Не остаться одному
Олег Верещагин, 2011

Плен для бойца хуже смерти! Унижения хуже ран и мучений! Где взять силы, чтобы не сойти с ума в этом аду? Где взять мужество, чтобы жить дальше и надеяться вернуться к своим, зная, что они ждут вожака и друга. Олег, три года назад попавший в жестокий негостеприимный мир, только внешне похожий на Землю, вместе со своими одноклассниками после одного из боев со свирепыми чужаками урса оказывается у них в плену. Но те, против обыкновения, не убивают мальчишку, а везут в загадочный Город Света, который никто не видел, но все слышали самые невероятные легенды. Однако то, с чем ему предстоит столкнуться наяву, оказывается куда страшнее легенд.

Оглавление

Из серии: Путь домой

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Не остаться одному предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Я посвящаю эту книгу

моим друзьям — тем,

кто своей жизнью опроверг слова:

«Игра важнее тех, кто в нее играет»,

доказав, что все игры на свете

делаются ЛЮДЬМИ

Рассказ первый

Город света

…Но все же нашла на камень коса:

Тебе повстречался я.

Тебе не поладить со мной добром,

Как водится меж людьми.

В гробу я видал твое серебро,

А силой — поди сломи!

М. Семенова

Около недели я провалялся на соломе в вонючем сарае, и урса несколько раз начинали обсуждать, съесть меня, пока не сдох, или еще подождать. Меня это мало колебало, потому что я был без сознания и, наверное, умер бы, если бы не ребята, которых содержали тут же. Это оказались двое испанцев помладше меня, и они меня поили и кормили тем, что им самим давали. Я был в отключке, но пил и глотал. Потому и не умер…

Я не узнал, как их звали. Их убили в тот день, когда я все-таки вынырнул из забытья и лежал на отвратительно разящей соломе, ощущая тошнотную слабость во всем теле. Вошедшие урса скрутили обоих и, обезглавив точными ударами топоров, начали потрошить и разделывать. А двое подошли ко мне. Я слишком слаб был, чтобы пошевелиться, поэтому просто плюнул в них и выругал, не узнавая собственного голоса, на нескольких языках. Урса стояли надо мной, переговариваясь и разглядывая меня. Я ощущал неудобства от того, что голый, под их взглядами не больше, чем в присутствии собак или козлов. Другое дело, что собаки или даже козлы не вызывали у меня такой ненависти.

Они вздернули меня на ноги и, вывернув руки назад синхронным движением, легко поставили на колени. Нога уперлась мне в спину между лопаток — так, что я невольно выгнулся, вытянув шею и почти касаясь лицом земли. От нее пахло сырыми нечистотами, и я ощутил не страх, не боль, а глухую тоску при мысли, что этот запах и эта мокрая земля будут последним, что я смогу ощущать и видеть в своей жизни. Стоило выживать!!!

И я ждал этого удара. Сопротивляться не было сил, я представлял себе, как выгнется, расплескивая кровь, мое обезглавленное тело, откатится в сторону голова (сколько раз я видел такое!) — и…

И я больше никогда-никогда не увижу Танюшку. Это и было почему-то обидней всего.

Только три года. Не пять, я не дотянул до «среднего срока».

Меня отпустили, и я упал на эту землю уже всем телом. И медленно подумал (странно, именно так), что, кажется, остался жив.

* * *

Я всегда боялся боли. Но, как и любой нормальный мальчишка, еще больше я боялся, что о моем страхе узнают, потому что это означало унижение, а унижение — намного страшнее. Еще там, на той Земле, я научился терпеть боль. Здесь, на этой Земле, я научился смеяться, когда мое тело полосовали сталью. Научился отдавать приказы в то время, когда на мне по-живому зашивали раны — колотые, рубленые, резаные. Научился терпеть выматывающую, ни с чем не сравнимую боль от заживания этих ран — по нескольку дней кряду.

Не смог я научиться только одному — терпеть унижение. Не только не смог — я и не мог этому научиться, потому что окружающий меня мир не располагал к безответности, а четко и определенно говорил: на оскорбление словом отвечают ударом клинка. Тот, кто не хочет его получить, — не будет оскорблять. Граждане пассажиры, будьте взаимно вежливы.

Можно посадить на кол человека. А можно посадить на кол душу. Нет, не ту, с крылышками и арфой, я в нее не верил никогда. Вернее, просто никогда о ней не думал. Душа — это честь, достоинство, верность, любовь. Нематериальная, но самая важная составляющая настоящего человека.

Честное слово. Дико звучит. Не поверишь даже. Но посаженная на кол душа — страшней, чем посаженное на кол тело.

Страшней.

А еще страшней — смириться, свыкнуться с тем, что тебя растоптали, унизили, обесчестили. Смирившись — умираешь. Живет только твоя оболочка. Кому-то — все равно. Но если ты несколько лет свыкался с тем, что в тебе живет душа, тебе «все равно» уже не будет.

Наверное, к страху можно привыкнуть, научиться жить одним мгновением, радуясь тому, что именно в него, в это мгновение, с тобой еще не случилось ничего плохого. Я это понимал, но сам так не мог.

Может быть — пока не мог?

Больше всего я боялся не смерти. Нет, не смерти, не боли, а… изнасилования. В этом было что-то чудовищно унизительное и мерзкое — меня, мальчишку, и мальчишку сильного, отважного, стойкого, бойца и рыцаря, заставили бояться именно этого.

Я бы предпочел умереть. Хотя и жить хотелось очень-очень, до воя, до онемения внутри. Но меня терзала неотступно одна мысль: почему они меня не убили? Почему меня не оставили жить, почему не сожрали, перед этим «попользовавшись»? Почему лечили худо-бедно? Куда меня везут?

Говорят, если впереди неизвестность, то человек то впадает в отчаянье, то начинает надеяться. Со мной было не так. Неизвестность впереди была страшней, чем смерть сейчас, хотя путь в эту неизвестность продлевал мою жизнь…

Я точно не знаю, сколько провел еще в этом сарае в одиночестве. Меня кормили и поили. Когда я более-менее восстановился, то попробовал копать, но земля пола была утрамбована вдоль стен до твердости бетона, да и, судя по звукам, урса были вокруг постоянно… Меня несколько раз охватывала лихорадочная, сумасшедшая надежда, что плен вот-вот кончится, как кончился он в прошлые два раза. Я вслушивался, почти уверенный в том, что вот-вот послышится шум, лязг стали, голоса людей, — и этот дурной сон оборвется. Наверное, я бы чокнулся от этих мыслей, если бы в конце концов не запретил себе к ним возвращаться. Алгоритм, как в разделе «Игры с Чипом» журнала «Пионер»: п.1: надо бежать; п.2: бежать нельзя. Значит — п.3: надо сначала просто выжить. Потом см. п.1.

Хуже всего срасталась левая рука, но и она восстанавливалась достаточно быстро. Просто удивительно быстро, если учесть, что я был в плену.

Я не считал дней. Это не имело смысла просто потому, что я не знал, сколько провалялся без сознания и где вообще нахожусь, — может, меня сюда неделю везли? Но мое заключение в сарае кончилось — просто открылась все та же дверь, и трое урса без разговоров выволокли меня наружу, где, как оказалось, было весьма оживленно.

В большую крытую повозку были впряжены четыре медлительных и флегматичных безрогих вола. Кузов кривовато сидел на неровных колесах, доски — и его, и верха — были обшиты пятнистыми шкурами.

Меня пихнули в спину. Двое урса открыли, отодвинув засов, заскрипевшую дверь в кормовом торце. Снова толкнули сзади, потом мерзко «подсадили» лапами под зад. Я оглянулся через плечо — лапавший меня ниггер, ухмыляясь, облизнулся, и я, с трудом переведя дыхание, ввалился в душное, темное нутро фургона. Позади стукнул засов.

То, что в повозке я не один, я ощутил мгновенно. Она дернулась, поплыла вперед в каком-то мерзком, взбалтывающем нутро ритме; я не удержался на ногах и, падая, попал рукой в человека. Тот немедленно отодвинулся, а я сел, буркнув:

— Извини, я не хотел…

— Ничего. — Голос был тихий. Кажется — девчоночий… но, может, это просто младший мальчишка? Хоть не урса… Я таращился в темноту, стараясь поскорей к ней привыкнуть.

— Ты советский? Русский?

Это точно была девчонка, и я различил в голосе акцент.

— Советский, — отозвался я.

— Я догадалась. Я слышала, как ты говорил.

— Еще я голый.

— Я тоже… — Она сдержанно дышала в темноте. — Теперь, по крайней мере, не так страшно. Тебя как зовут?

— Олег, — сказал я, садясь на ощупь удобней. — А тебя? Ты откуда?

— Дейна… Я из Ирландии.

— Ты давно здесь?

— Здесь — это здесь?

— Ну… нет, в этом мире…

— Четвертый год.

— Я тоже… — Я вроде как начал различать ее в темноте — как еще более темный силуэт. — А в плену?

— Почти месяц, — вздохнула она. Помолчала и спросила: — Ты очень устал?

Вопрос был странным, но я почему-то понял, чего ей хочется, и ответил:

— Да нет, не очень… Ты поговорить хочешь, да?

— Ага. — Она все-таки хорошо знала русский. — Понимаешь, я раньше думала, что ничего не боюсь. За эти годы столько всего было… всякого, и я правда не боялась. Ничего. А тут так страшно…

— Я понимаю, — тихо сказал я. — Мне тоже страшно.

На самом деле страх немного отпустил. Дело в том, что мужчины (настоящие, конечно; ну и мальчишки — тоже) так устроены: если рядом с ними кто-то слабее них, то становится не до страха за себя…

…Дейна Джиллиан могла бы и не пересказывать свою историю, настолько обычной она была. В этом мире Ирландия была соединена с Британией перешейком, и они вместе представляли собой северный полуостров Европы — Темза впадала в Рейн. Дейну схватили в Малой Азии, раненую — их привел туда эрл (очевидно, такой же упертый, как я!) Джаспер, англичанин по национальности. Не добили, даже не насиловали, а зачем-то вылечили…

— У тебя есть девушка? — закончив рассказ, спросила Дейна.

Я стиснул зубы, прикрыл глаза и отрывисто ответил:

— Да.

— А моего парня убили. — Она что-то сказала на непонятном мне, но красивом языке. — Он не смог меня защитить и погиб…

— Он тоже был ирландец? — спросил я.

— Нет, — вздохнула Дейна. — Мы познакомились здесь, он был валлон из Франции… Веселый и сильный. Его звали Леон… А твою девушку как зовут, Алек? — так она произнесла мое имя, довольно красиво, кстати.

— Таня, Татьяна, — сказал я, и у меня перехватило дыхание.

— Таттиан, — повторила она. — Тебе хорошо. Она будет ждать…

Я уже неплохо ее видел. Ну насколько это вообще возможно. Дейна была красивой, что и говорить. Черты лица я не очень различал (вообще почти не различал), но видел широкие скулы, копну растрепанных волос, крупную красивую грудь, длинные ноги (она сидела, подогнув ноги вбок и опираясь ладонью об пол). Подробностей не было видно, и я надеялся, что и она меня видит примерно так же. Не то чтобы я стеснялся, просто…

— Ждать, — усмехнулся я. — Не знаю, может, лучше пусть и не ждет… Послушай, Дейна, — я невольно понизил голос, — я убегу. Ну, попробую убежать, как только возможность будет.

Несколько секунд было тихо, только слышно, как она дышит. Потом вздохнула:

— Если поймают — убьют.

— Наверное, — согласился я. — Ну и что? Ты сама подумай: ну куда нас могут везти? Хуже не будет.

— Да я согласна, — кивнула она. — Возьмешь меня с собой? Все равно же кончится тем, что в какое-нибудь рабство продадут… и изнасилуют, что тебя, что меня. А подстилкой жить не хочется.

Меня передернуло — ирландка угодила точно в мой страх. И, скрывая его, вновь появившийся, я заторопился:

— Мы, наверное, где-то в Персии. Один мой знакомый как раз из этих мест выбрался… Главное — постараться духом не падать сейчас. И хоть как-то силы поддерживать, а то надо будет бежать, а мы и не разогнемся… Ну, Дейна? Руку?

— Руку, Алек. — И я почувствовал, как ее сильные пальцы сжали мою ладонь.

В краю, где пурга свистит,

Где ветер и снег,

Вдруг может на полпути

Устать человек.

