Каба́

Олег Анатольевич Рудковский, 2020

На прием к подростковому психотерапевту Виктору Петрову попадает 13-летний Игорь Мещеряков, страдающий лунатизмом. Неожиданно Петров обнаруживает, что его молодой пациент обладает жизненной философией, глубина которой порой даже пугает. В процессе дальнейшего общения Петров начинает подозревать, что вся эта философия, равно как и лунатизм – ширма, за которой скрываются более глобальные и страшные вещи. Содержит нецензурную брань.

Оглавление

  • Часть 1. Докапывальщики.

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Каба́ предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Эта повесть посвящена родителям.

Часть 1. Докапывальщики.

Сон разума рождает чудовищ.

Гойя.

Следи за собой, будь осторожен.

Цой.

Глава 1. У Петрова-1.

Он сказал:

— Все, что вокруг нас, — это ритм. Вселенская симфония. Мы дышим, и все вокруг дышит вместе с нами. День и ночь, закат и рассвет, зима и лето, праздники и будни, успехи и неудачи. Также примечательно, что сбой ритма — это тоже своего рода ритм. Нечто, заложенное в структуре, как в организме изначально заложено старение. Так случается, ничего экстраординарного. Предметы ломаются, механизмы выходят из строя, здания ветшают, и ритмы — отклоняются. Иногда по несколько раз на дню. С утра спешим на работу, и в самый последний момент рвутся брюки или заедает молния на сумочке. Или на каждом перекрестке попадается красный. Или же с виду все нормально, все как и всегда, как в любой из дней, но почему-то с утра бесит любая мелочь. В другой раз мы бы и не обратили внимания, а сегодня — бесит. А потом вдруг — в транспорте с кем-то конфликт на ровном месте. На работе комп завис. Что-то не ладится, что-то случилось с механизмом. Мы это видим, да это не просто бросается в глаза, это кричит о себе. Мы видим, но предпочитаем не замечать.

Он сказал:

— А потом, среди дня, тоже на пустом месте — какое-то новое обстоятельство. Что-то резкое и отрезвляющее. Как инъекция. Как пощечина. И после этого день начинает бежать в другом направлении. Так что под вечер мы и не помним, что с утра у нас заедали молнии и компы висли. А если помним, то не до конца верим. Напоминает маятник, не правда ли? Как будто маятник достиг предельной точки, замер на миг, и понесся в другую сторону. Но, как всегда, человек сам все портит. Рвет молнию, если она заела. Пинает системный блок или бьет клавиатуру. А перед светофором, вместо того чтобы притормозить, жмет на газ, чтобы успеть в последний момент. И вот с молнией на сумке это все не так страшно. А со светофором — наоборот. Человек все больше и больше запутывает ритмы вокруг себя, пока не повиснет, как в паутине. Часто такие импульсивные рывки приводят к фатальному концу.

Он сказал:

— Бывают ночи… Уверен, что у каждого… Это обычный вечер накануне, мы идем спать после трудового дня. Все как всегда, и мы устали, наработались. Мы хотим спать. Но не спится, хоть глаз вырви. Считать — не помогает, сигареты — не помогают, капли — не помогают. Но завтра от этого не перестает быть завтра, с утра нам на работу. И мы изо всех сил пытаемся заснуть, чуть ли не гипнотизируем себя. И даже начинает получаться. Мы проваливаемся понемногу, еще минута-другая — и мы окончательно уснем. И именно в этот момент за стеной начинает плакать ребенок. Или соседи врубают музыку. Или сигнализация на чьей-то машине под окнами. Что-то, что вновь сбивает всю дрему. Я думаю — это ритмы. Есть некая точка засыпания, и она предопределена во времени. Может быть, не во все ночи. Может быть, даже далеко не во все. Но в некоторые… Почему-то это очень важно для системы — то, чтобы мы заснули в определенный момент. Или не ранее определенного момента. Потому как преждевременное засыпание именно в эту ночь — оно может что-то испортить. В нас самих. А может, и не только в нас. Может — везде.

Он сказал:

— Согласно «теории струн», мир вокруг — иллюзия. И в какой-то степени это действительно так. Наш мозг нам врет, всем и всегда. Мы видим вокруг цвета, которых не существует. Мозг обрабатывает отраженный от предметов свет и предлагает нам цвета. Мозг у всех людей — разный. Таким образом, каждый человек видит предметы по-своему, иначе. Проникни мы, как в фильмах, в голову ближнего, боюсь, комедии не выйдет. Скорее, триллер, с психушкой в окончании. Предметов, которые мы видим вокруг, не существует тоже. Это лишь колебания, беспорядочное мельтешение атомных и субатомных частиц, которые мы воспринимает на ощупь и визуально. Возможно, вы слышали о так называемом «эффекте Манделы»? Это когда воспоминания большой группы людей противоречит официальной реальности. Когда Нельсон Мандела умер в 2013 году, очень много людей удивилось и заявило, что они точно помнят, что Мандела умер в восьмидесятых в тюрьме. С тех пор таких примеров набралось сотни, если не тысячи, по всему миру. Таким образом, даже события в нашей памяти — ненастоящие, их никогда не было. Как мы вообще можем доверять после этого своим органам чувств, и что есть на самом деле реальность? Что происходит вокруг нас, какие невидимые процессы? Каков этот мир? Мы не знаем. Мы — заложники этой парной составляющей «ритм-мозг». Ритмы изменчивы, и мы изменчивы тоже. Ритм мирного времени не тот, что ритм войны. Кто-то умело приспосабливается и выживает, кто-то — нет. Ритм деревень не тот, что ритм города. Кто-то задыхается в деревне, кто-то, напротив, в городе. А после переезда эти люди вдруг обретают второе дыхание и вторую жизнь. У одного проблемы с молотком и клещами, зато он накоротке с компьютерными программами. Кому-то не дается математика, однако он может без особых напряжений нарисовать картину или сочинить стих.

Он сказал:

— Но, окруженный ритмами, зависимый от ритмов, человек и сам является источником волн. Иногда сидит компания, и беседа свободно льется несколько часов, и всем в этой компании комфортно, никто не думает о времени. А потом вдруг приходит еще один, и беседа как-то сама по себе тухнет. Вроде и не плохой человек, этот подошедший, а как-то не складывается. Это называется «сломать кайф». Обстановка не становится лучше или хуже, она становится другой. Люди вдруг начинают вспоминать, что завтра на работу, что еще хотел к родителям заскочить, что дома надо кран починить. Все разваливается, народ расходится, конец пирушке. Иногда появление в рабочем коллективе новичка меняет всю атмосферу коллектива, вплоть до того, что ломает многолетние традиции. Одна и та же шутка, сказанная разными людьми, воспринимается по-разному. В одном случае мы искренне смеемся, в другом — вежливо улыбаемся. Мы привыкли жить такими понятиями, как «он такой человек», «я к этому не приспособлен», «ну, не судьба значит», «что-то отвело» и так далее. Но на самом деле, это единый процесс. И как любой процесс, он прогнозируем и предсказуем. Мы видим его, он под носом, но предпочитаем не замечать и верить в «судьбу».

Он взглянул на них, помолчав. Мужчина и женщина напротив, на диване в его кабинете. Оба средних лет, мужчина чуть постарше — русоволосый, в футболке и джинсах, в руках тихо позвякивают ключи от машины. Обычная внешность, за исключением крючковатого шрама на лбу. Быть может, последствия детских шалостей или несчастного случая. Женщина — симпатичная, даже яркая, в то же время собранная и хладнокровная. Пока он говорил, она не то что не двинулась, не пошевелила даже бровью. Неподвижный взгляд уперся в сумочку на коленях. Также как взгляд мужчины цепляется на связку ключей. Есть еще третий персонаж с ними — пацан, что сбоку, со стороны матери. Пацан и есть причина этого визита, со всех сторон неудобного. Пацан тоже не глядит ни на кого, а взирает в окно, и, судя по виду, давно высвободил свое сознание из тела и отправил его куда подальше, в какие-нибудь миры Амбера. Очень странно, что не вертит в руках мобильник, это нетипично, стоит сразу взять на заметку.

Правую половину пацанского лица облюбовал синяк. Этакий знатный синячище, из тех, что возникают после поединка с архитектурными конструкциями. Так что пацан навскидку весьма смахивал на гопника, а не на примерного сына. Но он не гопник. Был бы гопником, торчать его предкам сейчас в иных учреждениях. Не гопник, всего лишь проблемы с архитектурными конструкциями. И, судя по всему, с нейронными тоже.

Он сказал:

— Люди восстанавливают сбившиеся ритмы каждый раз интуитивно. Кто-то через спорт. Кто-то через танец. Кто-то через медитацию. Кто-то через алкоголь. Все это — реальные, действенные, проверенные способы. Алкоголь, впрочем, не особо безопасная тропка, учитывая утренние последствия. А также то, что алкоголь, или наркотики, — это, по сути, коммерческий банк. Он все дает исключительно в кредит. Сегодня он дарит тебе расслабление, но заберет с тебя в процентах и по людоедскому курсу. Но, как это ни печально, и алкоголь и наркотики — они выправляют сбившиеся ритмы на первых порах, и в этом их главная опасность. А еще есть люди, которые и не знают ничего такого, они просто расслабляются и относятся к происходящему вокруг философски. И их сбившиеся ненароком ритмы быстро приходят в норму.

Он помолчал. Потом сказал:

— Я полагаю, что сон — из той же оперы. Когда мы засыпаем, мы переподключаемся. Во сне мы перестаем осознавать себя, а значит — нас кто-то правит. Во время гипноза мы тоже не осознаем гипнотизера, но он есть. Напившись, мы перестаем осознавать, что пьяны, но алкоголь руководит нами целиком и полностью. Поэтому очень трудно поверить, что сон — это всего лишь сон. Отдыхаем мы… Я полагаю, во сне наши ритмы синхронизируются согласно общей картине, общему Плану. Чем более человек расслаблен по жизни, тем проще происходит корректировка во сне. Утро для такого счастливчика — радостное, самочувствие — великолепное, а жизнь — удалась. Если же рвать одеяло на себя и пытаться переделать План согласно своему сбитому ритму, хорошего не жди.

Женщина напротив впервые оторвала взгляд от сумочки и взглянула ему в глаза. Ее звали Вероника Мещерякова, и имя ей шло.

— Лекция удалась, — произнесла она ровным, безэмоциональным тоном. Но любой бы заметил, что за этим равнодушием плещется океан язвительности. — А если все же ближе к реальности? Игорь, сядь прямо, не горбись.

Последняя фраза уже относилась к 13-летнему отпрыску, который все блуждал и блуждал себе в иных мирах. Ему, похоже, не нужно засыпать, чтобы перестать осознавать себя, он и наяву может. Объективно, парень сидел достаточно корректно, не сутулился и ноги не задирал. Тем не менее, послушно принял штоковую позицию, что выдавало его внимание, которое он умело прятал за равнодушием. Через три секунды он вновь расслабился. Исполнил все это меланхолично и грустно. От окна не оторвался ни на миг.

