, я стряхнул со штанин песчинки, медленно упавшие на дно, и огляделся. Вокруг странная синева, будто вода бассейна. Но вокруг плавают блестящие рыбы, и длинные извивающиеся зелёные водоросли тянутся вверх.

Свет солнца становился всё сильнее, и мне показалось, что оно падает на мою голову. Но всё оказалось немного иначе — это вода уходила. Под моими ногами была скважина, в которую, как в дыру в ванной, уходила вся вода. Ушла она за несколько минут. И вот я уже стою на открытом дне. Одежда висит на мне, а капли градом падают на тёмный песок. С волос капает вода и вместе с собой уносит листочки оказавшейся на моей макушке водоросли. Я пригляделся, и увидел впереди трон, сделанный изо льда.

Я не мог уснуть и долго говорил сам с собой по ночам. Лена в это время спала рядом со мной и тихо сопела, спиной повернувшись ко мне. Ночью она всегда сбрасывала с себя одеяло и спала в позе ребёнка, подогнув ступни поближе к тыльной стороне бедра. Наш ребёнок спал в кроватке рядом с Леной. Буквально у её лица. Моя жена могла во сне покачивать кроватку, если сквозь негу слышала, как детский плач начинает недовольно нарастать.

Я спрашивал сам себя, а имею ли вообще такое право? Я пытался всеми силами себя убедить, что да. Она остыла ко мне.

Что это значит для неё? Ничего. Так я был уверен. Уверен настолько, что решился спросить сначала её номер, а потом и пригласить на личную неформальную встречу. Согласие не заставило себя долго ждать. Её имя всё чаще крутилось у меня в голове. Нежное и притягательное. Теперь ночами я думал не о том, как мне победить возмущающуюся совесть, а о том, как бы побыстрее мне раздвинуть эти длинные и загорелые ноги. Но это ночью, а днём я дарил ей цветы и смаковал на языке её имя. Похоть, родившаяся в самом начале, переродилась в нежные чувства, и я перестал быть собой.

На троне никого. Я обошёл его у увидел её.

Прибитую гвоздями к толстому сухому льду. Она в своём голубом платье. Но больше ничего. Набухшие соски просвечивали через тонкую ткань, а кровь эту ткань ни во что не ставила и ручьями текла вниз. Её мокрые волосы висели почти до земли. Она была буквально распята. Я попытался её снять, как получил невидимый удар и отлетел на несколько метров, ударившись затылком о закопанный в песок валун. Я поднял жужжащую изнутри голову и увидел, как за сосульками свисающими волосами светятся два глаза. А затем и безумная улыбка обнажилась, чтобы начать сводить меня с ума. Она медленно начала по очереди отрывать конечности от ледяного трона. Гвозди, удерживающие руки и ноги, оставались на месте. Куски гнилого мяса цеплялись за металл и тянулись, как спагетти. Она полностью оторвалась и упала на колени, головой почти закопавшись в дно. На троне осталась вся кожа её спины. Сквозь вырез на спине я увидел её оголённый позвоночник.

Она медленно встала и заковыляла ко мне.

«Это ты виноват! Посмотри, что он со мной сделал!»

Этот голос шёл не из её рта — он витал вокруг моей головы и был громче рупора, подставленного в упор к моему уху. Она запнулась, и её колено вывернулось под неестественным углом. Алиса привстала, тяжело дыша, и побежала ко мне как животное, раненное в одну из четырёх лап. Она подкидывала руками песок в воздух и изогнулась как кошка, подбегая ко мне. Я пнул её в лоб, когда они приблизилась к моим ногам. На мою рубаху брызнула коричневая кровь. Она отскочила, воя как подстреленный пёс. Она поднялась вновь. Половина её лица, будто пластилиновая, сместилась к ушам, а глаз выпал, болтаясь на тоненьких ниточках в районе скулы.

Она прыгнула на меня, как хищная кошка, вцепившись чёрными когтями мне в рубаху в районе груди. Её кожа была морщинистой и пахла сыростью. Её целый глаз был мутным, как молоко. Зубы были чёрными и крошились прямо у меня на глазах.

«Ты виноват! Из-за тебя он меня проклял!»

Она кричала, переходя периодически на визг. Изо рта воняло тухлой рыбой. Губы, что я когда-то страстно целовал, превратились в тёмные шкуры от банана и набухли, словно огромный прыщ, готовый взорваться ведром гноя.

Я оттолкнул Алису, точнее, то, что от неё осталось, ногами, упёршись ей в живот, и она отлетела от меня, но упав не на песок, а в какую-то яму. Я услышал эхо её голоса, пропадающего в глубине. Я вскочил на ноги, и увидел свежевскопанную могилу с идеально ровными краями, хоть и находилась та в песке. С неба со свистом упало каменное надгробие и засыпало яму, оставив небольшой кратер. Крик Алисы пропал. На надгробии появилась надпись: «Здесь покоится грязная шлюха. Пусть земля ей будет СПИДом». Надпись была начертана кровью, мне захотелось её стереть. Меня она оскорбляла. Но не успел я подбежать к надгробию, как пропасть вновь начала наполняться водой, несясь на меня огромной прозрачной волной, чья верхушка почти перекрыла солнце своей пеной.

Ветер, скачущий от воды, чуть не убил меня, бросив к вертикальному уступу. Но мне повезло, по ощущениям, в последний раз. Копчиком я нащупал какие-то словно движущиеся щупальца. Я встал и, обернувшись, схватился за торчащие из почвы корни, и отправился по ним по направлению к расплывчатым облакам. Грязь падала мне на лицо и комками сваливалась вниз. Почти не намочив заново брюк, но измаравшись, как свинья, я забрался наверх. Упал спиной на голый хрустящий снег и уставился на небо. Пар из моего рта устремлялся ввысь густыми клубами. Внизу шумела бурная река, а над моей головой шелестели на ветру зелёные листья. Посреди всего этого холода дерево, своими корнями спасшее мою жизнь, стояло полностью одетым в зелень. Я поднялся и приблизился к его стволу. Успокаивающий голос запел где-то внутри меня.

Дерево будет всегда. Его крона спасёт от зноя и холода. Оно всегда будет рядом с тобой, даже если ты совсем не ощущаешь его присутствия. Оно знает, когда оно тебе нужно, даже если ты не попросишь вслух. Оно протянет руку помощи, когда та потребуется, но только если ты возжелаешь этого и искренне покаешься.

«Я каюсь»

«Не п*зди»

Пик

В уголках глаз хрустело. Ресницы слиплись. Я попробовал вдыхать через нос, но какие-то трубки мне мешали. В лёгких бегал слабый свист. Я попытался часто поморгать, чтобы веки окончательно открылись, но сил не было. Либо я их потратил на первые две попытки. Закрыл глаза. Пусть отдохнут.

Я попытался поднять руки. Правая поддалась. Левая же дёрнулась, оповестив меня о том, что она ещё жива и при мне, но больше ничего не сделала и осталась лежать дальше. Ног я почти не чувствовал, хотя мне казалось, что они немного скрючены, как отросшие ногти. Я попробовал снова открыть глаза — на этот раз удалось. Картинка появилась не сразу. Сначала была вспышка, потом появились предметы. Я в больничной палате. Всё свежее. Всё белое. Откуда-то слева, видимо, из окна, до меня доходит шелест опавших осенних листьев и запах приближающихся холодов. Прямо передо мной на голой стене висит картина с фиолетовыми цветами, а под вазой с ними лежит банан и с ним на маленьком блюдце огромный оранжевый апельсин. Мне на секунду показалось, что я чувствую его немного едкий цитрусовый запах. Я повернул голову направо. Шея хрустела, но мышцы были безумно рады любому движению. Кровь наконец-то забегала по мышцам, не боясь превратиться в густой кисель. Чуть снизу, у подушки, стоит тумбочка, а на ней настоящие апельсины. Там ещё стояла коробка конфет. Открытая и наполовину опустошённая. Золотистые фантики ещё лежали у коробки. Недалеко от тумбочки полуоткрытое окно впускало яркий солнечный свет. Снаружи пахло сыростью и мокрой корой деревьев. Этот запах украдкой пробивался сквозь тонкую щель окна.

Я повернул голову налево. Там всё это время стояла девушка в белом халате, спускающемся примерно до уровня коленей немного тощих ног. Такая неподвижная, что её можно принять за статую. Прядь волнистых каштановых волос падал прямо на абсолютно круглые глаза, уставленные ровно на меня. Она выронила на пол шариковую ручку, когда я только повернулся к ней. В руках её была красная планшетка с торчащими листами бумаги. Всё это она плотно прижимала к груди, которая, казалось, не содрогалась при дыхании.

Я сказал ей «Привет», и она тут же выбежала за дверь, за которой я видел проходящих мимо людей в белом и обычном. Спасибо, что хоть не с визгом. Я чувствовал себя отвратно, и не хотелось бы думать, что ещё и выгляжу так же, хотя нутром я понимал, что так и есть. Я положил голову ровно на подушку. Она точно приняла форму моей головы, как гипсовый слепок. На потолке была плоская лампа, пока не горевшая ввиду самого разгара дня.

Вбежал, судя по всему, мой доктор. Его рыжие бакенбарды и длинный нос, кажется, вбежали куда быстрее него. Размер глаз он точно перенял от медсестры, что сейчас пряталась за его спиной.

Доктор склонился надо мной. От него пахло кофе и средством после бриться. На его левой щеке красовался подсохший порез от бритвы. В его мешки под глазами я мог бы что-нибудь спрятать, если бы мне не мешали его очки с тонкой оправой, но с огромными круглыми линзами. Он достал фонарик и посветил мне прямо в глаза. По его реакции я понял, что они повели себя так, как должны, но я всё равно моментально сомкнул веки от резкого света. Доктор повернулся к медсестре, от чего его лысая макушка пустила по стене солнечного зайчика. В голове свистел назойливый писк, поэтому я не смог разобрать слов, что сказал доктор девушке. Он лишь кивнула и что-то записала дрожащими тонкими руками на листах, прикреплённых к планшетке. Уже новой ручкой. Уверен, если бы я смог посмотреть вниз, то увидел бы прошлую ручку. Странно, что об неё никто не запнулся.

Доктор снова повернулся ко мне, и я видел, как его губы движутся, но вот слов я не разбирал. Гул в моих ушах не прекратился, и я смотрел на него, пытаясь прочитать что-либо мимике, но ничего не удалось. Перед моим взглядом к тому же постоянно мелькали какие-то белые точки, и мне казалось, что я снова провалюсь в небытие. Но мир стал звать меня громче, и я услышал.

— Как твоё имя? Ты меня слышишь? Ты помнишь своё имя?

Голос доктора был слегка хриплым, но полным волнения, от чего иногда его речь прерывалась на нервное проглатывание слюны.

— Меня зовут… — мой голос был намного хуже. Рот совсем меня не слушался, и половину моего лица кренило куда-то в сторону при каждом звуке, исходящем из меня. Каждая буква давалась с трудом, но я всё-таки мог говорить, и вполне понятно. — Меня зовут Николай…

Доктор снова посмотрел на медсестру, а кожа той почти слилась с цветом её халата. Доктор кивнул, и она опять сделала пометку.

— Ты помнишь фамилию? Отчество? Что ещё ты помнишь?

— Я… моя фамилия… Вепрев. — Это слово очень долго всплывало в моей голове, и по реакции доктора я понял, что ответил правильно. — Моего отца зовут Константин.

Я почему-то не мог произвести из имени моего папы моё отчество. Мозг просто сопротивлялся осилить этот простой процесс. Во лбу будто забит гвоздь, а его пытаются выдернуть, причём очень неаккуратно, выдирая половину внутренностей моей головы.

Мои уши почти избавились от лишнего шума, и я стал различать и другие звуки. Из коридора я слышал голоса. Женские, мужские. Голоса взрослых и детей. Они смешивались в один поток, но это не причиняло мне дискомфорта. И я услышал отрывистый писк. Рядом со мной стоял кардиомонитор, постоянно рисующий пики. Он поглотил всё моё внимание, и я не смотрел на доктора и не слушал его вопросов, если они вообще были — я наблюдал за амплитудой биений моего сердца. Вот я — на экране. Тонкая полоса равномерно пикающих высот.