Начнет отступать,

Начнет ругать пургу.

Но друг разведет

Костер на снегу.

Кто мрак раздвигал плечом

У скал Ангары,

Тот знает, они почем,

Такие костры.

И станет теплей вокруг,

И дым уйдет в пургу.

И друга спасет

Костер на снегу.

Сейчас за окном цветы

И в мире тепло.

Но если заметишь ты,

Что мне тяжело,

Что я отступить могу,

Упасть могу,

Ты мне разведи

Костер на снегу.

Пускай не трещат дрова

В ладонях огня,

Скажи мне, что я права,

Что ты — за меня.

И будет назло беде

Светить в пургу

Костер на снегу,

Костер на снегу.

А. Зацепин — Л. Дербенев

Мы тащились на волах двое суток, останавливаясь на ночь. Круглые сутки в закрытой повозке было жарко. Ночью — абсолютно темно, днем светлело, и через кожу полосками — пошире, поуже — просвечивали щели между досками. Нас аккуратно кормили три раза в день — какой-то кашей из сильно разваренного зерна и мясом. Точнее — птицей, мясо из рук урса я бы не рискнул есть. Раз в день ставили деревянное ведро с водой, тепловатой, но свежей. Самым неудобным был туалет — тридцатисантиметровая дыра в носу повозки, хотя каждый раз тот, кто был «не у дел», уходил в корму и там устраивался спиной ко второму. К тому, что мы оба были нагишом, и я и Дейна по молчаливому уговору относились так, словно не замечаем этого.

Мы много разговаривали, вспоминая в основном свою жизнь в том мире — я свой Кирсанов, а Дейна такой же маленький городок Клонмел на реке Шур. Здешнюю свою жизнь вспоминали реже — она у нас была похожей… да тут любой сказал бы то же самое о своей здешней жизни. А в нашем коротеньком мирном прошлом оказалось много такого, о чем приятно и даже весело было вспоминать.

О будущем своем мы не говорили, если исключить вопрос побега. Отсюда бежать было невозможно — доски, несмотря на грубую работу, оказались подогнаны прочно. Но мы были готовы использовать малейший шанс.

Вечером третьего дня повозка остановилась вновь. И мы невольно застыли, стиснув зубы, когда застучал засов…

…Солнце садилось за плоские гряды лесистых холмов на западе. В километре от нас текла широкая ленивая река, ветерок, теплый и легкий, качал заросли тростника, над которыми кружились густые птичьи стаи, устраивавшиеся на ночлег. Было жарко и сыровато, трава, короткая и жесткая у наших ног, становилась ближе к реке все выше и сочнее.

Фургонов, оказывается, было несколько, но такой, крытый, как наша тюрьма, — только один. Урса я насчитал не меньше двухсот, и среди них увидел самок и детенышей. И те, и другие держались от нас подальше, хотя то и дело поглядывали в нашу сторону. Да и воины на нас не обращали особого внимания. Несколько, правда, уселись вокруг нас, как часовые, но именно уселись, и я внезапно понял (с удивлением): нас выпустили просто погулять.

У ирландки тоже было удивленное лицо. Очевидно, и до нее это дошло.

— С чего это они такие добрые? — процедила она.

— Скорей всего — мы уже близко к цели, — так же тихо ответил я.

Мы переглянулись тревожно. Дейна пожала плечами:

— Ладно, хоть разомнемся. — Она неожиданно упруго подскочила вверх, вскинув руки над головой, а ноги стремительно разведя на шпагат. Я присвистнул от восхищения, а ирландка, ловко приземлившись, предложила как ни в чем не бывало: — Станцуем?

— А они? — Я кивнул в сторону урса, ощущая, как во мне начинает петь какая-то шалая струнка, словно зуд по всему телу идет. Мне определенно хотелось выкинуть что-нибудь вызывающее.

— Да пусть смотрят! — Дейна гордо-презрительно вскинула свой классический прямой нос с легкими веснушками. — Могут даже самоудовлетворяться, если хотят.

— Давай, — выдохнул я. — Танцор я не очень, но кое-что умею…

— Подстрахуй. — Она сделала знак, чтобы я чуть отошел, и упруго перенесла вес на левую ногу, чуть согнув колено.

— Давай, — шевельнул я левой рукой…

…Дейна действительно умела танцевать. То, что мы делали, походило на смесь гимнастики, акробатического рок-н-ролла и спортивного танца-аэробики. А то, что мы выступали нагишом, только «заводило».

Представьте себе эту картину: где-то в глубине Персии, про которую никто тут не знает толком, что это Персия, в окружении вооруженных урса самозабвенно и весело отплясывали взятые ими в плен обнаженные мальчишка и девчонка, забывшие обо всем на свете, кроме танца. Та еще картинка, правда? Не знаю, что меня подталкивало, но скорей всего это был своего рода вызов урса. По-моему, и Дейна ощущала то же.

Когда я выпустил ее руку, дыхание ирландки ничуть не сбилось. И на меня она смотрела вполне одобрительно.

— Это ты называешь «не очень»? — поинтересовалась она. — Тебя учила твоя Таттиан?

— И еще мама, — усмехнулся я. — Она занимается аэробикой. Но там я танцевать так и не научился.

Приятный разговор был прерван самым поганым образом. Меня огрели по заднице ладонью, и, обернувшись, я увидел высоченного урса — костлявого, как Смерть, и такого же страшенного. Скалясь — типичная их улыбочка — он одной рукой массировал свой член, а другой сделал мне недвусмысленный жест.

Лицо у меня вспыхнуло куда жарче мягкого места. Урса окликнул кто-то из его приятелей (сожителей, блин!) — вроде бы предупреждающе, но он лишь визгливо огрызнулся и, упершись лапой мне в шею, попытался наклонить.

Угумс. Щазз.

Я наклонился… одновременно приседая на колено и, разворачиваясь корпусом, рубанул урса снизу вверх ребром ладони в промежность.

Тот коротко ухнул и согнулся так, что его выпученные глаза оказались вровень с моими.

— Больно? — осведомился я и стиснул в кулаке мужское достоинство горе-насильника, который судорожно открыл рот в ожидании дальнейших неприятностей. Он не ошибся. — Это еще фигня, — сообщил я и, не сводя глаз с глаз урса, с улыбкой повернул кулак по часовой и рванул на себя, с хрустом сминая гениталии. Урса коротко, задумчиво икнул.

— Отлично, — прокомментировала Дейна, влепив урса в зад пинка — он зарылся в траву у моих ног и вяло закопошился. — Ненавижу пидаров. А тут еще и зоофилия.

Нагнувшись, я вытер о его спину ладонь и, снова выпрямившись, спросил у обалдело молчащих зрителей:

— Ну? Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?

* * *

— Даже не били, — почти с неудовольствием заметил я, когда засов со стуком закрылся. Вместо ответа Дейна показала мне толлу. — Блин! — вырвалось у меня. — Откуда?!

— Когда там переполох начался, кто-то выронил, я ее и подняла, — Дейна была явно довольна собой, — и просто в дверь швырнула.

— А-а-а-атлично!!! — тихо пропел я и, приобняв ирландку, поцеловал ее. Совершенно неожиданно ее сильные руки обвились вокруг моей шеи, и я замер. Потом тихо сказал: — Дейна… не надо…

Ее руки упали — и упавшим был тихий голос:

— Мы, наверное, погибнем… и даже если выберемся — ты вернешься к своей Таттиан, Алек, а мне не к кому будет вернуться… Извини. Я понимаю.

Я почувствовал, что против воли кусаю губы. А потом услышал свой собственный тихий голос:

— Ты правда хочешь этого?

— Да…

— Тогда давай.

«Прости, Таня, — попросил я, кладя руки на плечи Дейны и вслед за нею опускаясь на тряский пол. — Прости, если сможешь. А я не обману тебя, если… когда вернусь…»

…Засов вновь стукнул уже под утро, и мы (мы в первый раз за эти дни спали, обнявшись — нипочему, просто так, чтобы ощущать себя живыми…), откатившись в стороны, вскочили. Но урса не вошли внутрь, даже не заглянули. Вместо этого — зашвырнули кого-то, и этот кто-то упал мне на ноги.

— С прибытием, добро пожаловать, — сказал я (на всякий случай) по-английски, отодвигаясь и садясь.

Можно было различить, что этот новенький — мальчишка. Наверное, помладше нас с Дейной, такой же длинноволосый, как почти все здесь (волосы — пепельно-русые). На мир мальчишка смотрел одним испуганным синим глазом, второй был подбит, и здорово. Не сводя с нас взгляда, он быстро сел, подтянув колени к подбородку.

— Привет, ты кто? — вполне дружелюбно спросила Дейна. — Я — Дейна, это — Олег, — она очень постаралась выговорить мое имя.

— Я… Димка… — ответил он по-русски, переводя взгляд с одного из нас на другого. — Данилов, Димка…

— Так ты тоже русский?! — возликовал я.

* * *

Как выяснилось, ликовал я зря. Не знаю, что делали с Димкой, но сейчас он вздрагивал, даже если его просто окликали. На вид с ним не было ничего особо страшного, но, очевидно, его просто-напросто надломили страхи перед будущим. Когда мы это поняли, то сильно озаботились.

Дело в том, что именно в этот — четвертый — вечер мы решили начать подготовку к побегу. И вот, пока Дейна скребла бороздки на двух досках, намечая контуры лаза, я подсел к новенькому.

— Слушай, — начал я без обидняков, — мы бежать решили. Сам видишь, у нас толла есть. Ты как — с нами?

Его взгляд метнулся влево-вправо, потом остановился на мне — жалобный:

— Нет… — вяло шевельнулись губы.

— Ты что?! — Я схватил его за плечо. — Ну, не сходи с ума! Бежать надо! Да ты не бойся, мы тебя не бросим!..

— Они догонят, — вновь еле слышно шепнул Димка, и я увидел, что он беззвучно плачет. — Догонят и… хуже будет…

— Да куда хуже-то?! — выдохнул я. — Все равно конец…

— Везут же куда-то, — покачал головой мальчишка. — Может, там можно будет приспосо… приспособиться… хоть как-то жить…

— А если я не согласен «как-то»?! — зло спросил я. — А ну и черт с тобой!

Я переместился к Дейне и, сменив ее, начал ожесточенно скрести доски. Ирландка, подтолкнув меня, шепнула:

— Что он?

— Не хочет бежать, — ответил я зло, — боится.

— Я попробую с ним поговорить, — решила Дейна, перебираясь к Димке. Я резал доски, по временам прислушиваясь и замирая. Все было в порядке, если не считать того, что работа продвигалась, конечно, медленно.

Вскоре вернулась Дейна. Покрутила головой:

— Да, боится. Очень… Слушай, как бы он нас не выдал…

Я ничего не ответил. Только вновь зашоркал по доскам…

…Весь следующий день мы, осмелев, продолжали с короткими перерывами резать доски. Димка сидел в углу, опустив голову на руки, скрещенные на коленях. Мы практически не обращали на него внимания, охваченные лихорадочным нетерпением. Но вечером, когда мы остановились, а лагерь угомонился, доски начали шататься — а потом с тихим хрустом просели наружу, удерживаемые только кожаной обтяжкой.

— Все, — выдохнула Дейна (резала как раз она). И мы снова оглянулись на Димку. — Слушай, мне его жалко. Он же не виноват… Мы ведь тоже боимся.

— Мы боимся и спасаемся, — ответил я. — А он боится и ссыт, лапки сложил… Дай-ка. — Я взял у нее толлу.

— Погоди, ты чего хочешь?! — Она цапнула меня за плечо. Я молча освободился и перебрался к Димке, который встрепанно вскинулся. Открыл рот. Вжался в доски так, что они скрипнули под его спиной.

Сказать честно?

Я собирался его убить. И не то чтобы очень пожалел. Просто… ну, не знаю. Я сел рядом с ним и, дернув за плечо, сказал:

— Слушай, мы сейчас уйдем. Не хочешь с нами, боишься — ладно, черт с тобой. Но крик не поднимай. Будь человеком, а?

Я встал и, не глядя больше на Димку, отошел к Дейне. Присел и начал резать кожу — осторожно, оттягивая ее и поглядывая наружу.

* * *

То ли по наитию, то ли еще как, но дырку мы прорезали — в самый раз пролезть и, вывалившись в нее, плотно прислонили кожу на место. Посидели у колеса, прислушиваясь и присматриваясь. Дул ветер — сильный и теплый, шумели неподалеку деревья. Небо было чистым. Я нашел взглядом Полярную.