Он миролюбиво улыбнулся в ответ, как бы показывая, что кролик в шляпе еще только на подходе, и не нужно так язвить. Затем сказал:

— Впервые с подростковыми ритмами я столкнулся, когда сам был подростком. Конец восьмого класса, школа. В актовом зале только что закончилось формальное чаепитие, впереди нас ожидал поход на дискотеку всем классом. Девчонки пошли наверх в класс переодеваться, пацаны тоже поплелись за ними. Не переодеваться, нам-то ни к чему было, а околачиваться рядом, ловить, так сказать, момент… И вот стоим мы в коридоре, болтаем и прикалываемся, все как положено, и тут из класса, где девчонки переодевались, начинает доносится вой. Сначала не особо громкий, но по нарастающей. Мы даже не сразу поняли, что это наша одноклассница воет в три горла. Ее звали Наташа Мельникова. Как потом выяснилось, у нее порвались колготки. Прямо перед походом на дискотеку. А запасных колготок нет. И без колготок пойти — тоже никак. Она ведь покупала их специально, матери весь мозг вынесла с этими колготками, готовилась за месяц… Ну, вы сами знаете, как у подростков бывает. А тут такой облом, и как жить после этого?

Он слабо улыбнулся. Веселость на его лице отсутствовала. Он сказал дальше:

— Большинство девочек переоделись и вышли из класса, внутри остались только Наташа и парочка ее подружек, которые ее утешали. Поскольку обнаженка внутри закончились, некоторые пацаны тоже просочились в класс, чтобы полюбопытствовать, из-за чего сыр-бор. Наташа Мельникова сидела за одной из парт, возле открытого окна, уперев локти в столешницу и закрыв лицо ладонями, и выла в ладони. Тут пришла учительница и, быстро разобравшись, сразу же разрулила все это ЧП. Сейчас они вместе пойдут в ближайший магазин и купят Наташе колготки на ее, учительницы, деньги. И все, закрыли тему, они даже на дискотеку не опоздают, придут вместе со всеми. Учительница на минутку отошла, чтобы забрать свою сумочку. Мы, ухмыляясь понятливо, стали тоже покидать класс. И тут кто-то, — я даже не запомнил, кто именно, — исключительно из лучших побуждений, не иначе, ляпнул что-то юморное. Что-то, что обычно говорят в таком возрасте приятелю или подружке, когда приятель или подружка оконфузились. «Ну ты и лошара», к примеру. Или «Вот ребятам расскажу, поржем с тебя». Я и не услышал, что там было сказано, но это изменило все. Наташа Мельникова отлепила ладони от лица и уставилась в доску перед собой. Она как будто решила, что ну ее, эту дискотеку, поучу лучше уроки. Она сидела так минуту, пялясь на чистую доску, с красным от рыданий лицом и красными ушами-семафорами, с размазанной косметикой. Потом быстро поднялась, взгромоздилась на подоконник и сиганула в окно. С третьего этажа.

Он покачал головой, словно до сих пор, целую прорву лет спустя, не мог поверить, что это произошло. А может, и не происходило ничего — переоделись и пошли на пляски. Он же сам только что задвигал про ложную память. Как бы то ни было, он верил своей памяти. На этом этапе. Поэтому сказал:

— Можно считать, что ей повезло. Она сломала обе ноги, а в остальном осталась целой. Третий этаж школы — это совсем не третий этаж жилого дома, если вы помните, какие в школах высокие потолки. Так что высота была приличная. Вполне реально закончить жизнь именно в этой точке. Наташа Мельникова не закончила, и, можно сказать, легко отделалась, хотя если в этом уравнении с одной стороны — порванные колготки, а с другой — сломанные ноги, то не особо и легко. И как я понимаю, переломами все не ограничилось. Впоследствии, до самого окончания школы, я помню Наташу Мельникову набегами. Она то появлялась на уроках, то надолго исчезала. Я был в таком возрасте, когда не особо озадачиваешься ближним, если это не твой закадычный друг, а всего-навсего девчонка, к тому же с приветом. И только потом я понял, что «с приветом» — это не совсем метафора, применительно к Наташе Мельниковой. Что-то в ней надломилось. Либо в тот вечер, когда она сиганула в окно, либо это случилось раньше. Ее ритм сбился, и очень серьезно. Я не знаю, как сложилась потом судьба Наташи. Но иллюзий не питаю. В те времена, когда мы учились, не было такого понятия: школьный психолог. Вообще никаких психологов вокруг. Только мы, наедине со своими проблемами.

Теперь голову вскинул мужчина, перестав накручивать связку ключей, как спасительные четки. Его звали Сергей Мещеряков, и это имя ему тоже удивительно шло, если такое вообще можно применить к мужику. В отличие от жены, в глаза он не смотрел, а смотрел на галстук собеседника.

— Я не готов парня в психи записывать. В школе у всех проблемы. Меня вообще на второй год хотели оставить, и ничего, прорвался. И не горюю особо. И прямо об этом говорю, хоть Вика и не одобряет. И лучше так, чем мутузить пацана и комплексы плодить. Нормальный пацан, на мой взгляд, в дзюдо ходит. Одна только проблема с этими ночными бзиками…

Он предостерегающе поднял руку. Сказал:

— Никто никого никуда не записывает. Особенно в психи. Я просто пытаюсь вам сказать, что сбой ритмов у взрослого и у подростка — это далеко не одно и то же. Часто у взрослых ситуация нормализуется сама собой, благодаря внешним факторам. Как я уже говорил, это может быть обычный переезд. Причем не такой кардинальный, как переезд из города в глухую деревню или наоборот. Это может быть просто смена территории, смена одного города на другой. Города — как люди. У каждого тоже свой ритм. И ритм этот — мощнее ритма человека. Так случается, что после переезда человек попадает в свою струю, и, как это принято говорить, встает на ноги. У подростков — не так. Само собой это не проходит никогда. Даже если результат не столь вопиющий, как прыжок из окна школы, этот сбой — он все равно сидит в нем, внутри, на протяжении всей жизни. И если вы прислушаетесь к себе, положив руку на сердце, внутри вас — тоже есть эти блоки, эти узлы, которые тянутся из детства, из юности. С подростками нужно держать ухо востро, и самое идеальное в вашей ситуации — начать с индивидуальных занятий. Все имеет причину. И проблемы вашего сына — тоже. Нужно эту причину найти.

Они молчали. Мужчина разглядывал ключи от машины, женщина — сумку. Парень — двор за окном. За все время он так и не полез в карман, или в свой рюкзак, который болтается у его ног, чтобы вытянуть телефон и проверить свежие новости в сети. Странный тип. В то время как на лице родителей муки сомнения, на лице сына — межзвездное пространство.

— Расскажите подробнее, как это все происходит? Эти ночные хождения?

Сергей Мещеряков непроизвольно покосился на жену. Та не дрогнула, не повела бровью, и смотрела на сумку еще довольно продолжительное время, а ее муж накручивал свои ключи чуть более лихорадочно, чем прежде, ожидая, видимо, от нее активных действий. Она и сама это понимала, потому как на мужа не косилась, а собиралась с мыслями. Потом подняла голову. Ее фразы продолжали оставаться безэмоциональными, ровными, как выглаженная простыня. И оставалось лишь догадываться, какие чувства внутри этой женщины.

— Началось давно. Игорь ходил в первый класс. Все здорово тогда перепугались. Потому что никто ничего не слышал ночью. Просыпаемся утром — Игорь лежит на полу, в прихожке, голова разбита, кровь на волосах, на полу. Засохла уже. Сколько он так лежал, до сих пор не представляю. И был ли он без сознания, или спал, мы не знаем до сих пор тоже. Суда по последующим случаям — скорее, спал. Но не факт. А тогда не до идей было вообще. Я сначала решила, что кто-то залез к нам в квартиру, Игорь проснулся, и грабитель напал на него. Мне просто ничего больше в голову не приходило, и я уже почти вызвала полицию. Хорошо, что все-таки не вызвала.

Она перевела дух. Никто в кабинете не посмел даже откашляться и нарушить тишину.

— Начали его тормошить, он почти сразу очнулся. Смотрит по сторонам, ничего понять не может, как и мы. Поехали в больницу. Скорую вызывать не стали, такси вызвали, а пока ждали, кровь отмыли. Потом уже в такси начали складывать мозаику. В общем, по всему выходило, что Игорь встал ночью в туалет, споткнулся в темноте, упал, ударился головой и потерял сознание. На этом и остановились. О том, что лежал он никак не по пути в туалет, а скорее по пути к входной двери, думать тогда не хотелось. Ну даже если бы хотелось и подумалось, многого мы бы из этих думок не выжали. В больнице тоже держались этой версии. Никто не задавал вопросов, никто не косился, как можно было предположить. Осмотрели голову, смазали ранку — она была мизерной, даже зашивать не пришлось, больше крови и испуга, чем вреда. На всякий случай сделали рентген. Сотрясения нет, все нормально, обычный ушиб. На этом все. Успокоились и забыли.

Теперь пауза длилась дольше. Впервые на лице Вероники Мещеряковой отразились какие-то маломальские эмоции — она хмурилась, глядя сосредоточенно на свою сумку. Ее муж также сосредоточенно теребил ключи. Игорь Мещеряков витал в нирване. Вероника перевела взгляд на сына, словно его вид (или вид его синяка) стимулировал ее память, и сказала:

— Игорь, не горбись. Сядь прямо.

Тот принял штоковую позу. Мать отвернулась. Игорь вновь расслабился.

— Потом ничего не происходило — несколько месяцев, кажется. А когда второй раз случилось, с первым никто и не связал. Это было по-другому, совсем не так. И потом уже больше не повторялось. В ту ночь я проснулась от голоса, и я опять подумала, что в доме посторонний. Потому что не узнала голос, у нас в семье такого голоса не было. Но только я не успела запаниковать, потому что поняла, что голос читает стихи. Так что явно не грабитель тут резвится. Я пошла на голос, посмотреть, что происходит. Голос шел из комнаты Игоря. Сам Игорь стоял лицом к стене, впритык почти, с закрытыми глазами, и бубнил эти свои стихи. Я хотела его позвать, но испугалась. Я вспомнила о лунатиках, о том, что их нужно будить как-то по-особому, как-то правильно, иначе случится беда. Я вообще об этом ничего не знала. Не знала, что делать, просто стояла и смотрела на него, а он бубнил и бубнил, а потом резко перестал, пошел и лег спать.

Она пожала плечами, что скорее напоминало судорогу.

— Что за стихи были? — спросил он. — Вы узнали их?

— Стихи… Это просто так говорится — стихи. Не было это стихами, я даже не знаю, как описать. — Она чуть подумала и тряхнула головой. — В детстве был такой мульт «Тайна третьей планеты». Знаете?

Он кивнул. Он знал.

— Так вот. Там в одном месте компьютер начинает говорить: «Планета Шелезяка. Воды нет. Растительности нет. Населена роботами».

Он вновь кивнул. Он помнил.

— Это было примерно то же самое. Чужой голос, как у робота. И эти фразы, которые не имели смысла. Вроде «растительности нет, воды нет, воздуха нет, ничего нет, кругом пустота». И так далее, и все заново по кругу. Я не знаю, что это было. А Игорь, разумеется, не помнит.

Вероника Мещерякова расстегнула молнию на сумочке, заглянула внутрь, вновь застегнула. Совершенно ненужные действия как индикатор нервозности. По ходу рассказа в ней все больше и больше просыпались эмоции, и такой она нравилась куда больше.

— В любом случае, таких поэтических ночей больше никогда не было. Все другие случаи — по аналогии с первым. Следующий произошел уже очень скоро. Проснулись ночью от шума. Я встала, уже понимая, где искать источник и куда бежать. Игорь лежал в своей комнате, на полу. На сей раз без крови. Но приложился сильно, с утра синяк был, примерно как сейчас. — Она посмотрела на сына, словно сравнивая его теперешнего и тогдашнего. — Игорь, не сутулься.