Доктор глубоко вдохнул, и почему-то именно это меня отвлекло от монитора и вернуло в более реальный мир. Медсестра поднесла ему стул, и он сел рядом со мной. Мне показалось, что он сейчас возьмёт меня за руку и погладит, такой у него был странный взгляд, но он просто сидел и смотрел на меня, как на чёртову Пирамиду Хеопса.

— Удивительно, — произнёс он, чуть не пустив скупую слезу. — Света, ты всё записала?

— Да. — Дрожащим голосом ответила медсестра. Она до сих пор тряслась как осиновый лист.

— Тогда отнеси все документы в мой кабинет. В верхнем шкафчике…. Кхм, — он не очень правдоподобно поперхнулся, — ай, Света, в верхнем шкафчике справа от моего стола стоит бутылка вина. Ты иди и достань её, только аккуратно. Отнеси Игорю Николаевичу в двести девятый. Он знает, за что.

— Хорошо. — Медсестра кивнула и выбежала, чуть не запнувшись об маленький порожек у входа, и закрыла за собой дверь.

Доктор откинулся на спинку деревянного стула, обнажив бэджик с именем и фотографией, Михнёв В. А., снял очки и принялся их протирать халатом. Он всё ещё смотрел на меня. Думаю, он до сих пор не верил, что я сейчас тоже на него смотрю.

— Знаете, вам очень повезло, — начал он, надевая очки, — процент выхода людей из комы третьей степени крайне мал. Даже правильнее будет сказать, что его практически нет. Но вот вы — лежите прямо передо мной и даже отвечаете на мои вопросы. Я бы хотел спросить у вас — как это возможно? Но не уверен, что вы знаете ответ.

Я лёжа дёрнул плечами, как делал всегда. Говорить не хотелось, хотя я молчал, судя по моему тощему телу, достаточно долго.

— Лааааадно, я пришлю ещё медсестёр. Такой случай — первый на больницу, вас будут изучать и помогать реабилитироваться. Я скажу им, чтобы глубоко не залезали, а то своими силами вы не справитесь с ними.

Я улыбнулся, будто мне смешно.

Доктор сложил пальцы в замок и хрустнул костяшками. Он уже обернулся ко мне, а я увидел мятый халат на спине. По-моему, там даже было большое светло-жёлтое пятно на всю спину. Только он взялся за ручку двери, как резко обернулся ко мне и как-то странно улыбнулся, обнажив лишь верхний ряд зубов.

— Ваши родители тоже здесь. Мне их позвать? Они сейчас в столовой. — Я посмотрел на него как безумец. Мне стало страшно и в какой-то степени стыдно. — Сначала не хотели идти туда и перебивали голод конфетами, но я смог уговорить их нормально пообедать.

Моё дыхание участилось, а сердце буквально стучало в рёбра. Я приподнял голову от подушки, словно пытаясь разглядеть их за дверью в коридоре.

— Я позову, да? Хорошо, я за ними. Никуда не уходи, а то разминётесь.

— Договорились. — Ответил я. Коротко и тихо, но доктор услышал.

В. А. уже приятно улыбнулся, и вышел, храня на лице эту улыбку. Я положил голову обратно на подушку и выдохнул абсолютно весь воздух, что был в лёгких.

Ладонь

Было ощущение, что я переспал. По факту, так и было, только это был не совсем сон. В голову прилетают, как случайные камушки, попавшие в ботинок, воспоминания. Я помню…

Стекло…

Я будто получил кулаком по уху. Словно лезвием тупого ножа ковыряются у меня в виске.

И оно треснуло…

Так больно, что я откопал в себе силы поднять руки и приложить пальцы к пульсирующей голове. Мои губы изогнулись так, что своими уголками доставали почти до подбородка.

Меня отключили…

Тогда почему я здесь?

Дверь боязливо приоткрылась, и в проёме появились два пожилых человека.

Господи, как же они постарели. Я боялся, что мама упадёт в обморок, но переживать надо было за отца — у него закатились глаза, им мама посадила его на стул, с которого пару минут назад меня рассматривал доктор.

— Костя, — мама неслышно рыдала, и голос её сильно дрожал. — Наш мальчик… Ты посмотри, наш Коля очнулся.

Она положила папе сухую ладонь на плечо. Я заметил, как на её руках появились старческие пятна. Её кольцо, подаренное папой в молодости, куда-то пропало. Папины губы двигались, но он молчал, будто произнося про себя всё то, что искренне хотел мне сказать, но не мог. Он смотрел на меня и боялся пошевелиться. Они оба стояли и просто смотрели на меня. Меня не покидало ощущение, что они думают, будто я сломаюсь пополам, если хотя бы кто-нибудь из них попробует меня обнять. Хотя не удивительно, я, наверное, выгляжу как одинокая палочка спагетти, упавшая из пачки на пол. Я ощутил, как в уголках глаз у меня набухают слёзы.

Всё моё тело затряслось, просто разрываясь от эмоций. Мне было так плохо от того, что они так состарились, и я уже не смогу в точности вспомнить, как они выглядели раньше. Я всегда боялся, что наступит тот момент, когда я увижу глубокие морщинки у мамы под глазами, а седина поглотил всю папину голову. Простите меня…

Мама медленно подошла ко мне. Она расплывалась по ту сторону плёнки на моих глазах. Я пытался моргать чаще, но это не помогало, а руки просто лежали вдоль тела и ничего не могли с этим поделать. Мама наклонилась, и таким нежным, знакомым прикосновением стёрла мои слёзы. И сразу всё прошло. Всегда проходило. Сила её улыбки проникала внутрь, и становилось тепло. Я слышал, в своей голове, как она говорит мне то, что я слышал с самого раннего детства: «Всё хорошо, милый, всё будет хорошо». Она наклонилась и мягко прислонилась к моему костлявому телу. Папа тоже встал со стула и обнял нас обоих.

— Мы заберём тебя домой, — говорила мама, гладя меня рукой по мокрым щекам, — скоро, не сегодня, но потерпи, пожалуйста, Коль, мы обязательно тебя заберём.

Папа встал первым, иначе из под него мы бы точно не выбрались. Его скупые мужские слёзы были моментально стёрты его жёсткими руками. Мама встала чуть позже, казалось, она бы провела так вечность. Ей не нужны сон, еда и даже воздух — ей нужен только её сын. Папа погладил маму по спине, и та будто очнулась из лёгкой дремоты. Она встала, достала платок из сумки, которую папа уже ей протягивал, подняв с пола. Мама достала платок, всё тот же — с нашивкой маленького голубя — и вытерла потёкшую тушь.

— Мы сходим с папой за доктором. — Хрипло произнесла она. — Он позаботится о тебе в ближайшие дни. Поставит тебя на ноги, ты слышишь?

Я кивнул, не в силах ответить.

— Сразу, как только он подпишет эти свои бумаги, мы тебя отвезём домой. Знаешь, мы завели кошку.

Мама усмехнулась, сворачивая платок в сумку и доставая из неё свой телефон в розовом чехле.

— Смотри. — Сказала мама, показывая мне фото серого котёнка в чёрную полоску. Он был такой маленький, что его хвостик напоминал тростинку. На фото он спал на огромной подушке посреди дивана. — Мы его взяли совсем недавно. Папа сначала упирался, — мама посмотрела на него с игривой издёвкой, — но потом согласился и сам съездил за ним. Теперь они не разлей вода, так что Самсон чаще всего спин на папином животе.

Я улыбнулся, но было заметно, что моё лицо туго поддаётся даже такой простой мимике. Мама это заметила и убрала телефон обратно.

— Костя, сходи за доктором. Я посижу с Колей. Потом поедем, ладно? — папа кивнул и вышел. — Не переживай. Всё это закончилось, сына.

Мама села рядом со мной на кровати, взяла меня за руку и крепко, но без боли, сжала её в своих тёплых руках. Она улыбалась, а солнце светило прямо на неё. Она мне напоминала ангела. Во мне есть даже некоторая уверенность, что именно она меня спасла. Я думаю, она это смогла прочитать по моим глазам, в то время как лицо было совершенно восковым.

Зашёл папа. За ним доктор. Он закрыл дверь, и мама встала рядом с папой.

— Завтра мы начнём курс реабилитации, — начал В. А., показывая родителям брошюры, — здесь всё описано в точности, что мы будем делать с вашим драгоценным. Ему повезло, все органы сохранили свою функциональность, но вот за мышцы придётся взяться крепко — они сильно ослабли. Я позвонил своему хорошему другу из Екатеринбурга, он отличный физиотерапевт. Он прилетит со дня на день и лично позанимается с Николаем. Сразу скажу, что это услуга, и ни больница, ни тем более я ничего с вас не возьмём. С таким случаем мой друг поработает на чистом энтузиазме. Может, статью какую напишет и опубликует. — Доктор посмотрел на меня и подмигнул. — Что касается остальных специалистов, таких как нейрологопед и психолог, то они имеются и в нашей больнице. За них так же ручаюсь лично.

Я увидел, как мама и папа одновременно вздохнули и облегчённо выдохнули. Брошюру они даже не открыли, и почти не моргая смотрели на доктора с густыми баками, но лысой головой. Папа теребил брошюру в руках, от чего та превратилась почти в труху.

Спасибо. — Мама сказала за обоих. Папа кивнул, глядя в глаза доктору.

Мама подошла ко мне, от неё пахло её духами. За всё то время, с самых первых моих воспоминаний в этом мире, мне казалось, она не сменила духи. И этот запах я узнаю из тысяч других. Она наклонилась и легонько поцеловала в лоб. Скорее всего, на моём лице остался еле видный след од её губ, накрашенных помадой. Но мне это нравилось. Папа всё это время стоял сзади и старался скрыть улыбку, опустив немного голову. По его мнению, мужчины не плачут и не улыбаются — они лишь кивают головой и жмут руки до хруста в пальцах, но я всё равно видел, как его скулы и уголки губ трясутся от рвущейся наружу радости. Мама провела рукой по моим волосам, ещё раз улыбнулась и встала, взяв папу под руку.

Первым вышел доктор, сказав мне напоследок, что скоро подойдёт медсестра с первыми уколами витаминов и капельницей. Он не закрыл дверь полностью, увидев, и мои родители тоже собрались уходить. Я видел по их лицам, что они были готовы хоть тут лечь спать на голом полу, но решили всё-таки вверить меня больнице. Надеюсь, ненадолго.

Они стали медленно выходить, будто боясь, что я снова провалюсь в сон, как только они выйдут за пределы больницы. Хорошо, что доктор убедил их в том, что всё наладится. Да я сам ему поверил, хотя собственный мозг до сих пор собирал паззлы останков моих мыслей. Мама вышла последней и на прощание сказала: «Лена приедет завтра. Наверное… Прости, мы не дозвонились до неё, но написали СМС. Там появилась галочка, что сообщение прочитано».

Лепесток

Ночь прошла быстро — я крепко спал, и к счастью всех, кто за меня переживал, и к моему личному счастью тоже — я не впал обратно в небытие. Мне снились странные сны, точнее не сны, а какие-то попытки моего разума вновь запустить старые механизмы. Мне снились геометрические фигуры, меняющие цвет. Потом буквы и цифры, складывающиеся в слова, предложения и числа. Никакого смысла и сюжета — я просто смотрел, как ментально оживает моё тело.

На утро мне принесли поднос с завтраком. Медсестра кормила меня с ложки овсяной кашей. Потом поставила капельницу и вновь удалилась, и до самого обеда я смотрел, как за окном практически бушует ливень. Деревья метало из стороны в сторону, и пусть был полдень, но снаружи было темно, как вечером, резко переходящим в глубокую ночь. Огромные капли дождя били по стеклопакету, и я уверен, что слышу их звук даже сквозь такой толстый слой стекла. Или мой разум сам дорисовывает так не хватающие мне звуки этого мира.