— Идем на нее, — шепнул я Дейне. — Пошли…

…До рощи за лагерем мы добрались без приключений. Там лично мне стало не по себе — отовсюду слышались стоны, вздохи, завывания. Неподалеку что-то плескалось, кто-то ревел. Будь моя воля — мы бы забрались куда-нибудь на дерево, заночевать. Но в том-то и дело, что сейчас вопреки разуму нужно было как раз идти ночью.

Дейна, конечно, тоже боялась, хотя я и отдал ей толлу — какая-никакая, а защита. Но шла следом молча и бесшумно, никак не реагируя на все угрожающие звуки. Да, если вдуматься, большинство из них вряд ли были угрожающими на самом деле…

…Я провалился в грязь по колено, ткнувшись в тростники. За ними тихо плескалась вода.

— Река, — сказала за моим плечом Дейна. Я раздвинул камыш.

Перед нами в самом деле была речная поверхность, в которой ярко отражалась луна. До соседнего берега — шелестящей черной стены таких же, как здесь, камышей — было метров сто. Но по этой глади неспешно крейсировали отлично видимые теперь источники того самого плеска и рева.

Крокодилы. Или что-то вроде. Их было много, и были они офигеть какие огромные.

— Вот твари, — процедил я. — Отмель… пошли, Дейна, ниже по течению, там глубина… и их там не должно быть…

Мы полезли через камыш, то и дело проваливаясь в грязевые ямы, но при этом стараясь не слишком шуметь. Какая-то здоровенная тварь с визгом, ревом и хрюканьем рванула мимо нас откуда-то из грязи — мы едва не рванули с таким же визгом в другую сторону.

— Кабан? — выдохнула Дейна, держась за мое плечо. — Какой огромный…

— Энтелодон, — вспомнил я название водных кабанов. — Он неопасный… — вот в этом я как раз не был так уж уверен. — Пошли, пошли…

— Эти сволочи плывут за нами. — Дейна указала толлой на воду. «Сволочей» во множественном числе я не увидел, но один крокодил действительно плыл параллельным курсом. То ли по своим делам, то ли имея в виду нас.

Река стала еще шире (хотя и не намного), а крокодил внезапно наддал и ушел вперед с сильным отрывом. Мы переглянулись, и я вошел в воду первым, разгребая ее руками перед собой. Когда стало по живот — оттолкнулся и поплыл. Дейна быстро нагнала меня и двинулась рядом, ритмично взмахивая руками — в одной был зажат нож.

Нельзя сказать, что я не боялся. Но страх был каким-то глухим и не особо беспокоящим, словно боль в заживающей ране.

Никто не тронул нас на этой переправе. Никто и не заметил того, как мы, тяжело дыша — не от усталости, а от волнения, — выбрались на берег и исчезли в камышах…

* * *

Если честно, это все не очень походило на Иран, который я себе представлял как равнинную пустыню. Вместо этого мы шли через субтропический лес, поднимаясь постепенно вверх и вверх, а с проплешин впереди поднимался горный хребет.

— Эльбарс, — сказала Дейна, — а за ним — Каспий. — Она, кажется, знала географию не хуже Танюшки. — Если возьмем западней, то выйдем на Кавказ, но это далеко и опасней. А здесь есть риск никого не встретить, на побережье появляются только казачата из Астрахани…

— Лучше пойдем к Каспию, — предложил я. — Кавказ кишит урса… А там как-нибудь.

— Авось, как вы любите говорить, — подколола она меня, поворачиваясь. Она шла первой. Еще утром мы соорудили себе набедренные повязки, а Дейна вдобавок — накидку на плечи.

— А что, — улыбнулся я в ответ, — авось — это великая вещь… Слушай, мы себе ноги не посбиваем?

— Я бы не сказала, что ты такой неженка, — хмыкнула Дейна. — Ниггера того ты уработал здорово… Есть охота. — Она сменила тему резко и неожиданно.

— Пошли, — кивнул я ей, — стоя на месте, мы так и так ничего не отыщем…

Финики — и в офигенном количестве — мы нашли там, где начался уже настоящий подъем в горы. Я никогда не ел свежих фиников, и то ли с голоду, то ли как объективная реальность, но они показались мне очень вкусными, а главное — были сытными. Набрать их, правда, было некуда, кузовок сделать не из чего, но такие же пальмы видны были и впереди-дальше.

Не знаю, сколько мы прошли за день. Погони не было слышно, а после суток на ногах мы буквально падали и, едва начало темнеть, завалились в какую-то расщелину, куда накидали по максимуму травы — как раз хватило, чтобы утонуть в ней, как в пуховой перине. И все-таки я не спал еще какие-то минуту или даже две.

И думал — думал, что пока все хорошо. Но это еще не значит, что так будет и дальше.

* * *

Я проснулся от того, что Дейна хотела зажать мне рот, именно хотела. В нашу расщелину лился утренний свет. «Что?» — спросил я глазами. «Урса», — так же ясно ответил мне ее взгляд.

За ночь трава, конечно, не успела высохнуть и, на наше счастье, не шуршала. Я добрался до края…

…Урса двигались косой частой линией снизу. До щели, в которой мы сидели, им оставалось метров сто, не больше. И было ясно, что мимо нее они не пройдут.

«Зароемся в траву», — показал я. Дейна быстро закивала. Я забросал ее травой, нашарил толлу и закопался сам, постаравшись, чтобы сверху трава осталась примятой: вдруг решат, что заночевали и ушли?! Надежда была призрачной — но все-таки…

Сквозь спутанные былки травы было видно небо над краем расщелины. Метались, прыгали острые, колючие мысли. Не страх — нет.

Две головы наверху. Без масок, но сами — как страшные маски.

Напряжение свело меня в комок. Дейна, кажется, уже вовсе не дышала.

Урса — один из тех двоих — соскочил вниз и принялся ворошить сено ассегаем.

«Вот и все», — холодно подумал я, вскакивая на ноги.

Урса ничего сделать не успел — я вогнал толлу ему в солнечное сплетение: снизу вверх, по рукоять. Перехватил ассегай — и тот, который стоял на верхнем краю, повалился вниз несобранным мешком с ассегаем в груди.

— Вверх! Бежим! — быстро скомандовал я, выскакивая наружу. Дейна вылетела без моей помощи — и я увидел, как она перебросила через себя в расщелину попытавшегося ее схватить урса. Замахнувшегося на меня ассегаем (а убивать-то они нас не хотят… плохо…) я уложил двойным прямым в корпус.

Мы рванули вверх по камням. Но в тот миг с отчетливой ясностью я понял: мы бежим лишь потому, почему бежит от охотников зверь. Не потому, что надеется спастись.

Потому что страшно не бежать.

Страшно сдаться без боя…

Урса окружали нас на бегу — петлей. На равнине, пожалуй, нам удалось бы от них оторваться за счет скорости или выносливости. Но ни я, ни Дейна не привыкли бегать в горах, где то подворачивались под ноги камни, то попадались расщелины.

Дейна бежала впереди. И сперва, когда она остановилась и подалась чуть назад, я подумал: увидела заходящий спереди второй отряд урса. Но уже через секунду понял свою ошибку.

Впереди были не урса. А… пустота.

Сначала я в каком-то умоисступлении совершенно спокойно подумал: «Край земли» и лишь потом понял, что это всего лишь обрыв. Метров десять шириной и глубокий. На дне среди камней щетинились чахлые кустики.

Я оглянулся. Урса перешли на шаг. Они тяжело отдувались.

— Недолгая нам выпала свобода, — горько сказала Дейна. — Ну что ж… Рабыней я все-таки не буду… Прощай, Алек. Ты отличный парень.

Ее лицо стало вдохновенным и решительным. Словно в том танце, который танцевали мы с нею вместе назло урсам, она оперлась на левую ногу — и прыгнула, раскинув руки, вперед. Прямо в восходящее солнце.

На миг мне показалось, что она взлетела…

…Я боюсь высоты. Очень боюсь. Чтобы преодолеть этот страх — этот, а не страх смерти! — мне понадобилось две секунды.

Урса хватило и этого.

* * *

Это снова был сарай. Практически такой же, как тот, на Кавказе… Типовые они тут у них, что ли? По всему свету настроили?

Горько мне было. И страшно. А еще — жаль Дейну. Хотя — что ее-то жалеть, тут меня надо было жалеть скорей уж…

Почему не бьют-то?! Этот факт меня уже начал пугать. Раз хорошо обращаются — значит, уверены, что впереди меня ждет нечто такое, по сравнению с чем любые побои — семечки…

Если честно — я поддался тоскливому унынию полностью и сидел в углу, скорчившись и обхватив колени руками, когда вошли несколько урса. Я смерил их мрачным взглядом и улегся на колени щекой, надеясь только на одно: сейчас подойдут, быстренько отмахнут ятаганом голову — и все. Ну… или разложат, оттрахают, потом отрубят руки-ноги, а следом — опять же голову. Ну и ладно. Подольше, конечно, да и жутко — но потом зато все равно конец этому ужасу.

Пускай, только быстрее…

Вместо этого меня быстро, но странно осторожно вздернули на ноги и выволокли наружу…

Около полусотни урса живым кругом огораживали площадку шагов десяти шириной, на которую меня вытолкнули. Сощурившись от ударившего в глаза солнца, я не сразу понял, что с другой стороны, если так можно выразиться, круга вытолкнули мне навстречу другого белого мальчишку. Он точно так же моргал и щурился, переминаясь с ноги на ногу, — и точно так же, как я на него, уставился на меня, едва немного пришел в себя. Не знаю, как он, а я увидел пацана примерно одних с собой лет, роста, веса и сложения, такого же загорелого (и не очень чистого, мягко скажем), но светловолосого и голубоглазого. Это было все, что я успел увидеть, — меня пихнули сзади чем-то острым, и я заметил, что и этого парнишку ширнули в спину ассегаем, подталкивая нас друг к другу. Одновременно кто-то из толпы сказал по-немецки:

— Деритесь друг с другом. Быстро, ну?!

Вот оно что! Я вспыхнул, сжимая кулаки. Парнишка, очевидно не сообразивший, что я понимаю немецкий, кажется, принял это за готовность к драке и вскинул к подбородку свои. Урса загудели в радостном ожидании.

— Они хотят из нас сделать гладиаторов, — сказал я по-немецки.

— Ты австриец? Швейцарец? — На лице у мальчишки появилось удивление. — У тебя акцент, только не пойму — какой…

— Я русский, меня Олег зовут… и я не буду драться с тобой им на потеху, — твердо сказал я.

Мальчишка опустил кулаки.

— Я Элмар, — представился он. — Немец.

— Драться! — заорал вновь голос из толпы. Мы с Элмаром посмотрели друг другу в глаза. Он усмехнулся углом рта и первым сделал шаг навстречу.

В центре круга мы обнялись. И развернулись спина к спине, лицами к урсам, которые обалдело замолкли. Элмар весело хмыкнул и сказал на ломаном русском:

— Вот теперь я буду драться с удовольствием!

— Взаимно, — ответил я. — Надеюсь, нас убьют.

— Взаимно, — так же заметил Элмар.

На какое-то время урса опешили. Потом круг ощетинился внутрь широкими и длинными лезвиями ассегаев и начал смыкаться.

* * *

На этот раз мне досталось — впрочем, вновь на удивление мало. Я этим воспользовался на полную. При желании много можно сделать просто руками и ногами… Не знаю, что произошло с Элмаром — нас все-таки растащили в стороны, — но, мне кажется, и он получил массу удовольствия. К сожалению, не удалось завладеть хоть каким-нибудь оружием. И вот теперь я вновь валялся в этом проклятом сарае…

Шаги урса разбудили меня раньше, чем они вошли сами — трое. За их спинами в проеме двери вставало солнце, я на миг увидел рощу на берегу вялого, сонного потока и какую-то глиняную стену. В следующую секунду двое урса рывками выкрутили мне руки, а третий затянул на глазах повязку, непроницаемо закрыв свет.

Я не сопротивлялся, внутренне готовясь к тому, что меня ожидало (в том, что не будет ничего хорошего, я был уверен, тем более что меня опять-таки не били и вели осторожно). Земля под ногами была сухой и теплой, я ощутил дыхание и жар толпы, услышал сдержанный шум голосов — голосов урса.