Тот окаменел. Через секунду опять расслабился. Видимо, это у них игра. Ритуал — суррогат воспитания.

— Растормошили, как могли, начали расспрашивать, пока свежо. Говорит: ничего не помню. Сон страшный приснился — помнит. От кого-то убегал во сне — помнит. Больше — ничего, до того момента, как очнулся на полу. Ну что, уложили на диван дальше спать. Не обсуждали этот случай тогда, избегали. Но уже понятно было — беда. Через какое-то время — новый инцидент. Потом еще. И еще. Пытались дежурить ночью — без толку. Пока дежурим — все ок, спит. А каждую ночь не подежуришь, с утра на работу. И постоянно после таких пробуждений жалуется на кошмары. Которых, опять же, — не помнит. Мы предполагаем, что от этих кошмаров он и вскакивает. Но не просыпается, как обычные дети, а продолжает спать. Вскакивает, пытается убежать, тело не слушается, он падает на пол. Иногда ему удается пройти немного, как в тот первый раз — аж до прихожей. Но, как правило, все заканчивается падением в его же комнате. Мы постелили там двойной ковер, чтобы было мягче. Проблему это решило частично. Потому что, как я уже говорила, иногда ему удается сделать сколько-то шагов. И он может с налету врезаться в косяк, или в дверь, или в стену. Он может удариться обо что угодно.

— В школе вопросы возникают? — спросил он.

— Еще как. — Вероника невесело усмехнулась. — Мы говорим, что это от тренировок. Он ходит в дзюдо, уже несколько лет. Все привыкли. Игорь тоже так говорит, мы втроем условились. А в дзюдо в эти дни, наоборот, не ходит, потому что там уже не на что списать. Что еще остается? В поликлинику идти — не вариант. Запишут в психи. Это будет серьезнее порванных колготок, такого счастья мы не хотим ему. И не говорите о врачебной тайне, я на этот бред не поведусь. Узнают в поликлинике — узнают учителя. Узнают учителя — узнают все. Схема слишком отработана, чтобы в нашем случае было иначе. С другой стороны, сидеть ровно и ничего не делать тоже не вариант.

— Насколько я понял, такие случаи со временем стали чаще?

Вероника кивнула.

— Чаще. По нарастающей. Но трагедия даже не в этом. Игорь сам уже не ребенок. Ему не семь лет, когда можно проснуться, помазать зеленкой ушиб и через пять минут забыть. Он уже вполне взрослый, чтобы понимать весь ужас ситуации. И бояться ее. Или себя.

Он снова кивнул. Он понимал и это тоже.

— Не замечали у него подрагивания конечностей? Во время его приступов, либо отдельно? Что-то, что могло бы намекнуть на патологию? К примеру, часто лунатизм идет рука об руку с эпилепсией.

— Это я так только говорю, что врач в поликлинике не вариант. На самом деле, всех врачей мы обошли по два круга. Платно, в обход участковых врачей. Причину не называли. Но сдавали все анализы. И делали МРТ головного мозга. Если бы у него была эпилепсия, мы бы выявили. Но нет, совершенно здоровый ребенок. Причина может быть только психологической.

Он не был в этом столь уверен, как эта дама. При отсутствии самой причины обращения к медикам, анализы могут и не выявить глубокой проблемы, потому как элементарно неизвестно, где искать. Но вообще, их политика кажется здравой. Сначала они отсеяли то, что могло лежать на поверхности — эпилепсию, черепно-мозговые травмы, энурез, шизофрению, — наиболее распространенные причины детского сомнамбулизма. Затем решили попробовать с платным психологом — все-таки, если говорить о врачебной тайне, то в этом здании она самого высокого уровня. В противном случае, к ним перестанут ходить, и веселью конец.

— Он не выказывает агрессии по отношению к вам в такие ночи?

Мужчина удивленно вскинул глаза. На лице женщины не дрогнул ни один мускул. Ее выдержка была столь поразительной, что граничила с ненормальностью.

— Он не успевает выказать вообще ничего, — сказала она. — Он не совершает долгих прогулок по крышам. Это состояние, как я понимаю, длится от силы несколько секунд, потом он падает. Исключение — тот давний случай со стихами. Но таких больше нет. И я иногда думаю, что это было что-то иное.

Он кивнул, показывая, что все понимает и принимает. Потом сказал:

— Из того, что я услышал, могу предложить стандартную процедуру. Встречи три раза в неделю здесь, в кабинете. Пусть приходит, и мы будем беседовать. Цены на ресепшене, также есть на сайте.

— А что значит — беседовать? — поинтересовался Сергей Мещеряков, отец, муж и автовладелец. — О чем? И какой смысл?

Он был готов к этому вопросу. Этот вопрос звучал в девяти случаях из десяти.

— Начнем с того, что вы уже сами для себя определили: проблема сама не решится. При этом уповать на какие-то кардинальные меры, вроде электрошока, явно преждевременно. — Он демонстративно улыбнулся, показывая, что пошутил. Шутку не восприняли. Что в общем-то понятно. — Я ничего не имею против лекарств и медикаментозной составляющей. Но прежде, чем переходить к лекарствам, нужно все-таки понять причину сбоя в вашем сыне. Именно эту причину я планирую найти. И если причина эта имеет психологическую основу, то я ее найду, могу вас заверить. А после этого мы можем вновь встретиться и обсудить дальнейшие шаги. Если они потребуются. Иногда с виду гигантские проблемы громоздятся на пустяковом фундаменте. Два-три сеанса — и они разлетаются, как дым.

Он видел, как неуверенность продолжает занимать большую часть их мыслей. Он видел синхронность их внутренних сомнений — тот же ритм, но совместный, и он был уверен, что уже давно у этих двух не совпадали внутренние ритмы. Их достаток колебался в пределах средних показателей. Он — скорей всего ИП-шник, занимается монтажом — окон, дверей, каких-нибудь фонарей, гардин, тех же потолков. Или отделочник, специализируется на ремонтах. Кипучую деятельность главы семейства выдает его неусидчивая манера накручивать ключи. Она — может быть кем угодно, секретарь, бухгалтер, оператор. Только не продавец, слишком высокая самооценка. Принадлежит большинству женщин номинальных специальностей. Карьера, без сомнения, высвечивалась на первых порах — пока училась. Но потом рождение ребенка, три года декрета, как всегда, обезличили академические достижения. И нужно было начинать все заново, а не больно-то хочется, так что довольствуется средней должностью.

Ребенок, скорей всего, причина брака. И возраст соответствующий. Но самое главное — слишком контрастная пара. Этот явный контраст не очевиден в более юном возрасте, — возрасте шор и иллюзий, рассаднике самых тупых жизненных ошибок. А чем старше, тем явственней, но уже не свернуть. Чайлдфри из нее бы вышла замечательная, а яжемать — никудышная. Кроме как «сядь прямо», «вымой руки», «учись хорошо» в загашнике ничего и не наберется. «Выпей рыбий жир», возможно. Не потому, что тупая, а просто апатия. Слишком очевиден гнет ошибки. Он — простой, как свои ключи и брелок, она — с большими претензиями и нулевыми возможностями. Не будь у него квартиры по наследству от бабки или какой-нибудь двоюродной тетки, ряды абортесс пополнились бы. А у нее за душой не шиша, с предками ютится в однушке. И еще один мощный показатель: не подцепили вирус «материнского капитала». Хотя с закрытыми глазами очевидно: он был за второго ребенка, она — категорически против.

Ну, как-то притерлись, какие заусенцы могли — сточили, какие не могли — сточились заботами. Ребенок — всегда связующее звено, даже если его футболить туда-сюда от отца к матери. Он немного встал на ноги, взял тачку в кредит — с гордостью, и ключами бряцает, когда не лень, она же — как должное, с такой же хладнокровной миной. Научились со временем не думать «а как было бы». Она научилась, его-то как раз все устраивает. Узнай он о текущем раскладе, психолог потребуется уже ему. Быть может, периодически она оказывается в чьей-то постели вдали от супружеской. Не из-за скрытой мести, а исключительно от непонимания своего места в жизни, отсутствия четкой позиции. Такие адюльтеры носят сиюминутный характер, длительные шашни не для нее. Назавтра она не помнит имени своего случайного любовника, а если вдруг сталкивается, то на ее лице не дрогнет ни одна черта. И следует холодное «Добрый день» и ничего, что бы выдало ее вчерашний всплеск страсти. Он, вероятно, не думает о других женщинах. Из прозаических соображений: ему просто некогда.

И вот теперь проблема, которую не вычесть и не сточить. Хотя попытки были титанические. Сколько они задвигали ее, шесть лет? И задвигали опять же не потому, что тупые и ни черта не смыслят. Если и сохранилась в их ритмах синхронность, то называется она — «вписываемость». Такие люди, как эта пара, вне зависимости, простодыры они или с амбициями, привыкли делать так, как говорят по телеку. Или как делают соседи снизу (сверху, как правило, либо алкоголики, либо дрелевые фанаты). Или коллеги по работе. Разговоры с друзьями и знакомыми — кто что купил, и что еще прикупить осталось в этой жизни, что хочется, но пока не можется, что можется, но пока откладывается. Все разговоры — это список покупок, прошлых и предстоящих. На этом все, сходству крышка. У нее — свои телепередачи, у него — свои. У нее — одни образцы для подражания, у него — другие. Закрывание глаз на собственные желания — норма современного общества, и они ничуть не тянут на самобытную пару. Они и не смогут иначе. Потому как пропасть между «есть» и «как могло бы быть» становится все шире и все страшнее. И когда гремит гром, инстинктивное желание — «не обсуждать этот случай тогда». А лучше — никогда. Пусть само рассосется. Иначе придется копать и видеть.

До поры так и было. Не рассосалось, но задвигалось умело. Однако неудобные вопросы присутствовали все это время, и они копились, как ил. И однажды заполнили реку, превратив ее в топь. Кто-то начал подозревать, и вопросы стали совсем неудобные. Ювеналка не дремлет, особенно в последние годы правительственной распущенности и шизофрении. Если теперь выплывет, что сынок, мягко говоря, с приветом, статусу «вписываемости», мягко говоря, каюк. Истина про лунатизм разрушит все 13 лет самообмана — влегкую, одним движением. Потому что это карточный самообман, у него нет фундамента. Как всегда, как и во все времена, проблемы ребенка — это проблемы родителей. Предки — умственные сомнамбулы, дети — уже физические. Только им этого не скажешь. Не потому даже, что хлопнут дверью, а он потеряет клиентов (хотя это тоже причина, ибо в клинике строгие финансовые планы). Они просто не поймут, о чем он тут мелет. Мозг уже как консервная банка с постоянно-герметичным содержимым. Чтобы проникнуть внутрь, слов не достаточно, нужен нож и усилие.