Медсестра кормила меня в обед манной кашей. Потом дала маленький стакан сока и унесла капельницу. Сказала, что на сегодня она больше не потребуется и скоро ко мне зайдёт мой физиотерапевт. В тот момент она не знала, что до физиотерапевта у меня будет личный посетитель.

Я несколько часов лежал один. Мой доктор с бакенбардами обещал подключить телевизор в моей палате, который на данный момент тот до сих пор висел на стене огромным чёрным полотном, заменив картину с натюрмортом. Там отражались я и моя кровать. И всё. Такое себе зрелище. Я бы поставил такому шоу не больше одной звезды. Я бродил по закоулкам своих воспоминаний и пытался вспомнить хоть что-нибудь, но большую часть моих поисков занимала одна мысль — как я впал в кому?

Я ничего не помню. Точнее, помню вообще всё, кроме тех минут до провала. Минут тридцать, максимум сорок, из моей памяти были будто жадно вырваны, и в моей голове свистит в этом месте ветер.

Медсестра, та самая девушка с тонкими ногами, сегодня была в джинсах, от чего её некритическая костлявость не так бросалась в глаза, принесла мне книгу. «Десять негритят» Агаты Кристи. Она сказала, что ей очень понравилась эта книга. Я поблагодарил её. Она вышла, и я открыл первые страницы — голова сразу разболелась, как только я попытался прочесть первые строки. Я положил книгу на тумбочку справа и больше к ней не прикасался. Теперь она превратилась в элемент скудного интерьера моей палаты.

Доктор зашёл ко мне со странным выражением лица. Точнее, никаким выражением, но в его глазах читалось сильное волнение. Он сказал, что у меня посетитель, и что если мне вдруг станет дурно, то я сразу должен нажать тревожную кнопку, что прикреплена слева к кровати, прямо под рукой. Почему он мне про кнопку сказал только сейчас, я ума не приложу, но вот только волнение от такой внезапной информации на меня нахлынула толстой высокой волной. Он вышел, и тут же поменялся местами с ней.

Лена.

Она держала зонт и сумку в руках, но при этом всё равно была вся мокрая. Её чёрные волосы сосульками висели на плечах и прилеплялись к милому овалу лица. Такие родные и знакомые черты. Но сейчас она опустила голову и стояла у порога, даже не смотря на меня. Я искренне не понимал, почему я вижу именно такую реакцию, я был уверен, что сейчас она утопит меня в поцелуях и объятиях. Мне очень хочется знать, почему я ошибался.

Она сняла синее пальто и повесила его на спинку стула. Оно было мокрым, поэтому, сев, она не прислонялась к нему спиной, а сложила руки на коленях и немного наклонилась, уставившись в пол. На её макушке я увидел корни начинающейся седины. Сумку она поставила под ноги, а зонт просто бросила на пол, словно у неё не было сил его держать.

Мы просидели в полной тишине около пяти минут, пока она не заговорила.

— Мне было трудно. — Её голос звучал измождённо. У меня чуть слезы не навернулись от всего лишь трёх слов, упавших с её трясущихся губ. А я опять молчал. Я хотел сказать очень многое, но вот сделать этого не мог. Мне было нечего сказать сейчас.

— Всё это произошло как-то странно, — начала она, — то одно, то другое. А потом ещё и это. Я не знала, что делать.

Она всхлипнула и вытерла тыльной стороной ладони ямку между верхней губой и носом. Глубоко вдохнув, она продолжила, всё ещё не смотря в мою сторону.

— Я несколько дней ничего не делала. Я кормила малышку, но находилась в каком-то… какой-то странной… не знаю. Я будто с тобой впала в кому. — Её голос задрожал. — На работе мне дали безвременный отпуск, но я всё равно отвезла Настю своим родителям. У меня буквально опустились руки. Я не хотела никого видеть — вообще никого. Кроме тебя. Я приходила к тебе почти каждый день, а ты сох у меня на глазах.

Она опустила руку и достала из сумки поломанный желтый цветок.

— Чёрт знает, зачем я его купила. — Она подняла голову, и я увидел уставшие заплаканные глаза, всё ещё смотрящие в сторону. — Смотри, он такой был почти сразу, чуть надломанный стебель и лепестки скоро отпадут, но я торопилась к тебе приехать и схватила почти первый, что попался на глаза. Тогда он мне показался самым красивым. Но теперь мы оба видим, что это не так. Верно?

Теперь она посмотрела прямо на меня. Меня будто молния ударила и пробила насквозь от темечка до пятки. По спине побежали огромные мурашки и грудь сократилась в нервном вдохе.

Такие родные глаза Лены теперь полны боли. Они наполнены ею до краёв. Я не хотел её обрекать на это.

— Прости меня… — слова из меня вырвались почти случайно.

Она легко усмехнулась и стала вертеть цветок в пальцах, рассматривая его, как алмаз.

— Я давно тебя простила. Я была уверена, что ты понёс самое страшное наказание. Даже слишком страшное.

Она опустила опять голову и убрала цветок в сумку, небрежно смяв его в глубине. Я услышал тихий хруст стебля.

— Лена… я… ничего не помню…

Она округлила глаза и посмотрела на меня расширенными зрачками.

— Это правда? Ты правда не помнишь?

— Не то, чтобы совсем ничего. Но вот того, как я попал сюда. В эту кому и больницу… нет, ничего.

— Ты просто… — она подбирала слова, будто смакуя их на языке, прежде чем сказать. — Ты просто упал посреди комнаты. У дивана. Я подбежала к тебе и положила на колени. Я думала, что это обычный обморок, но когда я поняла, что это вряд ли он, то вызвала скорую, и тебя увезли. И вот теперь мы здесь. Мы снова говорим. Прошло почти три года, Коль.

Меня затрясло, я повернулся к потолку, потому что слёзы теперь обрушились из моих глаз, и потекли даже из вертикального положения моей головы. Мне стало так обидно, что я буквально выпал из жизни. Я был вычеркнут из жизни дорогих мне людей на долгих три года, валяясь здесь, как напоминание, что я был когда-то жив. Лена положила руку мне на предплечье. Для этого ей надо было чуть подвинуть стул и нагнуться.

— Теперь всё будет хорошо. — Сказала она, но я понимал, что не всё. Не должно было быть всё хорошо. Было ли это видением бреда, или я правда не был честен с ней. Алиса.

— Я помню ещё кое-что, — мне понадобилась вся смелость, чтобы начать. Алиса была точно, потому что появилась за несколько месяцев до этого инцидента. — Я был с… у меня была другая… Лена… прости.

— Я знаю. — Она убрала руку, но не перестала смотреть на меня.

— Прости меня, я должен был сказать.

— Ты не должен был начинать, Коля.

Эта фраза будто залепила мне сильную пощёчину. Она права. Что я несу? Я повернулся к ней, и огромная слеза прокатилась по щеке, упав на подушку и сделав огромное мокрое пятно на белой наволочке.

Она плакала, но где-то внутри. Её слезы были на исходе. Ей пришлось столько всего пережить, да ещё и за такой краткий период жизни. Она просто иссякла.

— Я обещаю, что…

— Нет смысла ничего обещать. — Прервала меня Лена. — Я тебя простила. Возможно, я ошибаюсь, но я хочу тебя простить. Я… мне трудно…

— Лена…

— Просто я до сих пор люблю тебя…

Теперь и её глаза намокли, она закрыла лицо ладонями и прижалась головой к коленям. Её спина содрогалась в рыданиях. Я собрал все силы в своём теле, чтобы положить свою костлявую венозную кисть ей на плечо. Она тряслась, и мне понадобилось ещё сил, чтобы удержать свою руку. Но она почти сразу отбросила мою ладонь, встала и обняла меня, прильнув почти всем телом к моему. От такой неожиданности я вскинул обе руки вверх, даже не сразу обняв её в ответ.

— Извини, — начала Лена вставая и вытирая лицо обеими руками. — Тебе, наверное, сейчас тяжело. Я пришла… прости, что не сразу. Я чуть не потеряла сознание, когда увидела сообщение от твоей мамы. Мне даже на секунду показалось, что через пару минут меня сделают твоей соседкой.

Она усмехнулась, и я тоже. У меня такой груз свалился с души, но всё ещё мне казалось, что она слишком добра ко мне. Я чувствовал, что не до конца заслуживаю такую женщину и её любовь, столь чистую и безграничную.

— И я люблю тебя, Лена.

Она улыбнулась, и точно могу сказать, не соврав ни на йоту, что дождь успокоился, и за окном снова засияло солнце. Хотя моё личное солнце сейчас сидело прямо передо мной и улыбалось так, что я не смог не заулыбаться тоже.

— Давай начнём заново. — Мой голос дрожал, но я был полон решимости. Пора было признать, что я совершил много ошибок, но у меня всего одна жизнь, и та слишком коротка, чтобы упустить такую, как она. Она была моим всем и до сих пор им остаётся. — Давай?

— Я согласна. — Эта фраза полностью меня успокоила, и я не смог сдержать широченную улыбку от уха до уха. Мне даже пришлось напрячься, чтобы не оголить зубы. — Но сначала восстановись. Я помогу тебе. Мне сказал Владимир Алексеевич что к тебе приехал хороший врач с Урала. Я видела, как они общались снаружи. Кажется, они оба хотят с тобой поговорить. А я поеду домой, к родителям, заберу малышку и приеду сюда. Я уже нашла съёмную однушку, совсем рядом с больницей, чтобы далеко не пришлось ходить. Буквально вчера зашла в объявления и вечером съездила и поговорила с хозяйкой. Утром уже перевезла несколько вещей. Так что до встречи, Коля.

Она встала и сперва убрала ещё мокрый свёрнутый зонт в сумку.

— Блин, забыла. — Она выковыряла цветок и выбросила его в урну у двери. — Так, давай. Я сегодня со всеми делами разделаюсь и завтра утром мы придём вместе с Настей. Так что не скучай и не расстраивайся — всё наладится.

Моя дочь. Настенька. У меня сердце начало отстукивать быстрый марш

Она ещё раз поцеловала меня, но в лоб, сказав, что изо рта у меня пахнет хуже, чем от Настиного подгузника, и на ходу забрала пальто со спинки стула. Я проводил её взглядом, успев увидеть через сужающуюся щель между дверью и стеной, что она говорит с двумя мужчинами в кристально белых халатах. Мне стало легко. Казалось, что я сейчас буду поднят ветром и смогу улететь в окно, болтаясь в воздухе как лист бумаги.

Доктора зашли почти сразу. Знакомый мне, лысый и в очках, Владимир Алексеевич, и неизвестный, который представился Антроповым Виталием Александровичем. Столько имён не сразу умещались в моей опустошённой голове, так что я не раз ещё спрашивал, как их зовут. Мы говорили с физиотерапевтом ещё некоторое время после того, как мой доктор оставил нас наедине. Мы обсудили всю программу реабилитации и пообщались на многие личные темы. Мне он понравился. Всё это внушало надежду. Теперь я знаю, что всё должно встать на круги своя, и встать в скором времени.

Глава 3

Пепел

Приезжали местные репортёры. Доктор пускал их пару раз, и по одному. Я рассказал молодому парню со странной причёской, похожей на волну, по которым катаются сёрферы, что иду на поправку, а на счёт того, что я помнил из своих «снов», я немного солгал: «Я не видел ничего. Казалось, что сижу в пустой комнате с выключенным светом и слышу какие-то голоса. Это всё». Парень записывал всё в свой маленький блокнот. Я приподнял голову и увидел откровеннейшие каракули. Ну, он писал для себя. Надеюсь, он потом смог разобрать, что сам для себя пометил.

Заходила девушка с личным оператором. Она подносила сначала микрофон к моему лицу, но оператор сказал, что можно обойтись и этим — и дал маленькую закрепку, которую девушка зацепила у меня на вороте больничного халата. Мне было немного неуютно на камеру, казалось, что я подставляю под объектив голую задницу, но я сам дал согласие. Я подумал, что кого-то моя удача вдохновит. Не знаю, тогда мне казалось, что я поступил правильно. По крайней мере, никому хуже от этого не станет.