Потом меня куда-то столкнули — в яму, неожиданно и резко. Я выставил вперед руки, готовясь к падению… но оно оказалось коротким, и земля больно ударила по ладоням, как всегда бывает, если ты приготовился упасть с высоты, а оказалось, что она невелика.

Я вскочил, одновременно сорвав повязку.

Меньше всего я ожидал увидеть то, что увидел.

Я находился в круглой яме, похожей на конфетную коробку из глины, обожженной до твердости камня — даже цвет у нее был красновато-кирпичный. На верхнем краю ямы — по всему периметру, на высоте примерно двух метров — стояли урса. Они уже почти не болтали, переговаривались заинтересованно, а смотрели с откровенным любопытством. Губастые рты скалились, блестели подпиленные зубы и лезвия наклоненных ассегаев.

Кроме меня в яме — шагов тридцати в диаметре — никого не было.

Я облизнул высохшие губы, не переставая оглядываться. Чувство опасности не просто сигнализировало — оно вопило в голос…

Опасность появилась сзади, но я успел повернуться еще до того, как она стала реальной. Над краем ямы, среди раздавшихся в стороны урса, выдвинулся решетчатый край клетки. Я услышал сиплый… звук, скажем так, похожий на стон, но стон не больного человека, а… а опасного сумасшедшего. Точнее подумать я и не успел.

На окаменелую глину бесшумно и от этого еще более страшно соскочил зверь. Очевидно, его выпихнули силой, и он упал, но, как и все кошки, упал на лапы. Не глядя на меня, поднял голову, осмотрел верхний край ямы, ощетиненный ассегаями. И неспешно развернулся ко мне.

Я был один. Я был ближе. Я был без оружия.

Я не знал, что это за зверюга. Олег Фирсов определил бы, а я видел только, что это странно короткий — метра полтора — но очень высокий — почти столько же в холке! — невероятно широкогрудый хищник с мощными, чуть кривоватыми передними лапами, короткими задними (от чего он весь казался каким-то перекошенным) и куцым хвостом, резко подергивающимся вправо-влево. На длинной, сильной шее сидела неудобно-прямоугольная голова с маленькими круглыми ушами и длинными — в две ладони — клыками, медленно выдвигавшимися сейчас из кожаных «чехлов» на подбородке. Желтые немигающие глаза светились нерассуждающей холодной злобой.

Я увидел, как на загривке зверя поднимается жесткая шерсть. Тихое, страшное рычание заклокотало в горле рыжей твари.

«Саблезубый тигр, — спокойно подумал я. — Так. Меня что, тащили в эту даль, чтобы тупо затравить тигром в паршивой яме?»

Мне стало тоскливо. Тоска сжала горло; тигр двинулся вперед. Я невольно попятился. Сколько он весит? Килограммов триста? Наверное, меньше, но не намного… Собьет прыжком с ног, закогтит и тут же раздавит голову пастью. Не очень долго… Бегать от него по яме? Смешно, урса уписаются…

Нет, не побегу, решил я. Но вновь попятился — тело бунтовало. Припадая на широко расставленные передние лапы, тигр двигался ко мне, клокоча горлом. Его клыки обнажились полностью…

За моей спиной что-то зазвенело — упругим, знакомым звоном. Словно в момент смертельной опасности окликнул друг. Я не оглянулся.

Я уже знал, что это. И продолжал отступать, но уже осознанно, пока не ощутил ступней холодную сталь.

Не глядя, одним движением, я подсунул ногу под лезвие и бросил оружие в правую руку.

Это был хиршфенгер — точно такой же, каким фехтовал против меня Андерс Бользен на мысе Малея в мае 88-го. Два года назад.

«Ну вот и все, — весело подумал я. — Теперь я умру в любом случае, но умру в бою. Кончился плен… Неужели эти идиоты и правда думают, что я отдам оружие, если убью тигра?!»

Я посмотрел на верх ямы и громко сказал:

— Хотите, чтобы я вас поразвлек? Сейчас развлеку, не беспокойтесь…

Я покрутил палаш, отключившись от «зрителей». Тигр медлил. Он увидел сталь в моей руке и не спешил нападать, потому что знал, что это такое.

И было в его глазах что-то от глаз Марюса… или Нори-Мясника… Что-то жестокое, но человеческое, чего не было в глазах наблюдавших за нами урса.

Я усмехнулся и отдал салют тигру…

Тигр все-таки бросился первым — не прыгнул, а именно бросился, взмахнув лапой, на которой выросли разом четыре страшных, чуть изогнутых трехгранных когтя. Я рванулся в сторону, прыжком спас ноги от второй лапы и тут же, приземлившись, вновь прыгнул — еще дальше в сторону, потому что страшные клыки сверкнули у моего паха. Почти тут же я выпадом раскроил тигру нос, и кровь закапала с его клыков — его же кровь. Шарахнувшись вбок, он фыркнул и замотал головой. Я метнулся вперед, но удар оказался неудачным — тигр очень быстро развернулся, и хиршфенгер вместо того чтобы перерубить ему крестец, рассек залившуюся алым рыжую шкуру. Тигр отплатил мне тут же. Он всего лишь зацепил меня когтем — по левому бедру снаружи — и кровь хлынула на глину, расплываясь черными пятнами. Следующий удар лапы выпустил бы мне кишки, но я отскочил и удачно рубанул по этой самой лапе — острие ударилось в кость, и саблезуб, поджав лапу, захрипел от злости и боли.

Тогда я рванулся вперед, держа хиршфенгер обеими руками для укола. Лезвие вошло точно под левую лапу.

Тигр дернулся, отшвыривая меня прочь. Я прокатился по глине, ссаживая локти, колени и ладони, вскочил…

Тигр умирал. Разинув пасть, он выплевывал кровь, одновременно когтями пытаясь достать палаш, сидящий под лапой. Потом — закашлялся, выгнул спину… и рухнул на бок. Скребнул задними лапами.

Все. Кровь еще продолжала течь из пасти, но уже просто вялым ручейком.

Я подскочил к нему и, наступив ногой на еще теплый, еще живой бок, вырвал оружие. На миг кровь хлынула из пасти сильней, но и только.

— Цирк кончился, — пробормотал я, ладонью затирая рану от когтя, — начинается театр драмы… Ну, что притихли? — поинтересовался я уже у урса и громко. — Кто заберет у меня палаш?

Кажется, никому не хотелось этого делать, никто и не стремился. Но и растерянными они не выглядели.

Странно.

Снова какое-то движения я уловил за спиной. Слона они сюда решили спустить, что ли?

Но это была всего лишь удобная приставная лестница, по которой спускался…

Я даже заморгал. В окружении того, что было рядом, фигура, с пыхтением сползавшая про лестнице, выглядела комичной и нелепой. Я продолжал моргать. Этот персонаж, ничуть не напоминавший урса, очень походил на короля Дуляриса из любимого мной фильма «Полет в страну чудовищ» — какое-то полосатое балахонистое одеяние, длинный вислый нос, вывернутые губы, маленькие глазки… Только Дулярис был высоким и тощим, а этот — низеньким и толстым. Даже на расстоянии я ощущал противный запах пота.

— Ффухх… — сказал толстяк, промокая лоб рукавом. Не урса… кто такой? Сейчас я сам походил на зверя, не понимающего, чего ожидать от нового существа. — Ну хватит, я тебя беру, — махнул рукой толстяк, безбоязненно чапая ко мне. — Бросай палаш.

Меня поразило даже не то, что он говорит по-русски. Куда более странным был беззаботный тон, которым он требовал от меня бросить оружие.

Я усмехнулся и послал палаш по дуге — ему в правое плечо, чтобы отвалить весь верх жирного тела — с головой и левыми плечом и рукой — как краюху хлеба.

Мне показалось, будто я всем телом врезался в обтянутую резиной стальную дверь. И, проваливаясь в темноту, я еще успел заметить гаснущим сознанием совершенно странную, невозможную здесь вещь.

Пояс. Пояс, который был почти скрыт складками одеяния толстяка.

Пояс из квадратных, металлически-зеркальных секций на гибкой основе.

* * *

Мозги тоже можно перегрузить.

Этот толстенький типчик, кто бы он ни был, мог не трудиться заковывать меня в хитро соединенные вместе ручные и ножные кандалы — блестящие, похожие на какие-то злые игрушки. Во-первых, когда я пришел в себя, у меня страшно ломило позвоночник. А во-вторых, я лежал в открытом кузове приземистого автомобиля-пикапа, несшегося по очень хорошей асфальтовой дороге в окружении деревьев красивого парка. Именно парка, не леса. Иногда навстречу проскакивали такие же автомобили. За деревьями мелькали фигуры в широких одеждах, слышались звуки веселья, музыка. Я отключился. Не потерял сознание, а просто перестал воспринимать окружающее, тупо глядя перед собой. Мне стало глубоко наплевать на происходящее. В какие-то несколько минут рухнула картина мира, которую я тщательно и непротиворечиво выстраивал больше трех лет. Если бы автомобиль сейчас въехал на, скажем, Трафальгарскую площадь, как с фотки в учебнике, — я бы и не ворохнулся. Обрывки мыслей-догадок о происходящем лениво странствовали в голове, особо не напрягая парализованный мозг.

Автомобиль остановился. Я услышал несколько голосов — в том числе и голос «Дуляриса», — которые перекрикивали друг друга, что-то талдычили на совершенно непонятном визгливом языке. Интонация была веселой, словно встретились старые друзья. Я все еще плохо соображал; над краем кузова появилась по пояс женская фигура. Смуглая брюнетка лет тридцати рассматривала меня сверху вниз странными глазами (я не знал слова «похотливые», поэтому не понял их выражения). Она, пожалуй, была бы красивой… но что-то мешало. Чего-то не хватало. Не во внешности — может быть, именно в этих глазах?

Около кабины продолжали разговаривать и смеяться. Женщина движением больших пальцев спустила с плеч просторное платье, обнажив большие груди, в соски которых были продеты золотые кольца, украшенные зелеными и алыми искорками драгоценных камней. «Дулярис»-Абди отмахивался, потом просто гаркнул на нее и ушел; завелся мотор. Женщина, фыркнув и не трудясь подтянуть платье, танцующей походкой пошла прочь, к обочине…

— Вот мы и приехали, — сказал по-русски Абди, появляясь сбоку кузова. И. прежде чем потерять сознание от того же мягкого удара, я увидел за его спиной переплетение улиц, домов и стен.

Город…

Я пришел в себя от того, что меня били по щекам, и, ничего не понимая, уставился в нависшее надо мною лицо Абди. Он улыбался, потом рывком за волосы приподнял меня и, дыша в ухо чем-то отвратным, сказал — по-прежнему по-русски:

— Я хочу тебе кое-что показать, Кое-что очень интересное, — и вывернул мою голову в сторону.

Мы были в улице, стиснутой с обеих сторон глухими серо-желто-белыми стенами — у меня мгновенной ассоциацией мелькнули кадры из фильмов о разных там басмачах и кишлаках. На улице было безлюдно, только сидел прямо посреди нее, возясь в пыли, невероятно грязный и обросший голый парень лет пятнадцати. Он негромко гудел на одной ноте.

— Видишь? — Абди потянул меня за волосы. — Это Дурак. Он тут уже двенадцать лет. Когда его привезли сюда, он был непослушным. Очень непослушным. Пытался бежать. Вел себя, как будто все еще человек, а не раб. Не хотел подчиняться, как положено… Тогда его хозяин кое-что с ним сделал. Простенькое, но эффективное. Теперь он вообще ничего не хочет — вот так ходит, играет с песочком и гудит. Уже двенадцать лет. Не правда ли — поучительно и интересно? — Он сжал мои волосы еще сильнее.

— Мамочка… — невольно вырвалось у меня, и я ощутил (первый раз в жизни!) резкий позыв к непроизвольному мочеиспусканию, если так можно выразиться. Короче, я чуть не обоссался. А думал-то, что все самое страшное уже видел и испытал…

— Запомни это. — Абди потрепал меня свободной рукой по щеке. — Запомни — и жизнь твоя станет куда приятней. А сейчас отправимся дальше, мы ведь уже почти приехали. Придется тебе еще полежать тихонько, отдохнуть. А там мы прибудем на твое новое место проживания.

Я не уследил, что он сделал с поясом — странным поясом! — потому что все тот же мягко-беспощадный удар хватил меня наповал.