Он разбирался в психологии людей. Детей — в особенности, это было его ремесло на протяжении уже прорвы лет. Он имел практику в единственном в их маленьком городке психотерапевтическом центре, куда проник, конечно же, сквозь смазанную блатом лазейку, но со временем себя оправдал. Через год работы он уже достиг того статуса, чтобы менять обстановку кабинета по своему усмотрению (выбив бабло с руководства). Он все продумал лично, без привлечения дизайнеров. Он сидел спиной к стене за столом, стоящим боком к окну. У противоположной стены — диван для групповых занятий. Или ознакомительных, как сейчас, и поэтому между ними — все пространство кабинета, чтобы народ чувствовал себя комфортно. Сбоку — кресло для индивидуальных занятий. За креслом, у боковой стены — стеллаж с игрушками, учитывающих разный возраст посетителей. Хотя, как правило, возраст его посетителей уже отстоял от игрушечного периода. На столе стоял комп Lenovo, на самом краю стола, со стороны посетителей, лежал Айфон. Айфон он использовал в качестве диктофона, перекидывая после сеансов аудиозаписи на комп и складируя их в отдельные файлы. По уставу клиники персонал был обязан носить белые халаты, и он носил. Но добавил от себя деталь — надевал халат поверх черной рубашки с ярко-желтым галстуком. Ну, он любил желтый цвет. Но не это главное. Яркое желтое пятно — магнит для взглядов. Подавляющее большинство посетителей пялилось на его галстук в обход глаз, и это позволяло ему спокойно наблюдать за пациентами.

Но были и исключения. Вероника Мещерякова, кажется, даже не замечала его галстука. А ее муж — напротив, только на галстук и косился.

Он разбирался в психологии. Но он не знал двух вещей. Его оценка этих людей справедлива максимум на 10% — впервые за всю практику он выдал такую большую погрешность. Второе: он только что подвел сам себя к порогу двери. Несуществующей двери, образной. И за этой дверью явно не метафорический персонаж в черном балахоне позвякивал явно не метафорической косой.

Он сказал:

— Главный вопрос в том, как ко всему этому относится сам Игорь.

Он разглядывал пацана. Тот разглядывал окно с видом гопника. Точнее, картину за окном. Окно первого этажа выходило во внутренний двор, там располагалась детская площадка, сейчас почти пустующая. Отрешенность завсегдатая иных миров не сходила с лица, хотя фингал здорово портил безмятежность. Ну и рожа у тебя, Игорек. Если он шандарахнулся плашмя с высоты своего роста — то, как и Наташа Мельникова, легко отделался. Мог бы сломать нос. Или выбить зубы. Вполне соизмеримая награда для такого падения. В любом случае все это — до поры, до времени. Пока у парня явно удача, но удача — это не брачный партнер, уйдет — и не оглянется. Двойной ковер они ему постелили… Настанет день, и он ринется в ванну — прямо лбом о зеркало. Или же прямым ходом — в окно. По статистике, подобный исход в случае с детским лунатизмом составляет 25%.

— Игорь! — дернула того мать, чтобы не расслаблялся. — Соберись. Тебе вопрос задали. И не сутулься.

Парень мигнул и оторвался от окна. Штоковую позицию не принял, видимо, хватало энергии только на одну команду. Как и предполагалось, взгляд Игоря сосредоточился на желтом галстуке. Он вообще не похож на тех подростков, которые смотрят прямо и общаются со взрослыми на равных. Правый глаз выглядел зловещим. Натурально доктор Джекил и мистер Хайд в одном флаконе.

— Как насчет встреч, скажем, вторник-четверг-суббота?

— Норм! — вклинился отец, хотя того не звали, и вообще он тут лишний. Мог бы в машине посидеть. — У него среда-пятница тренировки, а так свободен, каникулы же.

— Я все-таки хотел бы Игоря услышать.

Сергей Мещеряков насупился и вцепился в ключи. Возможно, он с ними спит. И с женой, и с ключами. Но ключи кладет поближе. Игорь опустил взгляд и глухо буркнул:

— Можно.

Его апатичность — скорей всего, она просто временная. Сомнительно, что он всегда такой — в школу ходит, в спортивную секцию ходит. Такие не выживают. Он ведь тоже «вписывается», есть с кого брать пример. Самим собой этот парень был лет до шести, пока ходил в детский сад. Или и того меньше. В данный момент у него реакция на очередной инцидент, в котором он — главный фигурант, а также угроза для родителей. Ему ведь все известно о статусе «вписываемости», хотя бы на уровне интуиции. Так что теперь превалирует чувство вины и беспомощности, как следствие — апатия.

Он не знал, что своим коротким, неброским словом Игорь открыл для него дверь, за которым его поджидало основное подведение итогов. И он, не думая, переступил порог.

— Отлично. Вы на каком этаже живете?

Секундная заминка. Все-таки ему удалось озадачить Веронику Мещерякову, выглядящую и держащую себя пуленепробиваемо.

— Седьмом…

— Кондиционеры имеются?

— Да… Три. В каждой комнате. У нас две комнаты, плюс кухня.

— Окна пластиковые?

Вновь секундная заминка.

— Пластиковые.

— Балкон тоже застеклен?

— Тоже застеклен. Это что-то значит? Думаете, микробы от кондеров?

— Этот вариант тоже нельзя исключать. Но в данном случае я сильно сомневаюсь, что это микробы от кондеров. Речь не об этом. Самое первое, что вам нужно сделать: окна закрыть. Все без исключения. Купите ручки с замком, либо детскую блокировку, либо просто открутите ручки, они легко вынимаются и вставляются. Ключи от ручек, или сами ручки — спрятать. Игорю не говорить — где. Проветривайте квартиру только в своем присутствии, и ключи от ручек доставайте так, чтобы он не увидел, где вы их храните. Второе: если нет дверного замка, который изнутри закрывается на ключ, — врежьте.

— Он есть, но мы не пользуемся, — сказал Сергей.

— Теперь пользуйтесь. На ночь закрывайте на ключ, ключ прячьте. Третье. Сделайте какой-нибудь сигнал. Вроде колокольчика на веревочке. Так у вас появится шанс успеть к Игорю до падения. Хоть вы и говорите, что такое состояние длится всего несколько секунд, — тем не менее. Ведь до прихожей он однажды дошел, стало быть, не всегда несколько секунд. Перед сном запрещены триллеры, компьютерные игры, вообще все то, что возбуждает. Книги, легкая музыка. Либо старые советские фильмы, не современные. Американская классика тоже сгодится.

Они пялились на него. Теперь оба на него, не на галстук. Все сомнения вдруг вытеснились испугом. Вдруг стало доходить, что шутки кончились. Да и не шутил никто, давно уже, несколько лет как кончились, и чего ждали, — непонятно. Сейчас они начинают осознавать, насколько все серьезно.

Ну, а чтобы не забыли это чувство, выйдя из кабинета, он решил поднажать.

— И еще одно. Я не хочу вас пугать, но это не мои домыслы, это все-таки статистика. Я бы советовал вам не входить в комнату Игоря в такие ночи поодиночке. Входите вместе. На всякий случай.

— Чет, по-моему, перегиб, — заметил Сергей Мещеряков, нахмурившись.

— Совсем нет. Были случаи, когда лунатики проявляли агрессию к близким людям. Были случаи, когда доходило до преступлений. Редко, но были. Исключать ничего нельзя. По крайней мере на первых порах.

— Ничего такого не было, — продолжал гнуть Сергей. Он посмотрел на жену, ища ее поддержки. Та молча смотрела на свою сумочку.

— Вы не понимаете. — Он дружелюбно улыбнулся. — Сейчас все изменилось.

— С чего вдруг? — кипятился Сергей Мещеряков. — Что такого изменилось?

— Мы начали говорить об этом, — спокойно произнесла его жена, не поднимая глаз. — Открыто.

Он вновь улыбнулся.

— Я рад, что вы понимаете. Мои рекомендации — это всего лишь рекомендации. Я пока не знаю ни вас, ни вашего сына, и не хочу никого задеть. Я говорю с точки зрения опыта. — Он протянул руку, взял телефон и отключил аудиозапись. — Итак, начнем завтра. Время приема уточните, пожалуйста, на ресепшене. На этом пока все. Всего доброго.

Родители поднялись синхронно, парень — с небольшой задержкой, словно ждал команды. Несмотря на джекилхайдовский вид и все ужастики, которые прозвучали тут в кабинете, с виду он обычный парень. Налицо все признаки социализации. Ходит в школу, в спортивную секцию. Не зная, для чего, просто так сказали, вот и ходит. Друзей особо нет. Родители — тоже далеко не друзья. Есть аккаунты в соцсетях. Не самостоятелен. Не умеет принимать решения, разве что под прессом. Но это не взвешенное решение, а то, что легче всего. Один пункт идет вразрез: не теребит смартфон, как отец свои автоключи. Возможно, ниточка. Или же просто депрессия с утра, как реакция на все произошедшее. Сюда ведь он тоже не по своей воле пришел. Сказали — он и пошел. Такие дети.

Перед тем, как закрылась дверь, парень, похожий на гопника, но не являющийся оным, обернулся и коротко стрельнул в его сторону недружелюбным подбитым глазом. А вот другая половина лица казалась все такой же безмятежной. Он словно продолжал сидеть на диване, таращиться в окно и витать в мирах Амбера. Ладно, кто бы ты ни был, Джекил, или Хайд, или чертилка какая. Если твои предки не исчезнут сейчас с концами, посчитав, что все это — чересчур для их психики, постараемся вытащить твоих демонов на поверхность.

Потом дверь за ними закрылась. Одновременно дверь в комнату, где Петрова ждала смерть, захлопнулась окончательно тоже.

Глава 2. На улице — 1.

Очутившись в коридоре, Сергей Мещеряков изучил визитку, которую психолог вручил им в самом начале встречи. Потом хмыкнул, взглянул на жену.

— Вика!

Она обернулась. Он развернул визитку к ней лицевой стороной, загадочно ухмыляясь.

— Виктор Петрович Петров, — прокомментировал он, понизив голос — на тот случай, если Виктор Петрович Петров прильнул к двери изнутри и подслушивает. — Его батя был Петя Петров.

— Главное, что он сам не Петя Петров, — парировала Вероника. — И это сейчас самый актуальный вопрос.

— Да ладно, я просто разрядить, — обиделся Сергей, что шутку не оценили. Игорь, правда, оценил, но не подал вида. Ему вообще нравились шутки отца. Они были трехкопеечными и без выкрутасов. Маме — непонятно, нравились или нет, но она часто эти шутки троллила. Порой весьма тонко, так что отец терялся. Мама в этом плане имела куда более изощренные мозги. Как вот десятью минутами ранее, когда Петров разглагольствовал о ритмах и теориях. Отец явно «повелся», а мама вмиг раскусила эти танцы с бубном. Впрочем, Игорь надеялся, что психолог этот знает гораздо больше, чем выдал на первой встрече. У него создалось такое впечатление. В Петрове виделся потенциал. А еще Игорю показалось, что Петров — не докапывальщик. Поэтому он согласился на эти сеансы. Хотя, можно подумать, у него был какой-то выбор.

Обиды отца на мать были столь же грошовыми и длились пару секунд, после чего он все забывал. Родители пошли на ресепшен, оформлять бумаги и вносить соответствующую плату — Игорь в финансово-деловых вопросах не участвовал. Он стянул бахилы и встал сбоку от входной стеклянной двери. Солнце снаружи лилось неистово, внутри холодили кондеры. Игорь любил лето, любил солнце. Солнце и жара ассоциировались с относительной свободой и счастьем, что бы ни значили эти слова на самом деле.