Мне приходили открытки и письма с поздравлениями от незнакомых мне людей. От мужчин и женщин, от девушек и парней, даже парочка от детей, написанные с ошибками и неловкими движениями, зато именно такие цепляли за самые тонкие струны души. Пару раз в конвертах я находил деньги, но брать их не стал. Я просил доктора, чтобы он как-нибудь вернул их обратно отправителю, но тот сказал, и сказал честно, что отправлять обратно не станет, но и себе в карман не положит, а отдаст в благотворительный фонд этой больницы. Я посчитал это верным поступком. Хотя, думаю, всё-таки было лучше их вернуть.

Шли недели и месяцы. Я думал, что скоро мне подарят торт в честь того, что я уже как год бодрствую в стенах этой больницы, но нет — на одиннадцати с половиной месяцах меня выписали. Свечку задуть так и не удалось.

Это были сложные месяцы. Физиотерапия давалась очень тяжело. Порой мне казалось, что даже у Виталия Александровича скоро нервы сдадут, и он запустит в меня чем-нибудь, лишь бы не слышать больше мои писки и стоны при выполнении, казалось бы, простейших упражнений, таких как банальное сгибание ноги в колене. Но я пыхтел, как паровоз, и через раз пускал единственную, но огромную слезу, которая выдавливалась очень долго и потом горделиво, даже манерно, спускалась по моей щеке и капала вниз, оставляя огромную лужу.

Курсы массажа. Я проклял всё, когда мне местный массажист мял спину. Я уверен, он пересчитывал каждую косточку в моём организме. У меня мелькала в голову мысль, что он точно садист, и ловит определённое удовольствие от того, что под его мощными ладонями и пальцами я податлив, как тесто, и не могу сдать сдачи за причинённую боль. Но расстались мы с ним на хорошей ноте. Я пожал ему руку, и он с улыбкой сказал, что очень рад был помочь.

«Рад был смять тебя, как кусок бумаги».

Мама и папа забрали меня домой. Как и обещали. К машине на парковке больницы я смог уже дойти сам. Неуверенной походкой, но без трости, что не могло не радовать меня. Я всегда представлял людей, вышедших из комы, как хромых с постоянно стукающей об землю клюкой.

Пап вёл машину молча и так аккуратно, словно вёз неприкрытые ничем банки с вареньем, боясь их разбить, подпрыгнув на незамеченной им маленькой кочке или выбоине. Я сидел спереди, чувствуя спиной, что мама с заднего сидения любуется мной и моим присутствием среди них. Хотя я знаю наверняка, что она там неслышно плакала, она, как и папа, считала, что слёзы не для публики, даже если ты хрупкая женщина.

Я облокотил голову виском на стекло и любовался городом. Больница была недалеко за его чертой, и сначала мы выезжали из густого леса по тонкой ровной дороге, а потом вырулили на толстое шоссе, ведущее в каменные трущобы. Я всё видел будто впервые. Мне казалось, что город приблизился к небу ещё на добрые пару сотен метров. Дома все такие высокие, что их верхушки прячутся в лучах солнца. По дорогам взметают в воздух опавшие осенние листья, поднимаясь по воздуху всё выше и выше.

— Вчера был снег. — Нарушил тишину папа.

— Сегодня утром даже был небольшой гололёд. Я чуть не поскользнулась у дома. — Добавила мама с заднего сиденья. — Пришлось зайти обратно домой и переодеться. Хотелось быть красивой, эх, а приехала в кроссовках.

— Ничего, мам, я был бы рад тебе, будь ты хоть в лаптях. — Ответил я, повернув голову назад, а затем вернув её обратно к окну.

Папа тихонько усмехнулся. Потом мы снова ехали молча минут десять. А до дома оставалось ещё несколько километров. Мой мозг помнил этот город почти наизусть, и дорога домой казалось такой знакомой, но воспоминания, которые я хотел восполнить больше всего, так и не всплыли в голове. Как я очутился в небытие? Ответа не было.

— Лена с Настей хотели тоже присоединиться. — Папа оправдывал её, словно она ограбила банк, а не смогла всего лишь явиться встретить своего трухлявого мужа. — Но на работе у неё там какой-то завал. Она обещалась сегодня приехать к нам, ближе к вечеру.

— А Настя? — выстрелом выпало из моих лёгких. — Она где сейчас?

— Она сейчас с Максимом и Людой. Пусть посидит с другим набором бабушек и дедушек, не всё же ей возиться с нами. Они, кстати, сейчас у нас дома. Приехали буквально позавчера. Немного заранее до твоей выписки, но мы были не против — мы их приглашали вообще чуть ли не месяц назад.

— Да, верно. — Завершил папа, заезжая уже в наш двор.

Здесь я провёл детство. Здесь я качался на качелях, что до сих пор стоят посреди двора, заключённого в кольцо девятиэтажных домов. Их перекрашивали уже в который раз, но они всё стояли здесь и теперь на них качалось другое поколение. Лет двадцать назад мне казалось, что этот огромный двор, с его высокими тополями, очерчивающими игровую площадку, и есть настоящий город, а за его пределами ничего нет. Иначе родители не стали бы мне запрещать выходить за пределы нашего двора. Там много злых и одиноких людей, и ещё больше бездомных животных. Только продуктовые магазины, из которых папа, будто побывав в походе, как доблестный рыцарь, приносил еду, которую вечером мы все втроём делили за общим столом. Это был мой мир, мой личный маленький мир, в котором меня ничего не заботило, кроме как вернуться до восьми часов домой, иначе мама накажет и запретит смотреть мультики до девяти вечера.

Папа оставил машину прямо у подъезда.

— Сегодня повезло. Обычно тут и велосипед поставить негде. — Сказал он, отстёгивая ремень безопасности. Мама сзади тоже отстёгивалась и брала свою сумку.

Я вышел сам, пусть было и немного тяжело самолично открывать двери ещё не полностью восстановившимися руками. Над головой были уже практически голые тополя, а с белого неба падали редкие снежинки, тая ещё на подходе к коже. Я вдохнул воздух, которым дышал когда-то давно, и странное, всеобъемлющее успокоение наполнило моё тело.

Мама взяла меня под руку, и мы пошли с ней почти в обнимку, а папа двигался спереди, открывая дверь подъезда, а затем уже и в квартиру.

Дома меня встретили Максим и Люда. С ними мы не виделись почти год до моей комы. Максим вышел с Настей на руках. Она была в белой юбочке и синим бантиком в волосах. Ей потребовалось полминуты, чтобы признать во мне того, кто быть частью мира, проявившегося в первые минуты её жизни. Она потянула ко мне свои пухленькие ручки и заплакала. Я взял её, боясь не удержать, но как только она оказалась у меня на груди, обнимая вокруг шеи, никто не смог бы у меня её забрать, даже если бы потребовалось приложить немалые силы. Я обнял её как в первый раз, когда только увидел, крепко, но нежно. Это моя дочка. Моя родная кровинка.

Она меня узнала. Даже спустя столько лет, когда она не видела своего отца и физически не могла запомнить. Эта связь не рушится временем. Только не для нас.

Вечер мы провели на кухне, вшестером обсуждая вообще всё, что произошло за эти годы. Настя сидела у меня на коленях и вообще ни разу не попыталась спуститься. Лишь раз я её на горшок сводил, а потом она и уснула у меня на руках, мама отнесла её в мою комнату и уложила в кроватку, в которой я сам ещё спал младенцем. Она всё это время стояла на балконе. Папа её почистил и отремонтировал, так что теперь её можно было доверить кому угодно — не развалится, пусть ещё хоть сто лет пройдёт.

Мы ели шоколадный торт. Я его поглощал так, что слюни капали прямо на стол. Мне было неловко, но я так давно не ел чего-то подобного, что аж мои зрачки расширились. Лена пришла ближе к ночи. Уставшая. Плечи поникшие, но, увидев меня, в свете тусклой лампы прихожей, набитой куртками, худого, но счастливого, бросилась ко мне, и чуть не сшибла с ног. Она обнимала меня и не могла никак утолить жажду поцелуев. Она теперь пыталась восполнить всё, что было недоступно эти долгие три с лишним года.

Родители остались на кухне, а мы пошли в мою комнату. Там осталось почти всё на своих местах, даже когда я съехал в институт. Мой стол у окна до сих пор хранил в своих полках учебники, которые я забыл сдать в школьную библиотеку. Мне было стыдно их возвращать после долгого хранения у себя, что я так и не решился их вернуть. Прямо посередине комнаты стоит кроватка, а там спит Настя, разлёгшись, словно морская звезда, и пускала слюнки.

Мой раздвижной диван. Он был скрипуч как не знаю, что, но мы всё равно улеглись на свежее постельное бельё, постеленное поверх прохудившихся подушек дивана. Я боялся, что мы разбудим Настю этим скрипом, но приятно ошибся.

Мы лежали, повернувшись друг к другу, и смотрели в глаза. Я тонул в её глазах. Она нежно гладила меня по щеке, а я не спускал рук с её бёдер, но не опускался дальше. Я просто наслаждался моментом воссоединения с родной мне душой. Мне так её не хватало. Я бы смог выразить это в словах, если бы не был так косноязычен, но вместо этого я крепко её поцеловал, и она ответила взаимностью.

За окном половина луны уже светилась в ночном небе. Во дворе никого не было, и редкие фонари освещали пустую детскую площадку. Машины заняли каждое свободное место, но при этом двор спал. Каждая его квартира хранила в себе тепло людей, но ни единого звука ни сверху, ни снизу, ни с боков. Даже с улицы вообще ничего не было слышно, и словно опавшие листья и птицы решили дать нам несколько часов полной тишины. Весь город бодрствовал, и лишь мой мир сейчас мирно спал рядом со мной. Они — мой маленький мир.

Сладость

Я знал, что это сон, но побороть страх всё равно не получалось. Я шёл по болоту, половиной тела увязнув в грязной плотной воде. Чем дальше я шёл, тем ближе вязкая жидкость поднималась к моему горлу, но ноги сами несли меня вперёд. Камыши и осока поднимались уже над моей макушкой, а над гладью воды тонким слоем стелился холодный туман.

Я шёл на зов, к источнику которого никак не мог приблизиться. Этот женский голос пел всего четыре ноты, но даже против них я никак не мог устоять, и уже практически плыл, размывая вокруг себя мутную жижу.

По сторонам, слева и справа от меня, горели факела. Мне казалось, что за каждым из них стоит силуэт и что-то шепчет, но из-за яркого света пламени и густой ночи на их фоне, силуэты вполне могли быть плодом моей фантазии.

Но я их слышал.

Голыми ногами в воде я постоянно цеплялся за вьющиеся водоросли, окутывающие мои ноги при каждом рывке. Я по-настоящему боялся, что одна из них сможет утащить меня на самое дно. На моих плечах уже образовались маленькие горки болотной грязи и маленьких растений, покрывавших болото, как тончайшая ядовито-зелёная скатерть.

Плыть становилось всё тяжелее, и уже вода стала попадать мне в рот даже сквозь стиснутые изо всех сил зубы. Я ощущал на них налёт, что скрипел при каждом моём вдохе. В ноздри забивалась вонь протухшей воды. Пахло гнилью. Но спустя какое-то время мои ноги смогли нащупать в чёрной воде более-менее твёрдую почву. Я смог уже стоять, а не болтать стопами в толще воды. Я поднимался выше, а вода уже скрывала лишь нижнюю часть моего тела. Вся одежда не промокла, она была будто вываляна в грязи, и висела на мне тяжким грузом, прилипшим к коже.