* * *

Вот я и оказался в Городе Света.

Впрочем, я немного не так представлял себе это прибытие. А сам город замкнулся для меня в один-единственный колодец дворика — пять на пять, большие ворота с засовом из кованой бронзы, навес в углу, как для собаки…

Только это не для собаки, а для… меня.

Для четырнадцатилетнего сторожевого мальчишки.

Когда я пришел в себя, все уже было кончено, двор пуст, а на шее я ощутил холодный металл. Ощущение было таким страшным, что мне показалось, будто ошейник душит меня, как живые ледяные пальцы, и я вцепился в него обеими руками, хватая воздух открытым ртом.

Я обернулся. Цепь от ошейника уходила в стену за навесом, под которым стояли две миски. От беленых стен пекло жаром, солнце стояло прямо над головой.

Вторую — внутреннюю — дверь украшал сложный резной рисунок.

Я еще раз огляделся и застонал — раньше, чем сумел себя сдержать, застонал от тоски и ужаса. Мне было страшно сейчас — так, как не было страшно, когда мне собирались отрубить голову. Потому что смерть — это миг. А мне-то предстояло жить. Жить в этом душном четырехугольнике. Жить долго. Может быть — вечно.

Ноги у меня подкосились, и я сел в пыль голой задницей — кстати, оказалось, что я и правда еще голый, и сейчас меня это добавочно беспокоило. Мне вспомнился тот норвежец, который умер у нас в плену — просто потому, что не мог быть несвободным, — и на миг мне подумалось, что и я могу вот так умереть.

Нет. Умирать мне было нельзя. Нельзя, надо было выбраться отсюда. Любой ценой и когда угодно, но выбраться, а для этого надо было жить и не распускаться…

Цепь позволяла обойти весь дворик — при максимальном натяжении я как раз упирался физиономией в угол по диагонали от «своего». На меня снова накатила тоска. Странно. Я с удивлением понял, что ощущал себя лучше, когда валялся в сарае на Кавказе. Тогда я был пленным, воином, потерявшим свободу в бою. Сейчас я был рабом. Четырнадцатилетним мальчиком, которого лишили свободы — и которому весь его предыдущий опыт не подсказывал ни единого выхода.

«Ибо неволе предпочитают все они смерть», — вспомнил я сказанные о наших предках-славянах слова византийского историка Захария Ритора. И опять подумал — а что, если?.. Ребята позаботятся о Танюшке… Сейчас разбегусь, и…

Я был уверен, что у меня хватит воли раскроить себе череп о стену. У того меня не хватило бы, а сейчас — хватит.

Нет, решил я. Я буду жить и выберусь, даже если отсюда еще никто и никогда не выбирался. Я буду первым.

Я вернулся под навес. У самого угла обнаружилась прикрытая деревянной крышкой яма — глубокая. Туалет… Очень мило, по крайней мере, не придется гадить где попало. Еще бы рулон туалетной бумаги, но она и в Союзе дефицит, в конце концов.

Миски были глиняные, неглазурованные, но явно серийные. В одной оказалась вода — не холодная, но чистая. В другой — с верхом обрезков жареного мяса. Пахло от них одуряющее вкусно — со специями, с перцем, как я любил и как уже давным-давно не ел. Объедки с хозяйского стола — со стола этого носатого губастого пузана.

Ну и черт с ним.

Я съел мясо (и правда — очень вкусное), выпил половину воды и улегся на подстилку. Наверное, задремал — даже точно задремал, потому что вдруг оказалось, что передо мной на корточках сидит мальчишка на год-два младше меня.

Он сидел, сложив руки на поднятых к подбородку коленях, — загорелый и тоже голый, как и я. Таких ребят я видел там на картинках в книжках про Древнюю Грецию, да и здесь на Балканах — тоже: тугая копна золотисто-рыжих кудрей, брови вразлет над большими серыми глазами, высокий прямой нос, четкие губы… Он смотрел неожиданно весело, только вот что-то странное было… в нем во всем. Я не мог понять — что, поэтому просто сел, меряя мальчишку взглядом.

— Ты грек? — спросил я, подбирая слова. Мальчишка кивнул своими кудрями.

— Я знаю русский, — сказал он почти без акцента. — Я был вместе с вашими. В самом начале, до того, как попал сюда. Я принес тебе пить.

Он кивнул на миску — снова полную воды.

— Спасибо, — ответил я, продолжая пытаться понять, что с ним не так. — Меня зовут Олег.

— Кристо, — представился мальчишка. — Я буду тебе приносить есть и пить. И немного говорить с тобой, когда хозяина нет дома.

— Хозяин… — я помедлил. — Чем он занимается-то?

— Торгует, — пожал плечами Кристо. — Они все тут торгуют. И еще что-то делают, я не понял что. Рано уходит, поздно приходит. Того, кто сидел тут до тебя, он бил каждый день — тот не успевал открывать ворота по звонку.

— Ты давно в плену? — поинтересовался я.

— Четвертый год. — Кристо облизнул верхнюю губу и пошевелил большими пальцами ног.

— И ты не пробовал… — Я не договорил, но грек догадался:

— Бежать? Отсюда не убегают… Город окружает стена.

— Через любую стену можно перелезть, — заметил я.

Кристо вздохнул:

— Ты не понял… Такая стена… энергетическая, как в фантастических боевиках. Через нее может пройти только араб. На впуске любой, а на выпуске — только араб.

— Черт, — вырвалось у меня, и я, чувствуя, как вновь подкатывает отчаянье, поспешно продолжал: — А с кем из наших ты был, где?

— Сперва я был с нашими, мы все из Афин. — Он опять вздохнул. — Нас вытеснили на Балканы, там остатки соединились с вашими, они пришли с северо-востока. Я попал в плен на реке Ергень…

— Ергень?! — Я вскинулся. — А… случайно, Кристо… не во время боя на лодках?!

— Да, — кивнул он, удивленно посмотрев на меня. — Откуда ты знаешь?!

— Я этот бой видел, — признался я. — Я тогда только-только тут появился…

— Совпаденьице… — Кристо смешно сморщил нос.

— Слушай, — я помедлил. — А ты вообще тут… кто? Домашняя прислуга? Или, — я улыбнулся, — псарь, что ли?

Кристо странно посмотрел на меня. Потом улыбнулся в ответ, и улыбка мне сильно не понравилась — ее словно нарисовали одним взмахом злой кисти на детском лице, излучающем страдание.

— Я — девочка хозяина, — сказал Кристо и встал в рост. Каким-то образом я знал его ответ еще до того, как он начал говорить, и у меня бешено забилось сердце, а кровь толкнулась в виски. Кристо подбоченился, продолжая усмехаться. — Если хочешь, — он чуть откинул голову, — я и с тобой буду это делать — нечасто, но… У тебя, наверное, была девчонка?

Первое, что я хотел сделать, — заорать и уложить Кристо вмах одним ударом. Вместо этого я шумно перевел дух и… просто сказал:

— Мне тебя жалко, Кристо.

Он вновь сел на корточки — сложился, как игрушечная «змейка», и уткнул лицо в руки. Нет, он не плакал. Потом — поднял лицо.

— Тебя убьют, я по глазам вижу, — грустно сказал он. — Я бы хотел быть, как ты, но мне очень хочется жить. Очень-очень. Пусть даже… так. Я сначала хотел покончить с собой. Правда… А потом… — Он тяжело вздохнул. — Потом… привык как-то…

«И я привыкну, — подумал я с ужасом. — Привыкну сидеть на цепи. Ко всему привыкну…»

— Уходи, — попросил я и отвернулся к стене.

Кажется, он все-таки не ушел сразу, а еще сидел рядом. Но мне не хотелось оборачиваться, слушать, видеть… жить вообще не хотелось, если честно.

— Таня, Таня, Танюша, — вслух сказал я и вцепился зубами в кисть руки.

* * *

Это может показаться диким, но у сидения на цепи есть свои плюсы. Можете смеяться (я бы точно расхохотался, скажи мне кто-нибудь об этом до плена!), но это так.

По-моему, Абди аль Карнай купил меня из тщеславия. Кристо был нужен ему, чтобы трахать. Молодая самка — готовить жрать. Других слуг в доме я не видел (хотя это не значит, что их нет).

А привратник — чтобы открывать ворота. Причем именно такой, как я, — сильный и храбрый мальчишка. Чтобы можно было глядеть на меня и думать о своем могуществе, заставившем меня служить ему. В остальном я аль Карнаю не был нужен, и у меня оставалась куча свободного времени на самого себя.

Может быть, и в этом было тонкое издевательство. Мысли, занимавшие свободное время, могли свести с ума.

Толстый араб жил крайне неритмично. Я не мог понять, чем он вообще занимается, но большую часть времени Абди проводил вне дома, заявляясь то под утро, то поздно ночью. Не всегда, кстати, трезвый.

Когда он первый раз пришел пьяный, я открыл ему дверь — и вроде бы все шло, как обычно. Но, дойдя до входа в дом, он вдруг вернулся и подошел ко мне почти вплотную, постукивая по ноге длинной гибкой палкой. От него воняло потом и спиртным.

— Ты непочтителен ко мне. — Он покачивался, но смотрел достаточно трезво… и в то же время с пьяной злостью. — Ты не зовешь меня хозяином. Я ведь твой хозяин?! — Его палка уперлась мне под челюсть и приподняла голову (до этого я рассматривал пыль у своих ног). — Ну? Повтори, кто я?

Я молчал. Он посадил меня на цепь. В ошейнике. Я сидел у него во дворе голый, пил и ел из мисок, которые мне ставили, как собаке, и справлял нужду в яме под забором.

Но сказать: «Хозяин» — я не мог.

Просто не мог. Я смотрел на него и молчал… а глаза выдают человека. И, наверное, он увидел в моих глазах меня — настоящего.

Хлещущий удар обжег мое правое бедро снаружи. Почти тут же я — автоматически — прыгнул на аль Карная… и вновь, как тогда, на арене, потерял сознание…

…Когда я пришел в себя — болел не только позвоночник, а пыль вокруг была забрызгана моей кровью. Щедро. Абди аль Карнай «месил» меня, уже потерявшего сознание…

…С тех пор это повторялось каждый раз, когда он приходил пьяным. Он требовал от меня назвать его «хозяин» и полосовал палкой по спине и ниже, причем гибкий конец захлестывал на бока и часто рвал кожу. Я молчал. Смотрел в небо и молчал, смаргивая набегающие на глаза слезы. Если становилось очень больно — я начинал повторять вслух снова и снова… не знаю даже, чьи это строчки:

— Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово…[1]

Он бил. Я говорил, твердил эти строки, словно молитву. Опять и опять, раз за разом.

После этих побоев меня мучили мысли о вечности. Я лежал на подстилке, старался поменьше двигаться, поглубже дышать и не думать о том, что могу остаться тут навсегда. Навечно. От таких мыслей можно было сойти с ума… и это тоже означало вечность, но еще более ужасную. Тот парнишка вставал у меня перед глазами снова и снова.

Меня никогда в жизни до Города Света не били просто так. Не в драке, а именно вот так, как… как раба. От этого тоже можно было сойти с ума, я не раз жалел, что не погиб… но вспоминал Танюшку и начинал утро с разминки.

Вообще говоря, я неплохо, хоть и однообразно, питался, если посмотреть непредвзято. Так что физические усилия даже были нужны мне. И после первого, совсем уж горького отчаянья, я начал изводить себя боксом и гимнастикой. Аль Карнай даже выходил несколько раз посмеяться над своим рабом, который колотил стенку кулаками так, что на ней постепенно образовалась вмятина.

В это время он видел меня только со спины, не в лицо. Иначе, наверное, начал бы бить и за бокс тоже. А так — это его просто смешило…

— Зачем ты это делаешь? — спросил меня Кристо.

Он довольно часто разговаривал со мной, и я, сперва отмалчивавшийся, в конце концов перестал валять дурака. Кристо ведь ни в чем не был виновен. Он не был ни трусом, ни слабаком, как мне показалось сначала. Просто ему не для чего было бороться, в прошлом ничего не осталось, и он махнул на себя рукой.

— Я убегу, Кристо, — ответил я, усаживаясь у стены. — Даже если это будет первый случай. Я убегу.

Греческий мальчишка смотрел на меня печальными глазами.

Я уличный пес. Подвал, в котором я рос,

Бывал со мною часто жесток.

Учил быть первым всегда от ушей до хвоста,

И ненавидеть хозяйский свисток.