Мимо прошли женщина и девочка, чуть младше него, держась за руки. Игорь не смотрел на них, он вообще избегал смотреть на кого бы то ни было, но с некоторых пор его «боковые» чувства приобрели феноменальную силу. Он видел все вокруг, замечал каждую деталь, глядя в одну точку — в окно, или в пол, или на свои руки, или под ноги, — он на самом деле контролировал все 360 градусов вокруг себя. Он слышал и впитывал каждое слово, выглядя спящим с открытым ртом. Он ловил кожей взгляды, чувствовал по изменению воздуха близкое движение — в его сторону или от него; он предугадывал каждый шаг. Он не смотрел на проходящих мимо маму с дочкой, но он точно знал, что те пялятся. Что ж, это понятно, сегодня он — гвоздь программы. Успокаивало лишь то, что он знал и другое: смотрят — не на него. Смотрят — на фингал. Его самого не видят за фингалом, не видят Игоря Мещерякова. И хоть взгляды коробили, будь его воля, он наносил бы себе фингалы по утрам специальной краской. Потому что во всех других случаях взгляды в его сторону не предвещали ничего хорошего. Вернее, в 99% других случаев. Потому как что-то случилось однажды. И не только то, что он начал ходить во сне.

Они вышли из клиники и двинулись к стоянке, где их ждал синий Хендай I10. Расстояние преодолевали молча, как партизаны в тылу. Игоря всегда прикалывало, как они идут втроем, когда втроем. Отец шел впереди, как гусак, он всегда торопился и ничего не успевал. Мама демонстративно сохраняла хладнокровие и отказывалась подстраиваться под его ритм, поэтому телепалась сзади. Игорь же, в стремлении угодить обоим, болтался в промежутке, то ускоряясь, то сбавляя темп.

В машине отец спросил:

— Ну что ты думаешь?

— Про сына Петра? — уточнила мама.

— Ну…

— Он — молодец, — сказала она равнодушно. — Начал давать советы только после того, как раскрутил нас на сеансы. А пока не раскрутил, давал лекцию про ритмы, которая нам очень поможет в жизни.

— Так-то да… — Отец обескураженно положил руки на руль и взглянул сквозь ветровое стекло. — Думаешь, фигня все? Развод очередной?

— Вряд ли развод, — сказала мама. — Его хвалят. В интернете у него рейтинг 4,9 из пяти. Может, конечно, сам накрутил себе… Но его знают люди. На работе одна сотрудница к нему дочку свою водила, он ее от энуреза вылечил.

— Понятно…

Игорь, слушая разговор, открыл боковое окно. В машине имелся кондер, но тот на днях крякнул, а у отца пока не было времени сгонять в мастерскую. Как назло, сегодня с утра жара усилилась.

— Слушай, я так и не понял последнюю фишку, — сказал отец. — Что значит — все изменилось, потому что начали об этом говорить?

— Всего лишь очередная теория, — отозвалась мама. — Феномен Баадера какого-то там, если я правильно помню. Суть в том, что если начинаешь говорить о том, чего нет, то это потом начинает случаться. Не обязательно с тобой, может, с соседом, или в газете прочтешь. Но где-то случится.

— Так он и начал об этом говорить! Петров! О лунатиках-преступниках. Получается, это он будет виноват, если что?

— Да, Сергей, — ровно и без эмоций ответила мама. — Он будет виноват, если что.

Отец покосился на нее и промолчал. Игорь стиснул зубы, чтобы не улыбнуться. Что ж, мамин юмор ему тоже нравился, хоть он и был своеобразный. Ему часто казалось, что достойно оценить этот юмор может только он сам. Он взглянул на зеркальце и внезапно наткнулся на мамин спокойный взгляд.

— Игорь, прикрой окно. Сейчас поедем, тебя может продуть. Надо оно тебе?

— Да ладно, брось ты! — Отец завел двигатель. — Жарень такая, какой продуть. — Однако Игорь уже послушно нажал на кнопку автоматического управления.

— Именно поэтому, — сказала мама. — Он потный, и сквозняк. Кондер лучше наладь.

— Налажу. Руки не доходят.

— Надо продуктов купить, — напомнила мама. — Впереди на углу Пятерочка, давай туда.

Отец послушно двинул машину.

Игорь любил пассивную езду. Если уж продолжать говорить о ритмах, то пассивность — это как раз его частота; всегда была. Ну, по крайней мере, насколько он помнил. А помнил он не сказать, чтобы особо много. Вернее: мало чему из того, что он помнил, он мог доверять. И в ложную память и в эффект Манделы он не верил. Это просто корректировка. Кто-то корректировал его память. Кто-то корректировал память всех.

Он любил пассивное наблюдение. Если бы ему предложили стать частью матрицы — лежать себе в барокамере, подключенной к мировому компу, — он бы счел, что он достиг дверей рая. Ранее — он знал! — люди, подобные ему, мечтали оказаться на необитаемом острове. Вдали от людей. Вдали от докапывальщиков. Либо, наиболее продвинутные, — пионерами на вновь открытой планете. Для современного человека все это — кислые способы, однако в прошлом люди ничего не знали о компьютерах и о клиповом мышлении, и одиночество в их случае решало большинство проблем. Сейчас же необитаемые острова и планеты не подойдут. От своих клиповых мозгов не убежишь. Только матрица. Такие дела.

Во время семейных поездок наслаждение Игоря было устойчиво-прерывистым, как азбука Морзе. Не ритмичным ни с какой стороны. Если у него был выбор — ехать или сидеть дома, — он однозначно тянул руку за «дом». Семейные поездки подразумевали, что их в салоне будет трое. Замкнутость пространства создавала все условия для докапывания, и мама разворачивала интенсивную деятельность. Она была докапывальщицей, она стала докапывальщицей с некоторых пор, и тут уж ничего не поделать. Машину она не водила, хотя права у нее имелись, просто не хотела. Так, круги иногда нарезала вокруг квартала, чтобы совсем не потерять навыки. Так что мама сидела на пассажирском сиденье и раскрывала ему, Игорю, всю философию про будущее. Его, Игоря, будущее.

Иногда ему казалось, что он уже в матрице. Иначе как объяснить тот факт, что он по жизни спотыкается только о тех людей, кто озабочен его будущим. Речь о взрослых, ровесники не в счет. Есть исключение — дядя Радик, папин друг, которому плевать на его будущее, а также на будущее всего человечества и Вселенной в целом, если у него самого сохранится курево и карты. Все остальные — они были очень обеспокоены. Большинство учителей, если не все. Тренер по дзюдо. Друзья родителей. Сами родители. Случайные прохожие — таки да, были такие случаи, и далеко не один. Что-то там присутствовало, в будущем, о чем нельзя сказать прямо, только окольно, намеками, отговорками и страшилками. Думай о будущем, Игорь, говорили они. Ну какого рожна ты опять филонишь от тренировок, это же для твоего будущего, говорили они. Игорь, опять четверть с тройками закончил, совсем о будущем не думаешь, говорили они. Игорь, ты опять витаешь в облаках, соберись, подумай о своем будущем, говорили они. Что это, если не компьютерная программа? Живые люди не могут так себя вести. Живые люди анализируют происходящее и себя самих. Живые люди меняются согласно реалиям. Если они понимают бессмысленность и бесперспективность долбежки про будущее, они перестают заниматься долбежкой про будущее. А принимаются заниматься другими долбежками. Про прошлое, например. Как-то так.

Вдвоем с отцом ехать было прикольнее. Раньше батя часто брал Игоря с собой по делам — просто так, за компанию. Отец занимался установкой пластиковых окон (в этом Петров угодил точно в цель). У него имелось собственное, давно сформированное ИП, и лично он, конечно, монтаж не производил, на то были штатные работники. Но замеры снимать он всегда ездил лично.

— Первое впечатление, Игорюнь, — объяснял он. — Есть первое впечатление по телефону, и первое впечатление от личной встречи. Они все решают. Снимать замеры — это бесплатная услуга на рынке, и клиент может позвать десять таких кентов, как я. И нужно оказаться лучшим кентом среди всех остальных кентов, чтобы тот перезвонил и заказал. Так что я никому не доверяю ездить к клиентосам на первую встречу. И трубки сам снимаю.

Иногда отец молчал всю дорогу, и Игоря это, конечно же, не напрягало, — напротив. Он погружался в пейзажи, проплывающие мимо. И хотя это был родной городок, где давно можно гулять с закрытыми глазами, настолько все было знакомым, Игорю все равно нравилось смотреть. Картины за стеклом успокаивали его клиповый мозг. Они текли — величаво и размеренно. И конечно же, стекло было опущено до упора. Никаких простуд. Мамы рядом нет. Будущее — под угрозой.

Он ловил лицом встречные токи воздуха. Ловил запахи — иногда приятные, но по большей части — нет. Ловил нити своих мыслей, которых у него было на сотню калейдоскопов. Думать он любил примерно так же, как читать. Даже во сне он думал. Часто он ловил себя на том, что просыпается и продолжает анализировать какую-то проблему, которую начал разбирать во сне. Иногда ему казалось, что он перестает понимать, где сон, а где явь, все сливается в сплошную стену дождя. Немудрено, что он с приветом, и бродит по ночам, как бабайка, попутно долбясь о пол и стены.

Отец был докапывальщиком более низкого порядка, чем мама. А в отсутствие поблизости мамы вообще забывал о своих функциях, и начинал вести себя как живой человек, каким-то образом улизнувший из матрицы. Больше всего отец любил рассказывать истории. Ему было в кого — бабушка Игоря была знатной рассказчицей. Была… Сейчас ее нет уже, как и деда, но она жива — такая вот матрица. Потому как живы ее истории, которые она рассказывала Игорьку, а значит — жива какая-то ее часть.

Но и отец не терял лица. Оказался достойным продолжателем рода. Дома Игорь с отцом почти не общались: тот убегал чуть свет, возвращался поздно. Обычно, за исключением выходных и каникул, посидеть допоздна Игорю выпадало редко — мама блюла. Так что отца он почти и не видел. В редкий выходной отец тупо залипал на смартфон. Его не дергала даже мама, не говоря об Игоре. Все прекрасно понимали, что отец вымотался. Ему нужно отдохнуть.

Общение приходилось как раз на салон автомобиля. Истории отца Игоря завораживали, порой почти так же, как истории бабушки. Они были… ненавязчивыми. В них отсутствовало докапывание в любой его форме, истории отца не требовали от Игоря вообще никакой реакции, как подчас требуют истории, рассказанные каким-нибудь словоохотливым пнем. Как-то: смеяться в нужном месте, качать головой в нужном месте, восхищаться в нужном месте, поддакивать в нужном месте, чувствуя на себе взгляды словоохотливого пня, взывающие к твоей реакции. Истории отца ничего не требовали. Они… струились.

— Прикинь, Игорюня, я в семь лет стал знаменитым, хоть мне и не поверил никто. Да я и сам сейчас не верю. Хех. Мы тогда в Москву двинули, я и мать с отцом. Так, урывками помню. Ну побродили по центру, помню. Даже не саму Красную Площадь, а подход к ней. ЦУМ помню, потому что там предки долго рылись, а я чуть не уснул. Метро помню. Потом поехали куда-то. Куда — не помню, куда-нибудь на периферию. Вылезли из метро, увидели киоск с мороженым, решили мороженого схавать. Там два мужика крайними были в очереди, ну мы заняли за ними, стоим. Одного мужика вообще не помню, а второго — да. Даже не его самого, а усы его помню. Усы мне понравились, я подумал, что прикольные. На самом деле, фиг знает, усы как усы, просто я шкет тогда был…

Мужик увидел, что я на него пялюсь, подмигнул и «козу» показал. Ну и я начал чего-то к нему цепляться, заигрывать с ним. И, помню, друган его подключился, мы поприкалывались, потом они с родителями разговорились, пока очередь ждали. А потом какая-то тетка подошла со стороны. Я так и не знаю до сих пор, с ними она была, или просто тетка с улицы, и попросила разрешить ей нас сфоткать. Я тогда даже не задался вопросом — а на фига нас фоткать? Я почему-то подумал, что эта тетка с нами в поезде в Москву ехала, а теперь случайно встретила и решила сфоткать нас. Прикинь! В Москве типа случайно встретила!