Впереди горел круг высоких факелов, источая дым, ещё более чёрный, чем ночное небо, витавший на тёмном фоне мокрыми разводами. Посреди круга стояла покосившаяся изба, на верхушке которой красовался купол с перевёрнутым крестом. Входная дверь была покрыта изумительной резьбой с библейскими мотивами, но висела на одной петле и казалось вот-вот отвалится, взметая в и без того тяжёлый воздух облако пыли.

Луна красовалась своим кругом прямо за куполом, словно даря ему нимб. Она была красного оттенка с бледно-жёлтыми потёками.

Я знаю, что это сон.

Я знаю…

Но кажущаяся реальность происходящего смывает все мои надежды очнуться в своей кровати. Я постоянно ощущал на груди объятия, мешающие дышать, но при этом ничьих рук на моём теле не было… кроме моих, туго обхватывающих меня в районе нижних рёбер.

Трясясь от холода, я булькающими шагами на босую ногу приближался к деревянному строению, покрытому мхом почти полностью. Изо рта шёл пар, сливаясь со зловонной атмосферой вокруг. Я поскальзывался на влажной грязи и пару раз упал на колени, полностью измарав свои ладони бардовой глиной. Вытереть её об рубаху не получалось — она пристала намертво.

Мои волосы прилипли ко лбу и кололись. В глазах резало, как от перцового баллончика, а на губах постоянный вкус железа напоминал мне вкус крови.

Изба сначала казалась мне совсем маленькой, но когда я приблизился, то обнаружил, что её огромная скатная крыша застилает всё небо, и даже луна смогла спрятаться за её могучей спиной. Я попытался открыть массивную трухлявую дверь одной рукой, но она нисколько не поддалась, лишь скрипнула одной целой, но ржавой насквозь, петлёй, издав пронзительное эхо, прокатившееся по пространству вокруг меня. Я упёрся обеими руками и ногами заскользил по мокрой земле, но мне удалось, тихо рыча через закрытый рот, отворить эту преграду.

Внутри пахло сыростью так, что мой нос моментально съёжился и зачесался. Всё тело покрылось холодным конденсатом. Внутри стоял жуткий холод. Мои стопы начало колоть. Пальцы ног стали прилипать к деревянному полу с огромными занозами, так что я поспешил двинуться вперёд, к странному алтарю прямо передо мной. В ноги впивались деревянные иглы и кололи холодом, но я смог добраться до ковра у самой кафедры, упав на него коленями, от чего одно из них громко хрустнуло.

Я поднял шею, туго поддающуюся движениям, и разглядел распятого на кресте Иисуса, только вместо того, чтобы повернуть голову влево и вниз, он смотрел прямо на меня глазами цвета окислившейся меди. Я издал жалкий выдох и попятился назад, почти упав спиной на твёрдый ковёр.

Очнись.

Я шлёпал себя по щекам и ощущал жгучую боль, но это не помогало выйти из этого кошмара. Я был уверен, что стены вокруг стискивали меня в ловушку, пытаясь раздавить и окончить мою жизнь мучительнейшей смертью. Но как бы они ни скрипели, на самом деле они оставались на своём месте, как и я, будто прикованный к этому клочку ковра, посреди скрипящего дощатого озера. Впереди засвистел ветер. Пыль по ту сторону кафедры обрела форму человеческого силуэта и наклонилась над ней, указывая на меня пальцем. Застыв в такой позе, она осталась витать густым призраком, словно обвиняющим меня в чём-то. Я всем нутром ощущал, что должен в чём-то признаться.

В чём?

Я не знал.

И опять знакомое чувство, будто кто-то водит меня за нос, уверяя, что я повинен. Повинен во всём, и место мне в огне. Но больше ничего не произошло. Абсолютная тишина. Я сижу здесь, и уже не так холодно. Я встал и отряхнулся. Липкая грязь отлипла даже от рук, и я стоял, будучи почти чистым. Фигура Иисуса отвернулась от меня, и теперь уже не так стыдно. Я огляделся вокруг. Просто коробка, сотворённая из обычных брёвен, лишённых коры. Окон всего два, слева и справа. Из них бьёт почти розовый свет, освещая ржавый иконостас, занявший всю стену передо мной. Там ничего не было возможно различить, кроме знакомых символов, покрытых толстым оранжевым слоем прогнившего металла.

Силуэт из пыли двинулся. Я вздрогнул, но решил подойти. Зря? Может быть…

Он резким движением сунул руку мне в горло, достав до самой глубины моего тела. Он вытащил из меня тёмный пульсирующий сгусток и сказал так громко, показывая мне эту блестящую дрянь, что звук почти повалил эту ветхую избу.

«Ты всё ещё его хранишь!»

Тут я проснулся. Не рывком. Я просто медленно открыл глаза. Рядом спала Лена, дыша мне прямо в лицо. Мы не взяли одеяло и спали в одежде, но было всё равно прохладно, и она сжалась в позу ребёнка. Я приподнял голову и увидел сквозь резные деревянные прутья кроватки, как Настя так же спокойно спит и, уверен, видит красивые цветные сны. Я опять лёг и закрыл глаза. Больше мне ничего не приснилось.

Утроба

Для меня всё немного казалось немного новым. Вкус у воздуха словно отличался, птицы пели то ли чуть громче, то ли чуть тише, чем обычно. Еда была другой. Нет, маме я всегда говорил, что приготовленная ею еда — самая вкусная, и даже ни разу не соврал, но язык говорил мне, что всё другое.

Всё стало по-другому. Не знаю, как объяснить. Словно я живу не в своём теле.

Но я старался наслаждаться каждым моментом. Родители сказали, что пока никакой работы — отдохни, наберись сил, мы что-нибудь придумаем — поэтому у меня была огромная куча времени. Я целыми днями сидел с Настей и игрался в куклы. Её любимая — большой реалистичный стегозавр. На его брюхе была кнопка-динамик, при нажатии издающая пронзительный доисторический рык. Она охотилась на незадачливого кота в очках и соломенной шляпе, всегда убегающего от травоядного стегозавра, корчась у меня в руках. Уверен, Настино воображение рисовало куда более интересные сюжеты.

Вечером приходила Лена, и мы уходили гулять по городу, тонувшему в вечернем красно-оранжевом мареве заката, оставляя дочку на попечение моим родителям, так как Ленины родители уехали домой, обещав приехать ещё через пару недель. Они меня обнимали так, как не обнимали даже на нашей с Леной свадьбе. Видимо, они ничего не знали про Алису, и вряд ли уже узнают.

Парки пахли по-другому. Но я это уже знал, даже не успев зайти в каждый из них. Я старался привыкнуть. Привыкну. Позже.

Мы с Леной гуляли как школьники. Я держал её за руку, а она от радости чуть ли не вприпрыжку шла рядом со мной, сжимая мою руку изо всех сил. Она боялась отпустить. Я видел это по её глазам, когда она меня немного обгоняла, чтобы подарить самый крепкий поцелуй в моей жизни, даже ещё крепче предыдущего.

Ещё одного моего исчезновения она не выдержит. Да и я, наверное, тоже.

Мы сели на лавку. Времени было уже половина двенадцатого ночи. Солнце давно перестало отражаться на мокром асфальте, полностью отдав дороги во владения луны, светившей сквозь голые деревья. Было прохладно, но мы тепло оделись, и я купил ей большой стакан капучино. Мы ели молочный шоколад и просто сидели. Я обнял её, прижав к себе так, что капюшон её куртки почти скрыл её волосы под своим мехом. Она смеялась, но меня не покидало ощущение, что она хочет что-то мне сказать. И что-то важное. Я не хотел сам спрашивать, но внутри горело чувство, почти толкнувшее меня открыть рот. Я уже набрал дыхание и смелость, чтобы спросить, как она спросила первой.

— Ты правда ничего не помнишь? Всё ещё? — в её голосе звучала горечь. Она запиналась, как обычно происходит при внезапном нападении слёз на глаза. — Я должна знать, что всё ещё скрывается в твоей голове, или должна оттуда это вытащить.

— Лена, прости, но я правда ничего не помню.

Даже, если честно, во лбу начинало жечь, когда я пытался вспомнить. Она закрыла лицо руками, но при этом не плакала. Лишь глаза намокли, когда она убрала ладони и положила себе на колени, вдохнув и выдохнув, как делают обычно, чтобы успокоиться до выступления перед огромной аудиторией незнакомцев. Лена повернулась ко мне и сказала то, что бросило меня в холодную лихорадку.

— Ты не просто попал в кому. Я солгала. Тебя избили.

У меня пересохло во рту, а в голове будто перевернулся огромный пласт памяти, стёрший всё, что было до этого момента. Перед глазами стали вспыхивать отдельными фрагментами картинки.

Я лежу на земле.

— Почему… почему ты раньше не сказала. — Я в удивлении немного отпрянул от неё.

— Твои родители считают, что это я виновата…

Их несколько.

— Что за бред?

— Коль, мы шли поздно из магазина, они появились буквально из темноты. Они попросили денег.

Удары ботинками прямо в лицо.

Я… я не помню точно.

— Ты согласился… а я нет. — Она отвернулась от меня и закрыла лицо руками. Я пододвинулся ближе и обнял её. Меня трясло, но не от холода.

Кровь заливает глаза.

— Это были наши деньги за квартиру. Я не знаю, чем я думала… я… — она задыхалась от слёз. Я видел, что ей было трудно говорить, но ещё было труднее смириться с той ношей, что легла на её душу. — Прости меня, прошу тебя!

Тьма надвигается.

Её тело тряслось так, что мне было трудно её удерживать в своих объятиях. Внутри у меня что-то обрушилось, надломилось, истлело. Но это было будто в прошлой жизни. Я… я простил её. Давно.

— Прости меня! Я так долго ждала и так надеялась, чтобы всего лишь попросить у тебя прощения! Я не могла ни спать, ни есть. Господи, прости меня!

Я слышу порхание тысяч маленьких крыльев.

— Лена, тише, тише. Я прощаю тебя. Это… всё хорошо. Я прощаю тебя.

— Правда? — она подняла глаза, и я увидел два бриллианта. Она вытирала мокрые от слёз щёки руками. Я обнял её крепче.

— Да, но подожди. Я всё равно не понимаю, почему мои родители не сказали.

— Они не хотели напоминать обо мне. Они моим родителям сказали, будто надеются, что ты после комы вообще не вспомнишь о нас с Настей…

На этом моменте во лбу зазвенел сигнальный колокол. Всё это звучало так неестественно, так надуманно, что я своим нутром просто сопротивлялся в это поверить. Я промолчал, я хотел знать, что она говорит правду, но где-то внутри сопротивлялся. Я не хотел. Так быть не может.

— Поэтому мы не приехали все вместе. — Продолжила она, унимая всхлипывания. — Наши папы чуть не подрались. Это было просто безумие какое-то. Я забрала Настю, и мы какое-то время жили у моей подруги, Вики, ты помнишь — моя одноклассница. Я не брала трубку, когда кто-то из них звонил. Я уже было хотела взять и ответить, но в самый последний момент одёргивала руку. Я не знала, что я отвечу, а говорить самой совсем ничего не хотелось. Потом мои родители сказали, что едут домой, так как твоя мама запретила им посещать тебя, хотя они были достаточно часто. Я уехала вместе с ними. Поэтому я не поверила глазам, когда увидела СМС от твоих родителей. Я почти упала в обморок, и, если бы не папа, успевший меня поймать в коридоре, я вполне могла бы получить сотрясение при ударе об пол. Мы все приехали почти сразу. Твои родители нас пустили, но на меня не смотрели.

Мне было больно всё это слышать. Я понимал их всех, но по отдельности не мог понять никого. Мне было их жалко, искренне жаль.

— Я хотела поехать с ними на следующий день, как ты очнулся, но они сказали, что мне лучше съездить одной. Я так и поступила. Тут они оказались правы — так правда было лучше. Мы опять вместе.

Я посмотрел на неё так, как никогда не смотрел. Моё сердце переполняла обида на всех, но её я любил по-прежнему. Её я люблю до сих пор. Я обнял её, опять, и так крепко, что она почти застонала от боли. Я хотел прижаться к ней максимально сильно и больше никогда не отпускать.