Мой первый педагог отдавал мне все, что мог, —

Он был героем уличных драк,

Он твердил, что только тот побеждает, в ком живет

Блюз бродячих собак.

Удача за нас, мы уберем их на раз!

И это, без сомнения, факт!

Нам дышится в такт,

И ускоряет наш шаг

Блюз бродячих собак.

Я не считал своих врагов, я не боялся их клыков,

Я не умел ходить с поджатым хвостом.

И из всего, что в жизни есть, ценилась верность и честь,

А все остальное — потом.

И в каждом новом бою, бою за шкуру свою,

Со мною были друзья, это факт!

Мы свято верили в то, что не забудет никто

Блюз бродячих собак.

Нас ненавидели те, кто труслив в темноте,

Они считали — мы мешаем им жить.

И лишь с учетом того, что десять против одного,

Нас в результате смогли победить.

И я дружу теперь с котом,

Я дверь не путаю с окном,

Мне доказали, что стар я для драк.

И все реже во сне теперь приходит ко мне

Блюз бродячих собак.

М. Леонидов, Н. Фоменко

Абди аль Карнай ушел рано утром, и я, открыв ему дверь и закрыв ее за ним, вновь завалился спать «до завтрака». Плюсом моего угла было то, что за день стены нагревались и даже под утро все еще щедро отдавали тепло (даже если учесть, что тут и вообще жара!).

Кажется, мне что-то снилось, но не помню — что, и, проснувшись, я увидел, что на этот раз мне принес есть не Кристо, а все та же служанка-урсачка. Эта ящерица меня боялась (даже миски пододвигала специальной палкой), но в то же время я был ей любопытен. Вот и сейчас — она по-обезьяньи уселась на крылечке, выложенном мозаичной плиткой, свесив с колен положенные на них лапки, и внимательно-опасливо следила, как я ем. Вообще это не очень приятно, когда на тебя смотрят, как на волка при кормлении зверей. Но и льстит, если честно.

Закончив есть, я чуть подтолкнул миску ногой.

— Иди, забери, — предложил я ей. Она, поняв жест, вскочила и молнией исчезла в доме, словно я мог сорваться с цепи и разорвать ее в клочья.

Разорвать ее в клочья я, наверное, мог. А вот сорваться… Я обсасывал эту идейку и внимательно исследовал стену. Ее, вообще говоря, можно было бы и раскрошить. Но сквозь нее проходили — кажется, это называется «армировали» — стальные балки, в одну из которых уходил расклепанный там, снаружи, на улице, штифт, которым заканчивалась цепь. А у самой цепи звенья были литые.

Вот, кстати, еще вопрос. Армированная стенка! Ради интереса я прикидывал, нельзя ли на нее влезть. Но допрыгнуть до верха я не мог, а встать было не на что. Хлипкий навес меня не выдержал бы.

И вообще — многовато тут странного… Этот пояс, словно со страниц фантастического романа… А сам тот факт, что я здесь? Зачем? Я сильный и крепкий — меня сам бог велел запихать на какие-нибудь плантации… А если у них нет плантаций, то кто их кормит?.. Ну, положим, они прикинули и решили, что на плантациях я работать не стану (правильно решили, кстати). А Кристо? Симпатичный, вот и попал сюда? Ерунда, мальчишки в нашем возрасте почти все, с точки зрения таких мразей, — симпатичные…

А этот странный звук, который слышен по нескольку раз в день? Ощущение такое, что… что прогревают авиационный двигатель, как это ни смешно…

Почти со злостью я подумал, что раньше был сообразительней. И умел делать логические выводы на минимальном материале. Расслабил мозги, привык все решать палашом! Король Поединков, блин…

Это было не очень-то справедливо. Но я хотел на себя разозлиться, это иногда помогает…

Во двор вышел Кристо и потянулся — совсем как обычный мальчишка, утром, после хорошего сна, вышедший на дачное крыльцо и увидевший, что и день будет хорошим тоже.

— Привет, — окликнул я его.

— Привет. — Он снова улыбнулся, но уже мне, и, подойдя, сел на корточки. — Поел?

— Поел, — кивнул я.

Кристо помолчал и осторожно сказал, пряча глаза:

— Слушай… если все-таки ты… ну… если тебе тяжело без… ты можешь… я, честное слово, не обижусь…

— Нет, Кристо, — покачал я головой. — Я обижусь на себя.

В одном он был прав. Я привык к Танюшке — в том числе и в плане того, что называют глупым словом «секс».

А уж если быть совсем честным, то я на какой-то момент задумался: а что, если правда?.. Я же не собираюсь никого насиловать, Кристо сам…

Но потом я вспомнил все, что видел из этого раздела. И понял, что в случае, если поддамся, то потеряю самоуважение — в гораздо большей степени, чем может его разрушить унизительное сидение на этой цепи. А главное — главное, я ощущал это! — Кристо, что бы он ни говорил, уже не сможет относиться ко мне, как сейчас. Я не мог этого выразить словами, но как-то смутно ощущал, что мое присутствие здесь что-то потихоньку меняет в Кристо. В сломавшемся мальчишке, смирившемся со своей участью… Словно росточек какой-то в нем пробивался.

Он был свободней меня физически. Я сидел в ошейнике на цепи. И все-таки в чем-то я оставался свободней его…

— Олег, — тихонько сказал Кристо, и лицо у него было странным. — Олег, я ведь не сразу сдался… Я и с дороги бегал… Меня поймали, били… И здесь… Я сначала есть и пить отказывался… А потом — потом испугался… Я хоть и грек, — он жалко улыбнулся, — но эллина из меня не получилось.

А мне вдруг подумалось: вот не будь у меня якорей, которыми я вцепился в жизнь — Танька, друзья, мечта, случись так, что все это погибло бы у меня на глазах? Держался бы я, как держусь сейчас? Или плюнул бы на все, махнул бы рукой? Да. Ведь и я мог быть, ничем я не лучше его. Просто мне чуть больше повезло, вот и все…

— Да ладно, Кристо, — попросил я его смущенно. — Ты лучше скажи: в доме где-нибудь есть пара палок… вот такой длины? — Я отмерил расстояние от кончиков пальцев вытянутой руки до противоположного плеча.

— Ты хочешь напасть на… — Кристо помотал головой. — Это бесполезно.

— Да знаю я, что бесполезно, — буркнул я. — Не собираюсь я на него нападать… пока. Так есть палки?

— Сейчас принесу, — кивнул он, поднимаясь на ноги и забирая пустую миску…

Это даже удивительно, но Кристо оказался очень неплохим бойцом. Конечно, мне здорово мешала цепь, но все равно. Он раскраснелся, глаза воинственно блестели, когда Кристо ударами своей палки ловко отбивал мои выпады — и даже сам наносил ответные удары. Я подумал, что урса он наверняка не за просто так дался…

— Слушай, — я с размаху оперся на палку, — а в доме еще кто-нибудь есть, кроме тебя и этой ящерицы?

— Пятеро урса, — пожал плечами, блестящими от пота, Кристо. — Ты их не видишь, потому что они со двора входят и живут там же, сзади. Это вроде охраны. А больше никого…

— Это хорошо, — сказал я.

Когда я отпою и отыграю,

Где кончу я, на чем — не угадать.

Но лишь одно наверняка я знаю:

Мне будет не хотеться умирать!

Посажен на литую цепь почета,

И звенья славы мне не по зубам.

Эй! Кто стучит в дубовые ворота

Костяшками по кованым скобам?

Ответа нет. Но там стоит, я знаю,

Кому не так страшны цепные псы.

И вот над изгородью замечаю

Знакомый серп отточенной косы.

Я перетру серебряный ошейник

И золотую цепь перегрызу,

Перемахну забор, ворвусь в репейник,

Порву бока — и выбегу в грозу!

В. Высоцкий

Обнаженный меч Арагорна лежал на балюстраде, огораживающей балкон. Я подошел и, встав рядом, взглядом попросил разрешения. Король кивнул, и я коснулся ладонью холодной Возрожденной Молнии.

— Я здесь уже третий месяц, Ваше Величество.

Там, — поправил Арагорн. — Здесь — это не там.

— Там, — послушно повторил я. — Мне кажется, что я больше не выдержу. Часто кажется. Может быть, мне покончить с собой?

— Это не слишком хорошее желание, — тихо сказал Король и посмотрел мне в лицо печальными глазами. — Тебя ждут, князь. Ты мог и потерять веру, надежду… А как быть им? Получается, что ты уйдешь — и тебя будут ждать напрасно? Тебе не будет больно. А им? А… ей?

— Я не знаю, как мне выбраться оттуда, — признался я. — Мне страшно. Я не знаю, что мне делать.

— То же, что и всегда, — сказал Король, и его меч блеснул на солнце. — Бороться.

Бороться, — повторил я…

Я проснулся от стука внутренней двери раньше, чем услышал голос Абди аль Карная — он громко и нетвердо распевал что-то веселое, шаркал ногами и гнусно икал. Похоже, хозяин здорово повеселился и решил проветриться пешочком.

Я встал и подошел к дверям — открыть засовы. Но аль Карнай вместо того, чтобы выйти, ткнул меня палкой между ягодиц, а потом, огрев по плечу, заржал, рыгнул и попер по-русски, сбиваясь и продолжая постукивать меня палкой то по левому, то по правому плечу:

— Что подпрыгнул, белый жеребеночек?.. Не ожидал п… п… хрыг… позднего визита? Ну прости, про-пр… сти, что так позддддддд… Я был занят, проводддил вр… ульк… мя. А счас вышел сюсюсюда, чтобббблюэк… ык… — от него дико разило какой-то бардой. — Пыр… пыр… азвлечься… — Он нагнулся и метнул харч мне под ноги, продолжая хихикать. А у меня сжались кулаки, и я почти ощутил, как опускаю их, сцепив «молотом», на жирный загривок… Но я хорошо знал, что в ответ на замах будет оглушающе-мягкий удар, который впечатает меня в стену. А потом — долгая боль в позвоночнике. Аль Карнай распрямился и упер палку мне в горло. — Я… я… счас ахну ттттттт… бя парализатором, — он гордо улыбнулся, выговорив такое сложное слово без запинок, а я обомлел, — и оттттт… — он мотнул головой досадливо, после чего выпалил: — Оттрахаю! Оттрахаю тебя, а если мене пы… пынравится, то я бубубду этта и дыак… дык… дальше делать! Или даже… пыминяю т… тебя с Кккррристо ме… блюк… стами. И ты пи-рис-та-нешь смотреть на меня, как будто это я, — он ударил меня по почке (на этот раз очень больно, я с трудом заставил себя стоять прямо, но на глаза навернулись слезы), — как будто это я сижу на цепи, а ты — х… х… хозяин! Нач…нем!

Он сделал шаг назад, опустил руку к поясу…

И теперь я заметил, что пояса на нем — нет.

Я в это не поверил. Кажется, и аль Карнай не поверил тоже — во всяком случае, он пошарил там, на животе, обеими руками, а потом опустил туда глаза…

…и как же он изменился, когда поднял их!

Он понял, что стоит один на пустом ночном дворике в двух шагах от своего раба.

От мальчишки, да. И он весит больше этого мальчишки, и он старше. Но этот вес — жир, а возраст — тяжесть в ногах и руках. Аль Карнай внезапно понял, какой у него толстый и беззащитный живот. Какие у него короткие и слабые ноги. Как он задыхается от страха и как трясутся у него руки.

А еще этот мальчишка был сильнее. Аль Карнай вспомнил, как смешно ему было, когда глупый белый пацан по нескольку часов в день бил в стену кулаками… да, вот туда, там образовались выемки…

А если он сейчас ударит… его? Абди аль Карная? Своего хозяина?

Не может быть!!!

— Ну что, — я улыбнулся и выделил следующее слово, — хозяин? Ты что-то забыл?

— Я-а… н-не-е… — аль Карнай оглянулся, стремительно трезвея.

— Это точно, — кивнул я. — Ни парализатора, ни чернозадых наемников, ни даже палки. Ты. И я. Вот и поговорим, — и я с наслаждением добавил, — и расскажи мне еще раз, что ты там собирался со мной сделать?

— Ничего! Ничего! — В горле у аль Карная сорванно пискнуло, он замахал волосатыми ручками, словно хотел взлететь, на губах расцвела добрая улыбка. — Именем бога отцов клянусь тебе, мальчик, я пошутил! И в доказательство этого я тебя отпущу — прямо сейчас отпущу и выведу из города, вот только схожу за ключами, хорошо?.. Я сейчас, я быс… ай!