Ну в общем сфоткала она нас, а потом мы мороженку купили и разбежались. А через несколько месяцев бабушка притащила домой «Комсомольскую правду» и ткнула мне в нос первую страницу. И я сразу же вспомнил усатого, это тех двух мужиков тетка фоткала, не нас совсем, нас там и не было на снимке. Но кое-что было, в этом и весь прикол! Рука моя. Рука попала в кадр, я свою руку сразу же узнал. Рука попала, а весь остальной я — нет. Я даже помню разревелся. И как доказать пацанам, что это я и есть, у меня на руке ни шрамов, ни часов, ни браслета, ни фига? А доказывать было чего. Потому как те два мужика в очереди — это Толя Соловьев и Саня Баландин, космонавты. А их фото сделали как раз перед тем, как они отправились на станцию «Мир» в 1990 году.

— А где сейчас эта газета? — спрашивал Игорь.

Отец обреченно махал рукой.

— Сгорела через пять лет. В соседнем подъезде у дяди Вовы пожар был. И на нас перекинулось. Как раз на родительскую комнату, где та вырезка из газеты лежала. Там тоже все сгорело. Вообще, подозрительный пожар был, я тебе не рассказывал разве? — И тут же, без перехода, начинала струиться новая история.

Особая, почтительная область была посвящена деревенскому фольклору. Прабабушка Игоря жила в деревне в 30 км от города, и отец с дедом и бабушкой часто там зависали, особенно летом. Добирались на дедовском Урале с люлькой, этот мотик застиг и сам Игорь. Только во времена Игоря Урал уже подрастерял свою мощь и все больше пылился в металлическом гараже за домом. Но пару раз, когда дед выкатывал мотоцикл, чтобы дать, по его выражению, просраться, Игорь получил свою порцию кайфа. Воспоминания об этих поездках он берег пуще, чем собственную жизнь. Потому что в этих воспоминаниях сохранялась жизнь чужая, жизнь деда. Пока жива память, дед тоже жив.

Тем более, Игорь уже давно удостоверился, что в его памяти кто-то бесцеремонно копается и вырезает куски. Все, что он мог, — вцепиться в самые ключевые воспоминания, чтобы самому не превратиться в Летучий Голландец.

— Прикинь, Игорюня, если бы мы на час позже выехали в тот вечер… По-любому Чужак бы нас поджидал где-нибудь на дороге. Я вообще не знаю, чего тогда предки копошились так долго, мы после 10 вечера только стартовали. Или отца на работу попросили выйти в выхи, и он только вечером вернулся, не помню уже. В общем, к деревне подъезжали, когда темень вокруг. Сейчас там вдоль дороги фонари, все чин-чинарем. Ну ты сам видел. А тогда… Хех. Топор можно было на темноту повесить, он бы и висел. Если вот так остановиться на дороге, да фару у мотика погасить, да на 10 шагов отойти — назад уже дорогу не найдешь. Кранты по-любому. Заплутаешь в темноте и в яму навернешься.

Мне, пацану, конечно, в кайф было в темноте ехать. Впереди только свет от фары, вокруг — темнота, я в люльке сижу, ощущения — как в космосе. Я как раз об этом подумал и башку задрал, чтобы на звезды посмотреть, в деревне они яркие, не такие, как в городе. Ну и увидел Чужака, как он падал. А потом и предки увидели, потому что света резко добавилось, как будто фонари включили. Только фонарей там не было, я уже говорил. Он над нами пролетел как раз. Мы о Чужаке тогда не думали. Вообще решили, что самолет падает, потому что он горел, этот объект в небе. Или нам казалось, что горел. Такая светящаяся блямба, как будто солнце падает. Свалился где-то в лесу, с той стороны деревни. Нам по первой показалось, что прямо в деревню и упал, мы издалека не поняли. Мать причитать начала. Типа, не дай Бог, на чей-то дом сверзился. Хотя если бы это был самолет, и он упал бы на деревню, там одним бы домом не обошлось. Еще я тогда о метеорите подумал, но решил промолчать, потому как мать охала, а батя губы закусил и тоже нервничал. Я уже сам им поверил, и когда мы к деревне подъезжали, я думал, там горящие руины будут. А еще подумал — пацан, фигли! — что фигово все это, потому как жрать охота, а если деревню разбомбили, то где пожрать?

Подъехали — деревня как деревня. Мужики, кто как раз курил в этот момент, или в тубзик шел, или просто во двор вышел, тоже видели хреновину в небе. Улетела в лес, там и упала. Взрослые выпили, обсудили, и решили, что не самолет это ни фига, а точно метеорит. Я с пацанами скорешился, и мы договорились завтра идти этот метеорит искать. А через два часа, когда все уже спать завалились, собаки завыли.

Псы в деревне лают — привычное дело, никто уже не обращает внимания. Сам, наверное, помнишь. Одна загавкает, и все за ней. Но в ту ночь никто не гавкал. Выли, как припадочные. Никогда не слышал, чтобы они так выли. Даже я проснулся, хотя вымотался, смотрю — а родители не спят. Сидят и вслушиваются. Я особо не испугался и снова заснул. А еще через час кто-то в двери долбиться начал. Не в смысле — в нашу, а во все двери. Утром уже выяснили, что в каждый дом этот Чужак долбился. Только никто ему не открыл. И мы не открыли. Ну его нафиг. Я уже во второй раз проснулся и, когда батю с ружьем увидел, вот тогда уже испугался. И не спал больше. Так и шастал этот Чужак из дома в дом, долбился. Спрашивали «кто?» — молчит. А чего он скажет? Чужак — он и есть Чужак. По-любому он на этой горящей штуковине к нам долбанулся. Вышел из леса и к нам в деревню попал.

А наутро канул. И не приходил больше. И собаки не выли в другие ночи. Ты прикинь, Игорюня, и мы ведь с пацанами назавтра поперлись в лес, штуковину ту искать. Хотя все ночью и собак слышали, и долбежку того придурка. Только никто не решился предложить, типа, давайте не пойдем. Стремно было, что другие зачмырят. А я сейчас думаю — никто бы не зачмырил, все бы только обрадовались. Но мы все равно ничего не нашли. И не наткнулись ни на кого. Даже если чего там и упало — не было уже, мы все облазали. Может, назад улетело, фиг его знает.

Это были истории, не обязательно связанные с детством. Они могли родиться на пустом месте — вчера, сегодня, сейчас. Отец выходил вечером в магаз за пивом, а когда возвращался, то Игорь с мамой узнавали, что вот сейчас он столкнулся с челом, которого не видел уже больше 10 лет, и с которым однажды вышла прикольная история. Или он возвращался с работы, и Игорь с мамой узнавали, что только что отец стоял в пробке, и пока он стоял в пробке, он увидел, как на другой стороне улицы грабят инкассаторов. И на следующий день на Яндекс.новостях впрямь появлялась заметка об ограблении. И Игорь с мамой удивлялись даже не тому, что отец постоянно попадает в какие-то переделки, а тому, что в видеоновостях не показали крупным планом его машину и его самого, кукующего в пробке, — с его-то «попаданием» на сенсации.

Как-то раз отец с друзьями поехал на ночную рыбалку. Отец по натуре был рыбаком-одиночкой, и предпочитал рыбачить в деревне в однюху, даже Игоря с собой не брал. До поры до времени Игорь усматривал в этом некую тайну; повзрослев, скумекал, что батя просто хочет глотка одиночества. Поездки с дружками на рыбалку, да еще и с ночевкой (с пивом), были у него не особо в почете, он лучше пиво дома попьет. На крайняк — в сквере на скамейке, когда темно. Гопников отец не боялся, потому как за плечами — первый разряд по боксу и служба в Чечне во время второй чеченской. Из спорта отец оставил на память сбитые костяшки пальцев, из службы — крючковатый шрам на лбу от осколка.

Но периодически папа поддавался уговорам дяди Саши, его партнера по работе, пару раз компанию им составлял и Игорь. Дядя Саша всегда верховодил поездкой — он «знал место», где «клюет часто, как швейная машинка», и все больше «кашалоты, а не рыбы, зуб даю». А еще можно бухнуть. Они поехали компанией в несколько человек, каждый на своей машине. Дядя Саша ехал впереди, показывая дорогу, замыкал колонну отец Игоря. Стартовали в пятницу после работы, ничего удивительного, что отец был вымотан донельзя. А еще сумерки вокруг сгустились, незнакомая дорога, и, когда ехали через лес, GPS начал глючить, и отец его отключил. А через какое-то время немного отстал и сбился с пути.

— Я еще километров 10 был уверен, что правильно еду. Думал, сейчас нагоню их, и газу поддал. Хех. И умотал черт-те куда. Когда сообразил, остановился, снова навигатор включил и на телефоне карту. Короче, свернул я, помнил я эту развилку. Мне и показалось, что все направо свернули, а они походу прямо поехали. Я думал развернуться, а потом смотрю — мне проще еще немного вперед проехать, потому что моя дорога идет кругом и снова возвращается на ту прежнюю. Получалось, что я кругаля дам и вернусь на ту же дорогу, только километра за два раньше. Все равно получалось быстрее, чем разворачиваться, и я поехал.

Пока я не вырулил, куда надо, машин вообще не было. Ни сзади, ни спереди. Мне бы уже тогда на измену присесть, но я ни о чем таком не думал. Да и устал я, мне бы быстрее до места доехать, пива выпить и дрыхнуть. Когда я вернулся назад, где уже проезжал, я и увидел того мужика перед собой. И сразу как кольнуло: какая-то фигня, что-то не то. Пригляделся — а это моя тачка впереди пилит. Не похожая тачка, а реально моя тачка. Я ее фарами сзади четко высветил, и номера мои, и на бампере сзади вмятина — та, которую мама поставила. И водила один. Вот и ехал я эти 2 километра позади самого себя. И машин опять же других больше не было. Только мы двое. Ни сзади, ни навстречу — ни одной тачки.

Я-то понимал, что это я сам там впереди еду. И я понимал, что это бред, я переработал походу, и ну ее к хренам эту рыбалку, раз такие глюки мерещатся. Я бы развернулся и удрал, но меня смущало, что тачек больше нет, а еще не так уж поздно, чтобы их совсем не было. Как-то стремно было разворачиваться. А потом я увидел, как этот тип впереди поворачивает направо. Ну, там же, где я по ошибке повернул. Я, конечно, прямиком мимо этого поворота. И через сто метров на обочине — пацаны все с тачками, меня дожидаются.

Ну я не стал особо базарить, сказал, колесо проколол, запаску ставил. Они такие: а трубу чего не брал? А хрен знает, чего я трубу не брал — не было звонков. Ни одного. Хотя потом смотрю: пропущенных куча. Отмазался, типа в салоне оставил, пока колесо менял. Ну пацаны меня причмырили за это дело, что сам не отзвонился, не предупредил, они же волновались, где я пропал. Я и сам понимал, что стремная отмазка, но какую уж выдумал. Я повинился, сказал, что устал, не подумал, с меня пивасик, и все такое. Уже ночью, когда все по палаткам разошлись, и мы с Саней вдвоем остались, я ему рассказал все, как дело было. Понял, что все равно не засну, пока не расскажу. Да и нужно было кому-то рассказать, к тому же пива уже вдарили.