— Пойдём домой? — спросил я, чувствуя, как кончики пальцев начало колоть.

— Конечно. — Она встала первой и протянула мне руку. Меня это удивило, но я посмеялся. Я видел, как она радуется тому, что сейчас я рядом и больше никуда не денусь, и это буквально сводило с ума нас обоих.

Я взял её ладонь, уже успевшую замёрзнуть, и встал. Мы пошли домой. По дороге я всё ещё пережёвывал в голове то, что услышал каких-то десять минут назад. Мне это не давало покоя. Не давало, пока мы не пришли домой. Там пахло маминым пирогом. Там сидели они все. Настю на руках поднёс мне папа. Не важно, что было до всего этого. Сейчас мы все вместе — и это главное. Я их всех простил.

Позже

Стрела

Я хотел, чтобы они все поговорили. Я теперь знал и помнил всё, или думал, что помнил, но до сих пор искренне желал, чтобы вся эта история осталась позади и никаких недомолвок вообще больше не существовало. Мои родители так боялись за меня, что в их глазах Лена превратилась в угрозу. Они подумали о Насте? Если бы я и вправду не вспомнил их обоих, они бы тоже распрощались с единственной внучкой? Всё это не даёт мне покоя, но и начать разговор я никак не могу. То слова в голове не рождаются, то момент совершенно не тот. Всё не то сейчас, и всё не так.

Я однажды сел за свой старый стол. Лена была на работе. Родители гуляли с Настей, не уходя за пределы нашего двора. Я был совершенно один. Я хотел написать целую речь, наполненную разными вопросами, требующими ответов. Хотел узнать, чего на самом деле мама и папа добивались, пытаясь отгородить меня от моей жены. Но лист так и лежал передо мной. Я сложил руки на колени и смотрел на карандаш, предательски бездыханно и совершенно неподвижно валясь у самого края листа. Ну же, напиши что-нибудь! Потом будет легче. Потом само всё пройдёт, неужели ты так это и оставишь?

Сейчас, видимо, да.

Я смял лист и выбросил куда-то в сторону. Я услышал мягкие постукивания бумажного комка. Два раза. Потом вспомнил, что мусорить не очень-то и хорошо, да и потом забуду его вовсе, а вспомню только тогда, когда на него сам наступлю. Скорее всего глубокой ночью, когда прижмёт проведать фарфоровое царство. Карандаш я аккуратно убрал в выдвижной стол. Там была не только канцелярия. Ещё старый тонкий фотоальбом. Я открыл его. На самой первой фотографии были мы втроём — мама, папа и я посередине. Я был совершенно голым, но в тот момент мне было на это совершенно плевать, ибо я и говорить тогда ещё вряд ли умел. Вся фотография была будто под фильтром сепия. За нами плещется море. Пляж практически пустой. Солнце светит откуда-то сбоку, идеально подчёркивая папин былой точёный пресс. Чёрт, да на его животе можно бельё драить! Мама в сплошном красном купальнике. Её сильно вьющиеся длинные волосы колышутся на ветру, занимая чуть ли не четверть площади фотографии. Тот, кто делал это фото решил, что всё волосы должны попасть, даже если центр композиции сместится куда-то в сторону. Я не помню, как мы ездили на море. В смысле, вообще. С тех пор не получалось. По разным причинам, но я никогда не спрашивал у родителей, по каким. Мне было просто не интересно. Может, это покажется странным, но к бескрайним водоёмам я абсолютно равнодушен — я родился со встроенной любовью к мегаполисам и его каменным джунглям. Уверен, акушерка поздравила мою маму с появлением у неё здорового любителя побегать по подъездам многоэтажных домов.

Я быстро пролистал фотоальбом и случайно одна из страничек замялась, оставшись открытой на моём пальце. Там только папа. Он стоит в лодке и держит на леске огромную рыбину. По ту сторону кадра явно мама. Её всё те же невероятно длинные волосы влезают справа, немного делая кадр каким-то сюрреалистичным. Я закрыл фотоальбом у убрал обратно. Я был бы рад его снова полистать. Того гляди, вспомнил бы что-нибудь ещё, но мои мысли были полностью поглощены другим. Где-то в глубине души я сомневался, что Лена вчера мне сказала правду. Как минимум часть от неё она утаила.

Зачем? Я б спросил, да вот только до сих пор не знаю, как. Я уже было хотел достать новый листок, чтобы попробовать ещё раз. Попытка не пытка, хотя не в этом случае. Но тут в замочной скважине двери зазвенела связка ключей. Родители вернулись со спящей Настей на руках. Папа шёл сразу за мамой, втаскивая коляску в узкий дверной проём и ещё более узкий коридор, выраставший из неё. Я медленно вышел из своей комнаты. Я нервно теребил низ футболки и то и дело поправлял домашние штаны. Я надеялся, что момент для разговора наступил, но по их лицам, уставленным в пол, я понял, что они слишком уставшие для разговора сейчас. Как я уже говорил — всё не вовремя.

Вечером зашла Лена. Дверь я открыл сам. Теперь я знал больше, и не хотел, чтобы родители по этому поводу переживали ещё сильнее, так что я просто молча встретил её, и она, раздевшись, ушла сидеть Настей в нашу комнату. Я вернулся на кухню, где заканчивали свой ужин мама и папа. Они вместе приготовили огромную кастрюлю супа с лапшой, моего любимого, но я сам сегодня почти не притронулся к еде, оставив тарелку с поставленной в суп ложкой остывать. Родители уже разделались со своими порциями и занимались кто чем. Мама начала мыть посуду, а папа полез ковырять что-то в холодильнике, хотя мне кажется, что он чинит отлично работающее, чтобы лишний раз не притрагиваться к мытью посуды. Да, у него аллергия на моющие средства, но настолько незначительная, что можно и побольше помогать маме, но он чаще всего делает вид, что тоже что-то делает по дому. Хорошую, как минимум, видимость он создаёт точно, хотя я не совру, сказав, что в квартире всё идеально прибито и работает без нареканий. Спасибо отцу.

Я стоял на пороге кухни, наблюдая, как они поглощены своими делами. Я опёрся на косяк и лихорадочно искал в голове хоть что-нибудь, что поможет мне хотя бы начать с ними разговор. Я не мог оставить всё так. Они не общаются со своей невесткой, а это просто ужасно. Я даже не сразу заметил, как грыз большой палец, откусив такую большую заусеницу, что пошла кровь. Я посмотрел на эту картину и вытер всю красную жидкость об футболку. Она была синяя. Тёмное пятнышко появилось на боку. Не жалко. Да никто и не заметит, вполне возможно, что уже завтра эта футболка станет половой тряпкой.

— Мам, пап, — из меня просто петардой выпадали слова. Я не знал, что говорить дальше. — Я хочу с вами поговорить.

Они оба отвлеклись и посмотрели на меня почти одновременно. Я хотел каждому уделить часть серьёзного взгляда прямо в глаза, но раздвоиться не мог, поэтому смотрел куда-то посередине между ними, от чего выглядел немного неприкаянным, как меня мама всегда называла ещё с ранних лет.

— Садитесь. — Я указал пальцами на три табуретки у кухонного стола. Мама вытерла руки об полотенце, я папа просто сел — в его руках не было инструментов, чтобы чинить отлично работающий холодильник. — Я всё знаю. Или знаю часть, но я поверил Лене, в её слова о том, как вы с ней обходились после того, как я впал… впал в кому. Хочу спросить теперь у вас лично и услышать от вас — это правда?

Они переглянулись и по взгляду друг на друга хотели решить, кто ответит первым, и скажет ли при этом правду.

— Да. Но у нас просто не получилось иначе. — Спокойно ответила мама, и посмотрев на папу, получила от него одобрительный кивок.

— Мы вряд ли сможем тебе сейчас всё объяснить, — сказал папа тихо, как шпион, который боится за свою конспирацию. Он опёрся локтями на стол, — но это так. Получилось так, как получилось. Мы любим тебя и просто хотим, чтобы ты был счастлив. Чего бы это ни стоило.

Я посмотрел папе в глаза и что-то услышал. Слова не были настоящими. Какие-то пластмассовые. Какая-то речь поверх их слов.

Они меня обманывают.

— Мы тебя не обманываем. — сказали они идеально хором. Мне стало не по себе. Я встал и мотая головой хотел уйти в другую комнату. Я верил им всем, но вот эти версии не сходились — они хотели сделать как лучше для меня, но чуть не вышло катастрофически плохо. Я ощутил нежное прикосновение маминой руки… вцепившейся в меня ногтями, от чего на пол, сползая по руке, закапала кровь. Я отдёрнул руку и повернулся, мама смотрела на меня абсолютно чёрными глазами, а папу тут же вырвало на стол чем-то тёмно-бардовым, но он всё так же сидел, не выказывая ни эмоции. Густая блевотина просто стекала по его подбородку и падала дальше. Моё сердце на мгновение остановилось, и в это мгновение мои родители опять заговорили одновременно, но совершенно чужими… нет, чужим голосом. Голос был один.

— Мне надоело.

— Что здесь? — спросил я, скрестив «что происходит?» и «кто здесь?». Но при этой оговорке я оказался прав, это значило одно.

Я не очнулся.

Дверь позади меня пропала, и спиной я прижался к голой стене. Я слышал по ту сторону Ленин крик и Настин плачь, но они пропадали где-то в глубинах моего подсознания. Уши уже перестали их улавливать.

— Я так надеялся, что ты всё вспомнишь. Я позвал всех, и мы ждали что ты признаешься хотя бы самому себе. Но нет, ты молчишь. Ну и х*й с тобой. Возвращайся обратно. Хотя, ты никуда и не уходил.

Меня трясло. Ноги подкосились, и я упал на задницу, прижав колени к груди. Мама упала на пол со стула, её начало трясти, а папина голова свалилась с плеч и покатилась по столу. В моей голове полетели искры. Всё рушилось. Всё рушилось! За папиной спиной было окно, а за ним вырисовывался силуэт. Створки окна распахнулись, и я увидел хозяина силуэта. Алиса. Она медленно влетала через окно, расставив руки в стороны. Когда она оказалась у самого подоконника, папина голова, лежащая на столе и повёрнутая ко мне, сказала, чтобы я заглянул в свой карман. Я сунул туда руку, и достал маленькую бумажку. Мне её дал тот человек в странной шляпе и с дьявольскими глазами. Там было написано имя. Я Дмитрий. Я не Николай. И всё это — просто иллюзия.

— Посмотри на часы. — Заговорила Алиса. Из её рта хлынула чёрная густая жидкость, похожая на расплавленный гудрон. Это дрянь запачкала её грудь, слегка закрывавшуюся под полностью белым платьем, изрезанным в районе её коленей, покрытых фиолетовыми синяками и порезами.

— Она много молилась. При мне, — вновь заговорил чужеродный голос из уст моих родителей, — но было бессмысленно. Обычно молятся тому, что сверху. Я немного с другой стороны.

Я услышал заливистый жуткий смех, прыгающий от стены к стене. Из другого кармана я достал часы, которые получил от парня в комнате посреди коридора в самом начале моего безумия. Стрелок не было. Стекло циферблата сломано. Тиканье, которое можно было ощутить, сдавив часы в ладони, пропало.

— Я оголю твой грех. — Заговорила Алиса. — Ты предал всех. Но почему-то именно я стала главной жертвой. Смотри, что ты сделал со мной.

Она наклонила голову, и я увидел окровавленный затылок. Точнее, то, что от него осталось. Там была дырка, прикрытая мокрыми пожёванными волосами. Я буквально видел мозг, не покрытый черепной коробкой. Тела родителей стали испаряться и вылетели пылью в окно, а Алиса ступила на карниз и вошла на кухню, ставшую снова знакомой палатой больницы. Стены на моих глазах расстались с обоями, обнажив практически голые стены. Алиса протянула мне руку, но я не сдал давать свою. Я лишь смотрел на неё. Мне не хотелось верить, что всё это было обманом. Кто ты?