Ухватив его кадык большим и указательным пальцами правой руки, я подвел аль Карная к стене и, впечатав в нее спиной, перекрыл все пути к бегству намертво. Потом поинтересовался:

— За какими ключами? Ошейник заклепан.

— А это ничего, ничего! — заторопился он, не сводя с меня радостно-умоляющего взгляда (вот видишь, я же очень хороший, я добрый и благородный, скулили его глаза…). — Я сейчас пилку…

— Хватит, — брезгливо сказал я, падая вперед, как учил Сергей. Хук левой в висок, прямой правой в солнечное. Я отскочил, опустив кулаки, и Абди аль Карнай тяжело свалился на дворовую брусчатку. Кровь, черная в лунном свете, вытекала у него из ушей, рта и носа.

Я присел, коснулся жирного запястья, потом шеи. Пульса не было. Я тронул голову — она послушно повернулась под странным углом.

Я сломал аль Карнаю шею.

Убил.

Я выпрямился. Ощутил чей-то взгляд в спину, резко повернулся и увидел Кристо. Казавшийся серебристым в этом свете, мальчик стоял в дверном проеме, держась за притолоку высоко поднятой рукой.

— Я принесу пилку, — тихо сказал грек. — Ты меня возьмешь с собой?

— Мы не выберемся, — улыбнулся я. — Погибнем, Кристо.

— Пусть, — тряхнул он своими кудрями. — Лишь бы на свободе… Я сейчас, быстро. Только не бросай меня. Я с тобой, Олег…

Пилка оказалась из легированной стали, как хороший клинок, — новая загадка, кстати. Но цепь она пилила все равно плоховато, и я потерял минут десять, прежде чем Кристо догадался взять пилку сам и довольно быстро срезал головку заклепки. Я услышал щелчок и, нетерпеливо рванув ошейник, ссадил себе кожу справа на шее — сильно, до крови, которая брызнула на плечо. Но я даже не обратил на это внимания — просто швырнул ошейник под навес и тихо сказал:

— Свободен…

Покрутил шеей. Ощущение было странноватым, мне словно бы не хватало этой металлической полосы, и я, внезапно разозлившись, сгреб ошейник и цепь — и, пихнув все это в выгребную яму, выругался матом. Потом добавил:

— Больше мне его не носить.

— Пошли через дом, — поторопил меня Кристо. Глаза его блестели. — Охрана спит, а там ближе к задворкам.

— Да, пошли, — опомнился я. Мысль работала лихорадочно быстро, ища выход: что делать дальше? Как выбраться за смертельный периметр? Стоп, это — потом. Будем решать проблемы по мере их поступления…

Две лестницы вели из большой прихожей вправо и влево вверх. Они были кружевной каменной работы, широкие ступени отливали зеленью. Под моими ногами зеркально посверкивал в свете луны, льющемся из нескольких высоких и узких щелевидных окон, пол, выложенный молочно-белым кафелем с каббалистическими рисунками. Другие плитки — золотые — образовывали на полу большой — во весь вестибюль — гексагон, и меня вдруг тряхнуло нервным ознобом, когда я понял, что вошел точно в центр его.

Я поспешно отскочил. Но было поздно…

Конечно, на самом деле это никак не было связано друг с другом. Но мне почудилось, что связь есть.

Перед нами, между двух лестниц, музыкально журчал — почти пел — фонтан-бассейн. Из-за этого бассейна и вышел урса. Скорее всего, он появился со двора. Здоровенный, не тощий, как подавляющее большинство из них. В левой руке он держал длинную толстую палку.

У него оказалась неплохая реакция. Он шипяще заорал, призывая на помощь, раньше, чем я вообще осознал его появление. И сам, не дожидаясь подкрепления, бросился ко мне, намереваясь сшибить на пол восьмидесятикилограммовой массой, а потом просто добить палкой. Кристо он и в расчет не принимал.

Наверное, за свою службу у Абди аль Карная урса не раз бил безоружных и беспомощных. Потому что ему, кажется, и в голову не приходило, что могут ударить его.

Я замер на месте, словно пораженный и перепуганный встречей. Когда же урса оставалось сделать какой-то шаг и он уже занес дубинку, точным и сильным ударом правой пятки в колено я разбил ему левую коленную чашечку. Так, что нога практически выгнулась назад и подломилась, заставив урса неловко завалиться на другое колено.

Рев, раздавшийся вслед за этим, был ревом не столько боли, сколько изумления и возмущения — сорвавшийся с цепи голый пацан-«снежок» сделал Могучему И Великому Ему больно! Очень больно! Как же так?!

А вот так… Короткое точное движение коленом — и пасть урса превратилась в оскаленную обломками зубов кровавую яму с лохмотьями разбитых губ. Подскочивший Кристо на лету подхватил выпавшую из пальцев урса палку и нанес один-единственный «кроличий удар», перебивший урса верхние позвонки.

Лицо у Кристо при этом было нехорошее. Такое нехорошее, что даже мне было не слишком приятно на него смотреть.

Впрочем, я особо и не засматривался. Вопли урса не остались неуслышанными. Точно, за фонтаном была дверь наружу. И из нее уже вылезли четверо остальных охранников.

С палками.

— Отдать? — быстро спросил Кристо, качнув своим «оружием». Я покосился на него:

— Оставь себе. Я их и так обижу, только по мне не попади.

— Не попаду, — пообещал грек, раскачивая палку. Он преобразился буквально за несколько секунд и сейчас выглядел бойцом, а не мальчиком для постели.

Урса остановились, тупо переглядываясь. Они явно заопасались. Кажется, почувствовали, что с ошейником я оставил во дворике и все то немногое рабское, что во мне имелось… Но все-таки их было четверо и у них были палки, они были здоровыми мордоворотами…

Фонтан торчал как раз между нами.

Я метнулся вперед, в воду. Еще в прыжке наклонившись, плеснул горсть в лицо крайнему слева. Тот откинулся назад, налетев на своего товарища, — я костяшками полусложенного кулака ударил противника в горло. Удар бросил его еще дальше назад, он окончательно сшиб второго. Я крутнулся на месте, вскакивая на поребрик. Двое оставшихся урса до меня не добрались потому, что Кристо их задержал. А они умели только бить. Не сражаться. И будь у грека настоящее оружие, он бы уже разобрался с обоими…

Они напирали. Ударом ноги я подбросил себе в руку палку выведенного мною из строя и, быстро довернув ее в пальцах, нанес поднявшемуся на колено урса беспощадный, точный и размашистый удар в широкую ящеричью переносицу.

Тот повалился без единого звука.

Я все-таки не Кристо. Я не сидел в этом проклятом доме четыре года. Мне и палка сойдет…

Проскочив под палкой Кристо, я перекатился через плечо по поребрику мимо обалдевших урса. Первый удар буквально вышиб из-под урса ногу, второй пришелся в правый висок.

Последний из стражников отскочил. Секунду смотрел на нас. И, быстро развернувшись, бросился бежать.

Он пробежал шага три — палка, брошенная Кристо, запуталась у него в ногах. А я уже был рядом и без особых хитростей обрушил свою палку на затылок прежде, чем враг вскочил.

— Все, — я отбросил палку.

— Не все, — возразил Кристо. — Тут где-то та урсачка.

Я быстро проверил урса. Все пятеро были мертвы. Я даже удовлетворенно кивнул. Это еще не была полная расплата за ошейник. Но уже — задел.

— Пошли поищем, — предложил я…

Искать самку пришлось недолго — она спала, ничего не подозревая, в притворчике за большой кухней. В общем-то она толком и не проснулась — я свернул ей шею резким движением рук. И повернулся к Кристо:

— Пошли поищем еще.

— Так больше тут никого нет, — покачал он головой.

— Снаряжение для похода поищем, — пояснил я. — Выберемся не выберемся — дело десятое, но сделать для того, чтобы выбраться, нужно все.

Если честно, я совсем не представлял себе, как можно выбраться из города, из которого выбраться нельзя. Но зато я совершенно точно знал, что мое рабство закончилось.

Навсегда.

* * *

Дом был огромен и роскошен — даже не верилось, что жирная тварь жила тут в одиночестве. В одну из комнат Кристо заходить отказался, и я понял, что это — спальня. А в другую мы войти не смогли. Она была заперта на врезной замок, и Кристо пояснил, что это — кабинет.

— Так, уже интересно, — признал я. Петли двери, украшенной обычным тут орнаментом, были заделаны в косяк наглухо. Мы не нашли ни оружия, ни снаряжения, ни подходящей одежды. — А что там?

— Не знаю. — Кристо вздернул плечи. — Не был. Он запирается…

— Видел, откуда этот… ключ доставал? — уточнил я. И подумал, что если из пояса (а забыл он пояс точно где-то в гостях) — то нам можно и время зря не терять.

— С шеи, — тут же сказал Кристо. И просиял: — Точно! С шеи! Я побежал!

— Жду, — кивнул я.

Ждать-то особо не пришлось — не прошло и полуминуты, как Кристо затормозил возле меня, победно размахивая зажатым в правом кулаке довольно массивным ключом — такой вполне можно использовать как кастет.

Я осторожно — сам не зная почему — вставил ключ в щель… И успел отдернуть руку — откуда-то сбоку упруго выметнулась и задрожала острая пружинка.

В ушах зашумело. Я мгновенно вспотел, а ноги ослабли — пружинка, похожая на змейку-карайт из киплинговского «Рикки-Тикки-Тави», меня испугала в тысячу раз больше, чем мечи или топоры врагов. Эта дрянь наверняка была отравлена!!!

Кристо, похоже, испугался еще больше моего — он схватился за мой локоть холодными пальцами, с трудом переводя дыхание.

— Дрянь. — Я осторожно взялся за основание пружинки и, переломив ее, бросил в угол, а потом довернул ключ. И вновь отдернул руку — на всякий случай.

Но ничего не произошло. Только где-то в глубине двери упруго щелкнул засов.

* * *

Я не знаю, откуда он все это брал и зачем хранил. Если я что-то понимаю, то пленных — будущих рабов — в Город Света доставляли вообще голыми, не то что с оружием. Может быть, Абди аль Карнай просто испытывал тягу к холодному оружию? Или?.. Или?.. И еще тысяча «или?» Вопросы, которые так любил этот мир задавать и на которые так неохотно давал ответы.

Никакого кабинета за дверью не было. Это оказался склад. Точнее — демонстрационный стенд. Не меньше полусотни клинков самых разных видов висели на стенах, и это было не урсаитянское оружие. А вдоль стен на низких скамейках лежали очень аккуратно размещенные вещи. Тоже самые разные, а главное — ношеные.

Меня, если честно, охватило угнетающее чувство при виде этих вещей. Ведь они были с мертвых. С погибших мальчишек и девчонок. И именно в этот момент я понял, зачем нужно было аль Карнаю это помещение.

Затем же, зачем нужен был я. Чтобы, заходя сюда, упиваться своим могуществом.

Жаль, что можно убить только один раз.

Но нам это, так или иначе, было на руку. Я сбросил с одной из скамеек на пол два кожаных вещмешка (не промокнут, если что!), две фляжки (тоже из пропитанной смолой толстой кожи с затычками и ремнями) и кивнул Кристо:

— Обмундировывайся…

Оказывается, что очень отвык от одежды — и не в положительном смысле. Мне показалось, что, одеваясь, я окончательно возвращаю себе ту часть достоинства, которую у меня сумели-таки отнять… Ведь из таких переделок без ущерба для души не выходит никто.

Я легко отыскал кожаную куртку со свободными рукавами, капюшоном и шнуровкой спереди, кожаные клеши со вшитым ремнем с костяной пряжкой, сапоги — под колено, с завязками по верхнему краю. Почти не удивился, когда увидел и бригантину из толстых полос кожи, сшитых внахлест, и леворучную крагу для фехтования. Считай, точно такие, как были у меня… Но вот что меня изумило несказанно, так это то, что я, перебирая оружие, нашел свой палаш.

Ну конечно, это мне сперва так показалось, что свой, — из парной лопасти торчала дага, и я, сняв перевязь со стены, почти с мистическим чувством различил на яблоке рукояти округленную свастику! Из чехлов на ремне торчали три метательных ножа. На миг мне почудилось, что я держу в руках каким-то чудом возродившееся и попавшее сюда мое оружие.