Я думал, он ржать будет с меня, а он как-то вылупился на меня, пока я рассказывал. И говорит: так была машина. Тот же Хендай, грит, как у меня, свернул с дороги, и они хотели уже ехать вдогонку, потому что решили, что это я был. А тут через секунду другой я подъезжаю. Так что никаких призраков, никаких глюков. Только пацаны не знали, что у тачки той и номера мои, и вмятина моя, и за рулем тоже я сам походу сидел. До сих пор не могу понять, что за хрень тогда была.

Короче говоря, даже если убрать всю мистику и тени на плетнях, отец умел приковать внимание.

Припарковались на стоянке у Пятерочки, в это время суток здесь хватало свободного места.

— Игорь, ты с нами? — спросила мама. — Или в машине посидишь?

— В машине, — буркнул он. Куда ему сейчас рисоваться со своим светофором в поллица? Плюс к этому, он ненавидел магазины-супермаркеты. Магазины-супермаркеты были одним из мест, где концентрируются докапывальщики. Те любили общественные места, как кот свой лоток, и бежали туда по любой, мелкой или вовсе надуманной, причине. Чтобы докопаться, не иначе. Стоит только задержаться у любого стеллажа, разглядывая полки с продуктами, тут же рядом формировался докапывальщик. И принимался совершать свои излюбленные дебильные ритуалы, напоминающие те же танцы с бубнами: заглядывать через плечо, нескромно наваливаясь сзади, теснить в сторону с истовым желанием подцепить какой-то жизненно важный в эту секунду продукт — сок там, или яйца, или хрень на палочке. Игорь в свое время проводил десятки экспериментов с этим, и сделал несколько выводов. Первый: докапывальщик всегда найдется, даже если свободного пространства в магазе — как территория Китая. Второй: если уж докапывальщик тебя выбрал, он не успокоится. Стоит тебе перейти к другим полкам, он вновь окажется рядом, со своими танцами. Третий: если же не задерживаться больше нигде, то докапывальщик теряет к тебе интерес, и либо ищет другого, застывшего у полок, о которого можно потереться и потолкать его. Либо спешит к кассе, если другого подходящего не находится. Потому как у кассы он гарантированно может потереться и потолкать кого-нибудь. Не обязательно собой. Тележкой может потолкать — еще круче эмоции.

Так что Игорь посидит лучше в машине. Оно ему надо?

Отец, открывая дверцу:

— Тебе купить чего?

— Арахис купи соленый? Большой пакетик.

— По-любому! — Он подмигнул, и они с мамой отчалили.

Игорь отжал стекло до упора и подставил лицо ветерку. Он был домосед, так-то, этот Игорь. Но монастыри его не привлекали, и запереть себя «в будущем» в четырех стенах он тоже не планировал. Он любил улицу. Самобытно, по-игоревски, но любил как-то. С другой стороны, что тут такого уникального, если бро любит гулять один? Не в компании, не в шайке, не в банде, а в самом что ни на есть одиноком одиночестве. Ничего особо самобытного, — так, предпочтения. Многие чуваки его возраста приходят из школы и до следующего утра носа не кажут, залипают на мониторы часами напролет. Он-то хоть гуляет.

Раньше он тусил во дворе возле дома время от времени. Было там, как правило, безлюдно и идеально для его философских ритмов. Алконавты, опять же, не собирались. Детская площадка во дворе, возведенная в мезозойский период, даже издали излучала опасность, как Припять. Так что не только дети, но даже алконавты суеверно крестились. А если бы нашлись не суеверные, шансов кирять во дворе у них все равно не было. Отец Игоря с соседями доступно бы объяснили алконавтам, куда надлежит следовать нормальным алконавтам, когда их посылают на русские три.

Предавать огню и мечу посыпанную ржавчиной площадку не торопились. Местные мамочки и детишки взяли за правило растекаться по соседним дворам. Туда, где с игровыми площадками обстояло бодрее. Или бодрее шли дела у управляющих компаний. Так что во дворе игорева дома особо никто не задерживался — шмыг в подъезд, шмыг из подъезда, и пока. Игорь был единственным исключением, чем весьма нервировал маму. Особенно своей странной расположенностью к площадке, где никто не играет. Площадка состояла из ржавых качелей весьма ненадежного вида, ржавой горки-убейся-нафиг, и за компанию ржавой же дугообразной лазалки. Такие повсеместно наводняли дворы в советские времена, и в их дворе она сохранилась. Игорь тащился от лазалки. Висел на ней, сидел на ней, ходил по ней и вокруг нее, иногда лупил по ней палкой — для форсу. Порой кто-то возникал, какой-нибудь соседский мальчишка, или просто бесхозный пацан, и некоторое время они тусили вместе. Потом расходились, и дальше дело не шло. Игорь не рвался завязать партнерство. Его случайные уличные товарищи — тоже. Современные будни.

Мама устраивала порционные головомойки по этому поводу.

— Не играй там, — говорила она. — Тысячу раз уже сказано, Игорь, ну когда ты повзрослеешь? Ржавое все, гнилое. Если на голову не рухнет, так поранишься и заразу занесешь. Оно тебе надо? Совсем о будущем не думаешь. Нормальные дети в соседний двор ходят, ходи туда.

Игорь не знал, что такого «нормального» в нормальных детях, чего нет у него самого. Предполагал, что это такие дети, которые уже позаботились о своем будущем, а вот он, Игорь, — все никак. Но наверняка он знал одно: детские площадки — они как магазины-супермаркеты. Это же разгуляй-поле для докапывальщиков. Игорь уже в детском саду уразумел закономерность: даже если на детской площадке царит идиллия, и все дети заняты своими делами — кто группами, кто поодиночке, — всенепременно найдется парочка кренделей, которые будут цепляться ко всем, толкаться, портить чужие игры, ставить подножки, отнимать чужие машинки, рушить чужие пирамидки, ломать чужие куклы, и так до бесконечности. И что самое удивительное: никогда Игорь не был свидетелем того, чтобы подобные личности концентрировались где-то в одном месте, в своем кругу, так сказать, в сообществе себе подобных. И докапывались бы друг до друга, становились бы этакими докапывальщиками до докапывальщиков. Пропорциональное распределение по местности сих неблагоприятных граждан навевало на мрачные думы и заставляло поверить в теории заговоров.

Так что Игорь продолжал зависать в одиночестве, а в ответ на выговоры мамы — кивал.

Потом он подрос, его кругозор расширился благодаря книгам, и он вступил в «разведывательный» период своей жизни. Его уже не удовлетворяло торчание на пятачке «пять на десять», ему хотелось большего. Игорь перешел к пешим прогулкам: сперва осторожно, вокруг квартала, но постепенно наращивая амплитуду, он познавал город, в котором жил. Он обнаружил, что под равномерный шаг мысли текут куда радостнее, стройнее; и вдруг выяснилось, что познает он не столько среду обитания — он познает себя самого. Погружаясь в мысли, чувства, воспоминания, Игорь приводил в порядок весь мыслехлам, который в его голове существовал, кажется, еще до того, как он родился.

Как и во всех прочих случаях, картину поганило лишь одно — вездесущие, неистребимые докапывальщики. Пару раз Игорь всерьез оглядывал себя в зеркале. Он пытался определить, что такого в его внешности, либо в его повадках — осанке, поступи, движениях, — что такого, что служит маячком? И докапывальщики всех стран и мастей спешат к нему. Это было загадкой. Но постепенно это перестало быть загадкой. Вот только разгадка мало успокаивала, она лишь прибавила новых головоломок, рангом выше.

А потом Игорь случайно попал в безвременье.

Ну, это только так говорится — безвременье. На самом деле ничего мистического или «нарнического». Он просто школу прогулял. Обычно в школу он выходил на час позже того, как на работу убегала мама. И на сколько-то часов позже отца, — он сам не знал, во сколько батя уматывал, в шесть, может быть, а то и в пять. Мама будила Игоря и отчаливала, дальше он справлялся сам. Ну, прямо скажем, он на всем готовом справлялся: завтрак был приготовлен, одежда выглажена и приготовлена, спортивная форма для физры — приготовлена, кимоно для секции дзюдо — приготовлено. Будущее — видимо, тоже приготовлено, но ему врут, чтобы он не расслаблялся и думал.

Однажды, совсем на пустом месте, собираясь в школу, Игорь вдруг остановился. Перестал собираться в школу. Что его торкнуло тогда, он сам не знал. Как-то внутри все упало, и навалилась дикая усталость, почти уныние. Он осознал, что задолбался: каждое утро — одно и то же. Этот ненавистный путь в ненавистную школу, после ненавистной школы — ненавистный путь в ненавистное дзюдо. Это казалось бесконечным, и Игорь присел на табурет в прихожей и призадумался.

А пришло ему на ум следующее: многие из его одноклассников периодически не появлялись на уроках. А потом, на следующий день — появлялись, говорили, что живот болел, и вопросов больше не возникало. Даже справку никто не спрашивал. Ну а какая справка, продристался — и за парту! Учителя в святой понос верили, остальные — нет. Причем даже Игорь, который не особо вникал в жизнь других, в понос не верил. Позже он понял, что и учителя в понос не верили, пофиг просто было.

А вот Игорь не болел. Ни поносом, ни золотухой, ни ОРЗ. Мама говорила, что он подхватил воспаление легких в три года, когда у них в районе авария случилась зимой, и они два дня сидели без отопления. А Игорь не сидел, разумеется, а играл на полу. Так что на Дэвида Данна в роли Брюса Уиллиса Игорь не тянул, неуязвимым он не был. Но потом, в четыре года — он опять же, не помнил, родители рассказывали, — его в деревне покусал пчелиный рой. И после этого к Игорю перестали цепляться мелкие болячки. Cегодня он полагал, что с удовольствием обменял бы свой лунатизм на грипп, с цикличностью каждые полгода. Лунатизм в какой-то степени оставался царем горы; быть может, это он, а не яд пчел в организме, отпугивал иные хвори.

Как бы там ни было, Игорь справедливо счел, что кичиться своим феноменальным физическим здоровьем негоже, а вот использовать этот дар — гоже. Иными словами, никому (ни сейчас, ни в будущем) не поплохеет, если у него вдруг «заболит живот». Он просто не в состоянии сегодня идти в школу, пропади оно все пропадом. Это называется «край».

Почему он вовсе не остался дома, а двинулся, как опечаленный, куда глаза глядят? И ведь рюкзак с учебниками прихватил, все чин по чину. Тогда он не задумывался об этом. Позже понял, что все дело в старых привычках и в привитом послушании. Даже прогуливая школу, он делал так, словно шел туда. Как будто перед собой оправдывался. Как будто давал себе самому шанс передумать и все-таки успеть на уроки. Но он не передумал. И двинулся вовсе не в школу, а через весь город к другому концу.