Губы Алисы не шевелились, но именно от неё шёл голос, завладевший моими папой и мамой.

— Ты знаешь, кто я! И ты будешь наказан так же, как эта шлюха. Она сначала покусилась на священное, а потом была за это заказана. И тобой же. Ты сделал правильно, убив её самолично. Это была твоя проблема, и ты её решил. Ты спас семью, но сам ты уже не спасёшься. Теперь нет. Я ждал твоего раскаяния, и Он тоже, но ты просто промолчал.

— Я ничего не помнил! — крикнул я так, что рёбра почти разогнулись в другую сторону от напора изнутри. В голове теперь всё прояснилось.

Я убил её. Я убил. Она хотела всё рассказать Лене. Я не мог этого допустить. И не допустил. Но чего это стоило, если на следующий день я оказался к кромешной тьме, и ужасы стали меня преследовать один за другим. Я не раскаивался, потому что не считал, что сделал что-то плохое. Я спас семью, пусть и ценой жизни другого человека. Это я, меня зовут Дмитрий. Приятно познакомиться.

Я представился самому себе. А взгляд Алисы словно прояснился, и я услышал её настоящий голос.

— Я ненавижу тебя! Посмотри, что он сделал со мной! — кричала она, витая в воздухе. Её руки были покрыты толстыми шрамами. Её наказали за то, кем я её сделал, а потом ещё и отправили прямо в пекло. Мне жаль? Внутри себя я понимал, что сейчас мне плевать.

— Уходи. — Ответил я почти шёпотом, но она меня услышала.

Они меня услышали.

Она витала в воздухе и закрывала почти весь обзор. Её руки и голова обмякли, повиснув в воздухе, словно конечности марионетки, чей хозяин отпустил все ниточки. За её спиной я смог разглядеть чёрные очертания рогатого существа. Оно улыбалось. Я не вижу, но знаю это. Так же, как и знаю, где я теперь.

Добро пожаловать в Ад! Снаружи у нас полторы тысячи градусов, чтобы вы даже костным мозгом ощутили бедственность своего положения. Ручная кладь и багаж выкинуты к херам собачим за борт. Отстегните ремни безопасности и зажмите их на своих поганых шеях. Надеюсь, вы будете страдать ещё очень долго. Командир корабля говорит, что всё будет хорошо, но не у вас.

Вершина

Я помню лишь, как Алиса, или то, что с ней стало, схватила меня за горло и подняла в воздух. Из её рта ползли длинные толстые тёмно-коричневые черви, падая с её бирюзовых губ прямо на пол, разбиваясь при ударе об пол. Они оставляли после себя маленькую густую лужу чёрной жидкости, сокращаясь всем своим округлым телом. В глазах Алисы была бесконечная тьма, в которой я мог отлично разглядеть своё отражение. Своё лицо. Зубы были оголены в ожидании мучительного удушья, а во взгляде читался страх, но не раскаяние.

Я всё вспомнил.

Она хотела всё рассказать Лене. Я решил, что не могу этого позволить. Мы ругались, но она не заметила, как во время ссоры я увёл ей не привычным маршрутом до дома. Это были старые заброшенные гаражи, от которых веяло буквально могильным холодом. Старые и кирпичные, они почти обвалились, опёршись друг на друга, как надравшиеся в стельку собутыльники. Крыши были дырявые настолько, что внутри при дожде было больше воды, чем снаружи.

На улице уже было темно, а ночной леденящий ветер колыхал высокую жёсткую траву, края которой были остры словно лезвие ножа. Эти острия бритвы окружали забытые людьми гаражи как забор кладбища, но Алиса ничего не заметила. И это оказалось мне на руку. Я уже знал, что я собираюсь сделать, поэтому не медлил. Я уже совершенно не различал её слов, я видел лишь как она машет руками, а её голос звучит в диапазоне повышенных частот. Я чувствую запах её духов. Такой мерзкий приторный вкус. Он остаётся на языке, будто запустил его во внутреннюю сторону крышечки от парфюма. Он поднимается к носу, раздражая ноздри, а потом опускается вниз, до самого желудка, образуя отвращение на грани отравления.

Я шёл сзади, мои руки тряслись, но с каждым разом, когда локоны её волос неприятно касались моего лица, витая на ветру, в моё теле было всё меньше сомнений. Я терпеть её не мог. И я положил этому конец.

Я не стал брать ничего с собой. У меня нет ни глубоких карманов, ни, тем более, сумки. Пока она в пустоту отправляла оскорбления, адресованные, по сути, мне, я просто наклонился и подобрал кусок сломанного кирпича. Его оранжевая поверхность мгновенно покрыла мою руку сухой красящей пылью. Мы прошли фонарь, и ровно за пределами стены света, отделяющей свет от вязкой тьмы, я ударил её, практически вонзив камень ей в затылок.

Оскорбления прекратились.

Угрозы?

Если они и были, то их теперь тоже не стало.

Настя, это ради тебя.

Тело упало на землю с глухим звуком. Так падает на землю мешок с мукой. Возможно, я услышал хруст её носа, резко встретившегося с асфальтом. Было ощущение, что фонарь немного повернулся, чтобы посмотреть на то, что я сделал. Вялый желтоватый, через раз мигающий свет пролился сначала на её обнажённые ноги. Юбка задралась почти до пояса, и я увидел её синие кружевные трусы. Спина больше не двигалась, говоря мне, что воздух не посещает это тело. Из затылка торчал маленький кусочек кирпича, окрасившись в бардовый цвет на границе соприкосновения со внутренностями головы Алисы. Она была полностью повёрнута лицом вниз, но справа я увидел странные маленькие белые кусочки, похожие на жемчужинки.

Ах, ну да. Я понял, что это.

Сегодня зубной фее придётся изрядно раскошелиться.

Я смотрел на всю эту гнусную картину так, словно меня даже в теории не мог никто увидеть. По лбу то и дело сновали маленькие капли пота, сливаясь в тонкие ручейки, сбегавшие по моему носу, копясь на подбородке и затем падая вниз.

Внутри сердце в режиме дрели сверлило мои рёбра, в сильнейших потугах пытаясь выбраться наружу. Так выбираются на поверхность воды те, кто переоценил свои силы, и опустился под воду слишком глубоко. Нам не хватало воздуха. Я не контролировал свои лёгкие, от чего те жадно глотали воздух, а голова начинала сначала пухнуть, а потом и утрачивать связь с реальностью. Я пошатнулся, но не более. Я был на грани обморока, но удержался. Я должен был уходить. И немедленно. Вдалеке завыла собака, она словно знала о моём преступлении, но кроме неё — никто. Фонари на фоне тёмного сизого неба гасли в густоте вечерней дымки. Света в окнах становилось всё меньше. Люди спали, или просто отказывались верить в то, что только что произошло. Им же лучше.

Я подумал, что было бы правильно обтереть камень, чтобы скрыть свои отпечатки, но потом увидел сточную канаву, бурлящую от затекающих остатков дневного ливня. Я ногой пнул камень, торчащий из её головы, словно айсберг на поверхности моря, только его спрятанная от глаз часть была покрыта багровой слизью, и тот укатился прямо в воду. Я нашёл большую часть кирпича, и выкинул его туда же. Я услышал глухой всплеск на глубине, вряд ли досягаемой для захвата рукой. Хорошо, на этом и покончим.

Я отряхнул руки. Вытер пот со лба и загладил им волосы назад. На губах ещё осталась солоноватая плёнка, но я её слизал почти сухим языком. На одежде не остались ни капли крови — вся она сейчас медленно растекалась по асфальту. Фонарь стал отворачиваться, и теперь тело Алисы пряталось в сумерках ночи. На свету остались лишь её стопы в туфлях на невысоком каблуке. Меня так бесил стук этой обуви, и теперь я так рад, что он прекратился. Спасибо, конечно, Алиса, за всё, но пришло время попрощаться.

Прощай.

Я очнулся на полу, ощутив остатки глухо произнесённого слова на своих губах.

Прощай.

Конечно, теперь мне стыдно.

Кто бы сомневался?

Что я сделал? Чем я руководствовался? Хотя, сейчас это уже не важно. Я ничего не помнил, но теперь расплачиваюсь за всё, за всю свою жизнь. На мне лишь белые штаны, и всё. Босые ноги были почти чёрными от грязи. Голый худой торс чуть ли не сверкал оголившимися из-под кожи костями. Я приподнялся и сел на копчик. Я сидел посреди той церкви, из сна. Но она была пуста, я это буквально чувствовал нутром. Я здесь один. Тот сон так врезался в мою память, что всё это место казалось таким знакомым, будто бы я в нём провёл своё детство. Занозы дощатого пола впивались в мои костлявые ягодицы, но сил встать с пола в своём теле я ещё не нашёл. Мышцы рук, словно два натянутых до предела каната, висели на костях. Глядя на них, я боялся, что они могут сломаться от любого моего неловкого движения. Я чувствовал себя таким уязвимым. Таким хрупким и ничтожным, столь бесполезным и ненужным никому. Я чувствовал себя никем.

В голове свистел ветер, заходя в одно в ухо и выходя из другого. Я настолько пуст, что внутри лишь пустота. Всё материальное осталось там, позади, в мире, в котором мне больше не было места. Думаю, это к лучшему. Алиса, если ты меня слышишь — прости меня.

«Иди нах*й!»

Ладно.

В горле собрался горький гом, но сглотнуть или выплюнуть его никак не получается. Я сидел и медленно задыхался от странного медленного удушья, пока свет луны пробивался сквозь дыры в стенах церквушки, пытаясь рассмотреть меня. Или то, что от меня осталось.

Я опустил лоб на свои руки, крепко обхватившие мои твёрдые колени. Трудно было понять, что холоднее? Моя голова или бледная кожа рук. Я совершенно не ощущал тепла в своём теле. Хотя, зачем оно мне? Из моего рта выходил пар, и я уверен, что это моё последнее тепло, и оно скоро закончится.

Пока я смотрел, как свет луны сквозь ночную тьму пробегает по полу, изъеденному временем, за дверью, по ту сторону церквушки, я услышал голос. Я быстро поднялся, совершенно забыл об усталости и о том, что мои ноги сейчас — как две тростинки, в любой момент могут переломиться. Босыми ногами, цепляя каждую занозу, я двинулся к выходу. Пол подо мной скрипел, отдаваясь эхом, которое бегало только вокруг меня и моих ушей. Я вытянул руку вперёд, чтобы как можно быстрее приблизиться к покосившимся дверям и открыть их. Я упёрся ладонью во влажное дерево двери, сквозь волокна старого дерева наружу выбежали жучки c маленькими круглыми тельцами и тонкими, будто нити, длинными ножками. Они прыгнули мне на руку, но я их быстро смахнул, а затем резким движением ноги пнул дверь. Она сначала нехотя скрипнула ржавыми штырями, держащей её на стене, а потом просто отвалилась и упала наружу, на землю, буквально пахнущую смертью.

Я медленно вышел. Солнце уже вставало из-за горизонта. Я заглянул обратно, в церковь, там всё ещё было освещено лишь светом луны. Как будто я не привык к подобным вещам. Свет восходящей звезды приятно грел мою кожу и пробивался сквозь закрытые веки, и перед глазами вставала оранжевая пьянящая пелена.

«Черным-черно, черным-черно, черным-черно…»

Я не сразу заметил, как слева от меня, на дряхлом кресле-качалке, двигаясь туда-сюда, сидел молодой человек. Ещё более худой, чем я. Головой он опустился практически на уровень подлокотников, сложив грязные по локоть в саже руки на животе с выпирающими рёбрами. Его голова была обильно покрыта тонкими шрамами и небрежно обрита, но жидкая борода торчала во все стороны. Ноги, одетые также в обычные белые штаны, но уже замаранные углём, либо чем-то подобным, стояли на маленьком постаменте у земли. Кресло качалось медленно и явно неохотно, а он в свою очередь повторял постоянно всего одну фразу:

«Черным-черно, черным-черно, черным-черно…»

Я подошёл ближе, а он медленно повернул голову, качающуюся словно не на шее, а на пружинке, в мою сторону. В его глазах стояла боль, пытаясь вырваться горькими слезами, но дальше мокрых глазных яблок дело не уходило. Его глаза блестели так, что почти отдавались бликами и слепили меня. Я встал рядом с ним и просто смотрел, пока он не заговорил.