Но в следующую секунду я различил, что плетение совсем иное — на рукояти… и раковины, защищавшие ее, были не в продольных ребрах, а в мелких ямках… И все-таки, обнажив лезвие, я ощутил восторженный толчок: да! Это было оружие. Настоящее. Мне показалось, что оно ждало меня с тех самых пор, как его выпустил из руки прежний хозяин. И я был почти уверен: он умер достойно.

Я рывком затянул пояс и обернулся. Кристо тоже уже был одет и сейчас перетягивал кудри найденной повязкой. На поясе у него висели длинный охотничий нож и простой неширокий меч, к голенищам таких же, как у меня, сапог были притянуты ремешками фехтовальные парные кинжалы.

— Вот, — сказал он, притопнув ногой.

— Орел, — без насмешки ответил я. — Давай-ка зимнюю одежду посмотрим. Снаряжаться — так по полной программе…

…«Зимку» мы тоже нашли быстро, она лежала на тех же скамейках — на несколько вкусов и размеров. Мы молча упаковывали ее в вещмешки, по временам на всякий случай прислушиваясь.

Тихо было в доме. Тихо в городе.

Наконец все было упаковано. Я посмотрел на Кристо. Он — на меня.

Не знаю, как он, а я понял — мы просто боимся выйти из дома-тюрьмы навстречу неизвестности.

Я лязгнул палашом в ножнах. И этот знакомый звук окончательно стер последние остатки опаски.

— Пошли, — не сказал — скомандовал я.

Не вдоль по речке, не по лесам —

Вдали от родных огней —

Ты выбрал эту дорогу сам,

Тебе и идти по ней.

Лежит дорога — твой рай и ад,

Исток твой и твой исход.

И должен ты повернуть назад

Или идти вперед.

Твоя дорога и коротка,

И жизни длинней она,

Но вот не слишком ли высока

Ошибки любой цена.

И ты уже отказаться рад

От тяжких своих забот.

Но, если ты повернешь назад,

Кто же пойдет вперед?

Хватаешь небо горячим ртом —

Ступени вперед круты, —

Другие это пройдут потом,

И все же сначала — ты.

Так каждый шаг перемерь стократ

И снова проверь расчет.

Ведь если ты не придешь назад,

Кто же пойдет вперед?..

Б. Вахнюк

На улице вовсю светила луна. Пыль под ногами казалась алюминиевой, было жарко, то ли с отвычки в коже, то ли на самом деле. И — пусто. В обе стороны тянулись заборы с калитками, один в один похожие на тот, за которым я просидел три месяца.

— Куда пойдем? — спросил Кристо. Я начисто не знал, что ответить, но виду подавать было нельзя. Впрочем, по-моему, грек и не надеялся выбраться, а просто хотел погибнуть свободным.

А я внезапно вспомнил тот периодический «самолетный» звук. И что-то такое забрезжило впереди, словно слабенький огонек карманного фонарика в чаще леса.

— Кристо, — медленно сказал я, — ты все-таки был свободней меня… Помнишь такой гул? Ну, как будто…

— Как будто самолет на полосу выруливает? — быстро спросил Кристо. — Каждые три часа с шести утра до шести вечера? Да, помню, конечно.

— Ты можешь определить, откуда он слышался? — Кристо кивнул. — Пошли туда…

Город Света был запутанным лабиринтом чистых и безлюдных улиц. Бесшумными они не были — мы часто слышали шум гулянок и музыку из-за заборов, но в целом это было даже странно: вот так гулять в Оплоте Мирового Зла…

Кристо вел меня довольно уверенно, но часто останавливался, нервно оглядываясь и прищелкивая пальцами. Я не торопил его, хотя уходило время, и пытался сам в себе разобраться: откуда эта надежда? На что она вообще?

Делать в сложных ситуациях полезней всего то, что первым делом приходит в голову. Это и было единственным оправданием.

— Кто-то впереди, — сказал Кристо, прижимаясь к стене. В руках у него оказались кинжалы. Я выругал себя (задумался, кретин!) и влип в стену рядом с ним.

В самом деле. Такая же залитая луной фигура, как и все вокруг, двигалась нам навстречу. Странно двигалась — не шла, а брела, жутковато и вяло. Но именно по этой жутковатой вялости я узнал Дурака. Виденного единственный раз — запомненного навечно.

Сведенный с ума мальчишка двигался нам навстречу, временами присаживаясь, и, что-то бормоча, начинал пересыпать в ладонях пыль. Кристо подался ко мне, и я, положив ладонь ему на плечо, отодвинул грека в сторону, а сам вышел на середину улицы.

Дурак скользнул по мне равнодушным, внутренним взглядом и остался стоять, словно я был непреодолимым препятствием — чуть покачиваясь и тихонько гудя. Я почувствовал, как на коже по всему телу волоски встают дыбом. От ужаса. Жалости, если честно, я не испытывал, только ужас перед мыслью о том, что это существо было когда-то бойцом — и, видимо, отважным бойцом! — человеком с надеждами, увлечениями, любовью…

— Подожди, — тихо сказал я, правой рукой доставая дагу. Левую руку я положил на лоб Дураку, откинув спутанные волосы и чуть отклонив голову назад. — Сейчас все кончится.

Не знаю. Лично я был бы благодарен любому, кто вырвал бы меня из такого существования. Не жизни, нет… Не смерть страшна, а унижение…

Дага вошла в солнечное сплетение Дурака до упора.

На миг он согнулся. Тихо кашлянул и поднял на меня неожиданно очистившиеся глаза. Больше не кусочки туманного стекла, а человеческие глаза, в которых были боль и… благодарность.

— Меня зовут Клаус, — выдохнул он по-немецки. — Спасибо…

* * *

Кристо ориентировался в этом городе намного лучше меня. Удивительно, но он в самом деле вывел нас туда, откуда доносился звук. И я сразу понял, что звук этот мог доноситься отсюда, и только отсюда. Ниоткуда больше.

Здание, стоявшее в центре небольшой площади, было тут не более уместно, чем космический корабль в первобытном племени. Большое колесо — глухое, без окон, — вызвавшее у меня в уме слово «синхрофазотрон», было увенчано четырьмя решетчатыми башнями. В вышине между ними сиреневым светом переливался электрический крест.

Странно, что это здание мы увидели только сейчас. Уж башни-то должны были торчать на виду в любой части города…

— Электричество, — выдохнул Кристо. — Господи святый благой всемогущий! Это электростанция! Вот оно откуда!

— Не думаю, — покачал я головой. — Точнее — это не только станция… Пойдем, Кристо.

— Что ты задумал? — впервые поинтересовался он.

— Пока не знаю, — отрезал я. — Пошли…

Дверь — точнее, большие ворота с дверью в них — нашлась, когда мы слегка обогнули здание. Выйди мы из другой улицы — уперлись бы точнехонько в них.

Дверь оказалась открыта, и, если вдуматься, ничего странного в этом не было. Во всем городе никто не мог сюда проникнуть с враждебными целями.

Кроме нас.

Сразу за дверью начинался коридор, плавным изгибом уходивший влево и вправо. Его освещало странное сияние, и мне понадобилось усилие, чтобы понять: светятся электрические лампочки. Самые обычные, в прозрачных плафонах, вмонтированные в потолок через каждые десять шагов.

— Я же говорил, что это электростанция, — выдохнул Кристо, но я его уже не слушал. Я внимательно разглядывал пол коридора и мог поклясться, что он поднимается. Плавно, но явственно.

— Пошли. — Я щелкнул пальцами, и звук запрыгал по коридору. — На… право.

И достал палаш.

Чувство легкой нереальности происходящего не оставляло меня.

* * *

В сущности, все это здание было одним кольцевым коридором, уводившим на крышу, в свою очередь представлявшую собой открытую галерею с перилами по краям.

Главное было во внутреннем дворике, где несколькими концентрическими кругами стояли удобные скамьи со спинками. Ряды поднимались от краев к центру и сейчас почти все были пусты. Десятка три арабов, сидевших и неторопливо ходивших внизу, терялись в этом большом пространстве.

Они смотрели на экраны — большие, каждый метра по четыре в диагонали, — четвертым кольцом опоясывавшие пространство стен. Большинство экранов были либо пусты, либо показывали лес, луга, горы — короче, пейзажи. Но на некоторых перемещались люди… а в нескольких местах я увидел схватки. Именно за последними экранами и наблюдали арабы.

Ошеломленные и растерянные, мы с Кристо стояли наверху. На нас просто никто не обращал внимания, а мы забыли, что надо скрываться…

Где-то над планетой вращаются спутники. Много. Очень много. Они ведут постоянную передачу снятого — информация идет сюда потоком. В этот амфитеатр собираются горожане. Иногда спутник засекает схватку или вообще что-то интересное. Может быть, тогда они делают ставки. Кто победит. Сколько пройдут. Скольких убьют.

Последнее, что я успел внятно осознать, — прыгаю вниз…

Последнего из посетителей этого кинозала я убил перед экраном, на котором несколько мальчишек и девчонок, шатаясь, брели по сверкающему алмазным светом леднику — оставляя кровавые следы изрезанных льдом полубосых ног. Огляделся. Трупы лежали вокруг мокрыми полосатыми тряпками. По сиденьям и ступеням стекала кровь.

— Это все не их, — сказал я. — Они этим пользуются, но они не могли это построить. Зачем все это было нужно? Кому? Не понимаю… — Я наклонился, тщательно вытер палаш о труп. Повторил: — Не понимаю.

— Олег! — Кристо, рыскавший под стеной, как волчонок, махал мне рукой. — Олег, скорей сюда! Тут дверь!

— А? — Я рассматривал экраны, чувствуя, как меня трясет. Может быть, и мы попадали на них… Меня смущало не то, что эти существа могли увидеть очень личное. Крыс не стесняются. Но крысы питались — да, питались! — нашими чувствами, нашими страданиями, нашим гневом, нашей болью. Они приходили сюда развлекаться!

В эту минуту я поклялся себе, что вернусь и уничтожу Город Света. Уничтожу, как давят ногой паучье гнездо. Но сначала разберусь, что к чему и что все-таки творится в этом мире!

— Олег! — надрывался Кристо. — Да скорей же сюда! Смотри!

Он уже открыл дверь и, стоя на пороге, бешено махал мне рукой. Стряхнув с себя оцепенение, подавив ярость, я подбежал к нему.

— Смотри! — Кристо тоже трясло — от возбуждения. — Понял?! Смотри! Понял?! Вот как они!..

У меня приоткрылся рот. Вспомнился Крит, вспомнились берущиеся словно бы из ниоткуда урса…

Я достаточно прочитал фантастических книжек, чтобы понять смысл широких ворот, рядами уходивших в темноту сквозь одну из стенок коридора, открывшегося нам. Это были камеры для перемещения в пространстве. Для телепортации. И Кристо это сообразил еще раньше меня.

Почти все камеры были черны и пусты, их можно было принять просто за какие-то боксы. Но в нескольких — и это выглядело дико, ошеломляюще — видны были кусочки пейзажей там. Не телекартинки, как на экранах, а именно кусочки. Шагай. И все.

— Как все просто… — завороженно прошептал Кристо.

Да. Сложно было выдержать рабство. Освободиться — вообще невозможно, это было сумасшедшим везением. Нелегко было выбраться из дома, найти оружие и снаряжение. И связать воедино странный гул (наверное, от каких-нибудь мощнейших моторов) с возможностью спасения — тоже сложно.

А в результате все получилось просто. Смешно, но Кристо был прав.

За порогом ближней к нам кабины была тропинка в скалах. В другой — берег то ли моря, то ли океана.

— Не пойму. — Кристо возбужденно дышал. — Куда идти-то?

Он тоже разобрался с происходящим… Я уже собрался посмотреть еще несколько кабинок — подальше… как вдруг за нашими спинами монотонно взвыла сирена. От этого звука мне показалось, что глаза начинают выпирать из глазниц, а кожа зазудела, словно под ней забегали десятки муравьев.

Я оглянулся.

Из какой-то невидимой двери в амфитеатр с равнодушно перемигивающимися экранами выбегали урса. Свет трепещущей электрической зарницы мертвенно сиял в их оружии.

— За мной! — крикнул я Кристо, бросаясь на горную тропку.

Оглавление

Из серии: Путь домой

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Не остаться одному предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

А. Ахматова.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я