— Покажи часы… — сказал он пьяным, трясущимся на гласных, голосом.

Я достал этот пошарпанный циферблат. Часы как всегда были в кармане, даже если я без своего ведома менял штаны. Стекло полностью разбито. Стрелки… осталась всего одна — минутная, — но и та не двигалась. Парень ухмыльнулся, немного оголив кривые щербатые зубы, и отвернулся к солнцу.

— Что не так?

— Да всё не так, — он снова говорил мне в глаза, — уже поздно.

Он достал свои часы. Тоже разбитые, только покрытые болотной тиной.

— Что поздно? О чём ты?

— Поздно пытаться спастись. — Ответил он, полный желания прекратить только начавшийся разговор. — Часы показывали, сколько тебя ещё времени, чтобы добраться до Него и искупить свою вину.

На слове искупить он поднял свои мерзкие руки и сделал пальцами воображаемые кавычки.

— Но, я даже не знал этого, я просто не помнил ничего. У меня… был провал в памяти.

— Ну, значит, тебе не повезло ещё больше, чем мне. Я хотя бы попытался. Смотри. — Он покрутил в воздухе ладонями, полностью покрытые грязью угля. — Я полз и полз. Казалось, целую вечность полз, но добрался. Он был там — смотрел на меня, а я еле подбирал слова. Я хотел наверх, но он сказал, чтобы я посмотрел на часы. К тому моменту они были уже разбиты. Я сжал и в руке, вышел из пещеры. Кстати, вон она.

Он указал вдаль. На фоне поднимающегося солнца стояла высокая толстая гора. Она была абсолютно чёрной, и даже солнце на её фоне не могло окрасить её края в оранжевые цвета.

— Потом я спустился сюда. Не знаю точно, сколько я уже здесь сижу, пытаясь понять, что делать дальше. Хотя, на самом деле уже давно всё ясно. — Он отпустил жалкий натуженный смешок. — Я просто смотрю на эту гору и думаю о том, сколько я упустил.

— А я даже не знал ничего. Я просто получил эти часы и шёл, куда глаза глядят. — К горлу подступил знакомый ком, и знакомое чувство — когда ты упустил все возможности.

— Мне больше нечего тебе сказать.

— Это так нечестно. — Бросил я, почти шёпотом, бросая на твёрдый, с осколками камня, песок под моими ногами эти чёртовы часы.

— Смерть вообще не справедлива. — Прохрипел парень. Хотя парнем его назвать язык еле поворачивается. Я видел по его глазам, что он ещё молод, но кожа на нём ссохлась, став похожей на изюм.

Я сел рядом с ним, сложив ноги, как в позе лотоса. Положил локти на колени и опустил голову. Слабый, но приятный ветер развевал волосы, словно очищая голову ото всех мыслей. В песке бегали рачки-отшельники, размером не больше моего ногтя. Они копошились в земле, то вылезая, то закапываясь обратно в толщу песка. Они искали еду, но находили вместо неё лишь практически чистый кварц. Они убивали и ели друг друга. Стоило одному перестать двигаться, как его тело становилось кормом для нескольких других рачков. А потом приходила и их очередь. Почти вся поверхность песка была покрыта мелкими ракушками, но уже пустыми, по которым в какой-то агонии бегали ещё живые членистоногие.

Мой собеседник опустил руку мне на плечо. Я не вздрогнул, но было немного неприятно.

— Тебе уже ничего не исправить, но поговорить с Ним ты ещё можешь. Тебе всё равно больше ничего не остаётся — скорее всего ты тут навсегда.

— Так может, мне не терять времени и обустроиться здесь? Красивый закат, рядом болото, но я очищу его. Церквушку починю и превращу в бунгало. Я сделаю свой собственный Рай посреди Ада.

— Завтра здесь всё превратится в пепел. Всё сгорит. — Практически оборвав меня, захрипел он. — Я поэтому и сижу здесь — в ожидании пекла. Всё сгорает рано или поздно. И это место точно не станет исключением. Вчера здесь был снег, а сегодня — уже нарастающая жара. Так что не сиди — иди.

Я вздохнул и нехотя встал. Что я мог изменить? Единственный шанс я упустил, даже не зная о том, что он существует. У меня опустились руки, и теперь я… слушаю его? Кто он? И важно ли это? На фоне розоватого неба возвышалась абсолютно чёрная гора. От неё веяло чем-то незабвенным и настолько монументальным, что голова начинала кружиться от осознания своей ничтожности перед этой массивностью. Впереди, за почти высохшим болотом, обнажившим иловое дно, стоял лес из голых деревьев. Их белые кривые стебли казались шипами на абсолютно ровной земле, потрескавшейся от сухости. Она похожа на мои губы. Я шагнул вперёд, но человек с кресла успел схватить меня за руку, измарав моё предплечье.

— Ты же помнишь слова про «Надежду и Входящего»? Просто держи их в голове.

Я кивнул, и он отпустил мою руку. А пока я ещё не обернулся, он поцеловал свои два пальца правой руки и поднял их в воздух, обернув внутренней стороной ладони в мою сторону. Я кивнул ещё раз и отвернулся. С тех пор я его не видел, так как ни разу с этого момента не смотрел назад.

Глава 4

Камень

Раскалённая земля обжигала стопы. Я буквально чувствовал, как кожа под ногами превращалась в грубую подошву. Она словно поджаривалась, становясь толстой коркой, и этой коркой я шаркал по сухой потрескавшейся земле вперёд — к горе. Иногда мне казалось, что она не приближается ни на шаг, и я вечно буду идти к ней, осознавая её недоступность для меня. Но впереди уже не таким далёким казался лес из мёртвых деревьев, что я видел ранее. Чем ближе я к нему подходил, тем прохладнее становилось. И если раньше мои плечи практически покрывались волдырями от беспощадного солнца, то теперь по голой спине бегали мурашки от внезапной прохлады, словно вышел из горячего душа в квартиру, где зимой были открыты окна.

Голая земля сменялась травой, густо покрывавшей почву. Она была ярко зелёная, маленькие капли росы медленно стекали почти с каждой травинки. Даже огрубевшей кожей стоп я ощущал приятную, расслабляющую прохладу. Но несмотря на траву, полную жизни, деревья были похожи на мраморные статуи. Абсолютно белые, даже без трещин. Они как настоящий камень блестели на солнце и были гладкими, как морская галька. Ни одного листочка не было на их ветвях. Ветер свистел, пролетая между их тонких кривых ветвей. Я шёл аккуратно, чтобы не поцарапаться об них. Деревьев было много, и безопасное расстояние между столь опасными кончиками веток было крайне мало, чтобы спокойно прогулочным шагом двигаться вперёд. Чем дальше я шёл, тем сильнее мне приходилось извиваться, как змее, чтобы эти странные растения не пустили мне кровь.

Там лицо.

Я клянусь. Клянусь самому себе. На одном из стволов лицо. Оно такое же белое, как и само дерево, только совсем чуть-чуть выпирает из его ствола, словно пытаясь выбраться. Его глаза закрыты, а вот рот наоборот — застыл в жуткой гримасе отчаянного крика. Чем дальше я шёл, тем чаще встречал что-то человеческое среди этой погибшей природы.

Они медленно превращались в человеческие силуэты.

Теперь это были люди, искривлённые в какой-то жуткой позе. Они издалека напоминали деревья, но теперь я видел скрюченные тела сотен и, может, тысяч людей. Их спины были выгнуты под неестественными углами, а руки сгибались в трёх и более местах, словно пытаясь имитировать ветви. Ноги, похожие на корни, врастали в чуть ли не дышащую траву. А лица… они всё так же были незрячими, но неслышно кричащими о помощи. Или избавлении от боли.

Я ускорил шаг. Я поцарапался. На правом плече появилась достаточно глубокая рана, из которое по руке потекла густая ярко-красная кровь. Я стал слышать заглушённые крики. Они еле доходили до моих ушей, но чем дальше я продвигался, тем сильнее они проникали в мои уши, неприятно щекоча мозг изнутри.

«Убийца…»

Они склоняются надо мной, как рассерженные родители, узнавшие, что ты сломал цветок, который так любила мама. Их тела всё ещё безобразны, но теперь они всё больше и больше похожи на людей. На людей из белого ослепляющего камня.

«Лжец…»

Их голоса разрывают голову, впиваясь в череп, словно черви в подгнившее яблоко. Я слышу хруст собственных гостей где-то в районе висков. Но они правы.

Быстрый шаг переменился на бег. Царапина на плече давно теперь не единственная. Всё моё тело покрыто как мелкими порезами, так и глубокими ранами, из которых пульсировала уже бардовая густая кровь. Перед глазами картинка тускнела, ноги подкашивались, и я запнулся об корень, спрятанный в покрывале холодной травы. Я привалился на ствол дерева. Мне показалось, что на ствол. Это уже было практически человеческое тело. Оно склонилось надо мной, скрипя, как железные железнодорожные балки под тяжёлым поездом, и посмотрело на меня.

У него были глаза.

«Убийца!»

И они были злыми. Полными ненависти ко мне. Они осуждали меня, но всё это звучало лишь в моей голове, пусть и настолько громко, что мои зубы скрипели под натиском друг друга. Я отпрянул от этого лица, и двинулся дальше.

Верхушка горы виднелась над головами статуй. Теперь это были люди, застывшие в момент мучительной смерти. Кто-то лежал на земле и закрывался рукой от чего-то, возвышающегося над ними на несколько метров. Кто-то согнулся и закрыл голову руками. Но подавляющее большинство стояли на коленях, сложив руки ладонью к ладони в районе груди. Некоторые смотрели вниз, но у тех, чьи головы были направлены вверх, отсутствовало лицо. Словно по камню прошлись тяжёлым молотом.

Я уже не уворачивался от них, а перепрыгивал. Лес закончился, теперь я пробегал мимо мраморного кладбища, не превосходящего по высоте мой пояс. Голова кружилась, кровь текла ручьями, и я был почти полностью коричневым от запёкшейся крови, как увидел впереди что-то отражающее небо. Это… это не назвать озером, или хотя бы оазисом. Это была лужа. Я подошёл ближе и увидел кристально чистую воду. Я видел дно, находящееся от меня, казалось бы, на расстоянии вытянутой руки, но как всегда бывает с водоёмами с настолько чистой водой — это обман. И дно находится на самом деле на метра три или четыре вниз от поверхности воды.

Я только сейчас понял, насколько сильно меня мучила жажда. Мне казалось, что моя кожа вот-вот потрескается от сухости, и я сам развалюсь, как пожухлый лист. Я упал на колени, не в силах опуститься медленнее, от чего те заныли тупой болью. Но она отошла на второй план, когда я опустил лицо к отдающей приятной сыростью поверхности. Сначала мне даже почудилось, будто бы она горячая. Так бывает, когда вода слишком холодна. Я не стал жадно глотать воду сразу своей иссушенной глоткой, боясь сильной судороги, способной задушить меня. Я собрался набрать её в руки, чтобы сначала погреть её на солнце, но потом внутри что-то надломилось, и я облизнул сухие солёные губы, осознав, что терпеть больше не могу. Я занёс голову для резкого рывка вглубь воды, чтобы пить без остановки. Я уже представлял, как по горлу прокатилась освежающая прохлада. В мозгу словно образовался снежный ком и взорвался, будто хранил в своей глубине зажжённый динамит. Во лбу потяжелело, но это было приятно. Я уже задержал дыхание, чтобы погрузиться в сам источник жизни, как сзади сначала услышал быстрые шаги, а затем ощутил сильный удар в затылок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая. И ищущий находит

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Шутка предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я