И случилось безвременье. Потому как уже через 15 минут школьники рассосались по школам. А вскоре последние трудяги рассосались по кабинетам и рабочим местам. Бездельники же и «самозанятые», что составляли авангард армии докапывальщиков, покуда не наводнили улицы в поисках жертв. Видимо, бездельничали или самозанимались. Дороги по-прежнему наводняли машины, на них безвременье не действовало, но Игоря и не интересовали дороги. Как и главные улицы. Не хватало еще отцу на глаза попасться, или друзьям родителей. Игорь перебирался кварталами, а в кварталах установилось изумительное затишье. Ни человечка, ни Маугли. Ни докапывальщиков.

Стояла весна во всем своем великолепии. Из дома Игорь вышел в курточке, но вскоре снял ее и кое-как запихнул в рюкзак. Он блуждал все то время, которое отводилось на школьные занятия, — впритык до обеда. Тоже самозанимался, можно сказать. Вечером вел себя, как примерный сын и ученик. Особо не отсвечивал, чтобы избежать вопросов. Вечером «учил уроки». Перед сном — почитал. А на следующий день, уже не думая ни о чем другом, повторил свой променад, только другим маршрутом. Теперь он не тратил время на сделки с совестью и прогулял школу, как будто всю жизнь только это и делал. Потому что то, что он осознал во время первой своей широкомасштабной прогулки, было важнее. Это было настолько важнее, что Игорь был готов рискнуть ради повторения всем.

Он познавал город, в котором жил. Он видел лица города, видел его потаенные уголки и секреты — то, о чем город помнит, но люди — нет. Он видел корявый камень на месте старого, снесенного памятника, а вечером в интернете нарыл, что это был памятник Дзержинскому. Видел заброшенные деревянные дома — они до сих пор стояли, пугая своей карикатурной, искривленной осанкой и зияющими пустотами-окнами. Видел граффити на стене, настоящее произведение искусства — Чеширский кот и Алиса. Видел балконы сталинок, увитые плющом, как в сказках Андерсена.

Он познавал себя. В этом безвременье он словно перерождался. Мысли перестали скакать с места на место, немного подивились происходящему, а потом вдруг потекли в ином русле, в ином направлении, плавно и мелодично, и внезапно стала формироваться философия. Игоря философия, она родилась изнутри него. Именно она определит все его будущее, о чем он, конечно, понятия не имел, но интуитивно чувствовал важность происходящих в нем процессов.

Игорь познавал мир. Два дня наедине с собой — без родителей, без учителей, без тренеров, без докапывальщиков — перевернули в нем все. Клиповое мышление вдруг исчезло — оно было чужеродным, оно было насажденным извне, и Игорь вспомнил себя. Что если бы этих дней было больше? Двадцать? Или две тысячи?

Он познавал суть общества, природу докапывальщиков. Потому что у него не будет двадцати дней. Мир вокруг него позаботится об этом. Докапывальщики позаботятся об этом. Они создают школы, дополнительные курсы, спортивные секции, они создают обязанности, они говорят о будущем. Они передают детей из рук в руки, как эстафетную палочку, их цель одна — не позволить ребенку остаться наедине с собой. Они втыкают рекламу повсюду, строго следя, чтобы разум перескакивал, чтобы он не задерживался долго на одном и том же. Они тыкают локтем, трутся у стеллажей с продуктами, тыркают продуктовой тележкой на кассе, сбивают с мыслей. Они отнимают у тебя любимую игрушку, потому что она вредна для твоего будущего, они рушат твою пирамиду, они сжигают твои книги, они ломают твой стержень. Они бьют тебе морду за искреннее высказывание, а если не могут, они троллят тебя в соцсетях. Они никогда тебя не отпустят.

И они дали ему понять. Докапывальщики дали ему понять. Система дала ему понять. Вечером второго дня маме позвонила классный руководитель. Игорь почему-то сразу же это понял, услышав за дверью голос мамы, разговаривающей по телефону. Классный руководитель осведомилась, все ли с Игорем нормально, насколько серьезно он заболел, почему никто не предупредил школу, и когда его теперь ждать. Дедуктивным путем выяснилось, что больничный Игорю только предстоит: после сегодняшних разборок с мамой.

— Игорь, что происходит? — спросила мама прямо, входя в его комнату. Где он, вжав голову в плечи, читал.

Игорь насупился и попытался создать еще более виноватую позу, хотя дальше было некуда. Он не знал, что ответить. Он прогулял, это вскрывшийся факт. Но это же мелочи на фоне того, что действительно происходит. Только вот как объяснить это маме? Как объяснить, что за эти два дня на него снизошло озарение? Как объяснить, что два дня наедине с собой, в полупустом утреннем городе, совершили революцию в его мозгах? Как объяснить, что он понял что-то. Про будущее. В том числе про это гребаное будущее, о котором все талдычат.

Но нет. Об этом лучше не говорить. Маме — в особенности.

— Сколько ты прогулял?

— Два дня, — честно пробубнил Игорь. Она и так знает уже от классухи, что тут темнить?

— И чем ты занимался, скажи, пожалуйста.

— Я гулял. — Он не хотел больше вранья, так что отвечал честно.

— Гулял, значит. Еще одно интересная новость. И где ты гулял?

— Ну… Я просто гулял.

— Понятно. То есть тебе вдруг нестерпимо захотелось погулять два дня, так? Или не два? Если бы я не узнала, сколько ты планировал еще гулять?

Он молчал. Он не думал о том — сколько. Он сжимал в руках букридер, с которого читал. Сейчас он больше всего опасался, что ридер отнимут. Жаль, что мама пришла с разборками не в те часы, когда он «учил уроки».

Но вышло все куда хуже.

— Завтра с утра нас ждут в полиции, — сообщила мама. — Будут ставить тебя на учет.

Накатил ужас. Руки, держащие ридер, стали липкими. Ему захотелось отложить читалку в сторону и вытереть руки об одежду, но в то же время он боялся, что своим движением только привлечет к ридеру внимание мамы. Етижи пассатижи, вот так поворот! Его, Игоря Мещерякова, в полицию?! А что потом?! С другой стороны, чего ты ожидал, шепнула рассудочная часть мозга. Ты, паря, не просто прогулял. Если бы ты просто прогулял, заработал бы щелбан, и делов конец. Но ты попытался выйти из матрицы. А это наказуемо расстрелом. Вот в полиции тебя и нашинкуют, как гуся.

— Мам, зачем в полицию? — заныл он. На глазах появились две слезинки.

— А ты как хотел? — искренне удивилась мама. — Ты, видимо, думал, что можешь делать, что захочешь? Можешь врать родителям, прогуливать школу, шляться неизвестно где, заниматься неизвестно чем. Я не знаю, Игорь, какие у тебя еще секреты. Может, ты куришь втихаря, или что похуже. Вот в полиции и будут выяснять. Раз ты дома скрытничаешь.

— Я не хочу в полицию… — пролепетал Игорь. Слезинка потекла по щеке.

— Это я уже поняла, — сказала мама все тем же беспощадным тоном. — Ты не хочешь в полицию, ты не хочешь в школу, ты ни во что не ставишь родителей. Ты хочешь гулять.

— Я не хочу гулять! — надрывно выпалил Игорь. — Я просто…

Мама подождала продолжения, глядя на него с бесстрастным интересом. Потом, когда поняла, что продолжения не будет, понимающе кивнула.

— Ты просто, — повторила она. — В этом твоя проблема, Игорь. Ты всегда «просто». Ты никак не поймешь одного: детсадовские игры давно кончились. Ты теперь взрослый человек. А взрослый человек должен нести ответственность за свои поступки. Безответственный человек — позор для общества, позор для семьи. Я не хочу сына-позорище. Мы с папой хотим, чтобы ты вырос достойным человеком. Чтобы ты в будущем добился чего-то, а не остался «просто». — Она помолчала. Потом нанесла последний апперкот: — Все равно тебя в школу не примут, пока ты не ответишь за свой поступок, так что с утра пойдем в полицию, и там ты расскажешь про свое «просто».

Она поднялась и направилась к выходу из комнаты. Но в дверях задержалась.

— И тебе еще с отцом объясняться, — сообщила она и вышла, затворив за собой дверь.

Сидя в прострации, Игорь думал думу. Теперь он отложил ридер, с которого десятью минутами раньше читал «Таинственный остров», и вытер влажные руки о домашние штаны, а также утер слезы и сопли. Кажется, влип он по полной. И кого ему теперь винить, как не себя, любимого? На что он вообще рассчитывал: ладно, первый спонтанный променад, еще куда ни шло, но два подряд… Или он реально проверял матрицу: заметят его демарш или нет? Или жизнь будет течь, как и прежде, и в конце концов он, Игорь, выцветет из существования, и о нем все забудут, жизнь будет идти своим ходом, а он так и останется в безвременье? Нет уж, фигушки. Это даже не тюрьма Шоушенк, отсюда и Энди Дюфрейн не слиняет.

Когда Игорь немного успокоился, он начал мыслить здраво. Мама — она такая мама. Это ее задача, заботится о его будущем, и порой мама использует диковатые методы, лишь бы толк был, или хотя бы надежда на толк. Однажды Леха Воробьев, одноклассник Игоря, прогулял неделю. И чем все закончилось? Да ничем, никто не заострял, Леха выдумал отмазку, с которой даже Игорь ухмыльнулся, и все забыли. Марта Точилина, которая была для Игоря путеводителем по музыкальным командам (вернее, путеводителем была ее страница в ВК), как-то тоже несколько дней сачковала. А когда вернулась, даже не попыталась отмазаться, тряхнула черной челкой, пожала плечами и отвернулась к окну. И все, опять же, забыли. Иными словами: еще не было прецедента, чтобы шалопая таскали по допросам. Мама всяко сгущает краски, чтобы Игорь знал, кто в доме хозяин, чьих правил придерживаться и когда наступает время глубокого раскаяния. Какой-то процент беспокойства после маминых угроз оставался, но все же Игорь стал сопеть ровнее. Наиболее очевидной угрозой сейчас для него представлялось возвращение отца с работы.

Ну вот, вернулся тот с работы и — ничего. Кинул что-то в желудок и был таков — на боковую. Игорь даже не слышал из своей комнаты, о чем они с мамой говорят, вспоминают ли его вообще. Выходить, конечно же, опасался.

Наутро, как он и предполагал, ни в какую полицию его не повели. Мама привычно торкнула его, уходя на работу, чтобы он вставал и начинал собираться. И в школе пронесло, хотя тут Игорь на сто процентов был уверен, что будут обрабатывать. Никто — ни слова. Даже одноклассники ничего не спросили. Вот и не верь после этого во всякие матрицы.

Так оно и работает. Ждешь докапывальщиков, — а их нет. А когда не ожидаешь, весь такой расслабленный, — они за ближайшим углом, целая орава. Игорь искренне счел, что ему крупно повезло в тот раз. Везение — это та грань жизни, которой она поворачивалась к нему крайне редко. Так что случай был обречен застрять в памяти. Именно тот факт, что мама больше ни словом, ни взглядом не напомнила Игорю о его гадском поведении, ударило сильнее всего и выбило из него всю дурь. Теперь уж вряд ли он отважится на подобные выкрутасы.

Но лед в сознании, тем не менее, стронулся. И этот механизм уже не сдержать — ни докапывальщикам, ни секциям, ни школам, ни священникам, ни даже родителям. Лед правил и стандартов сломался, вскрылся, двинулся неповоротливо, но неуклонно. Игорь начал думать. Если раньше он думал, то теперь он думал. Правда, если бы он тогда знал, к чему в итоге приведут его раздумья, в какую страну его занесет блуждающая льдина, он бы, вероятно, отстрелил себе половину мозга. Чтобы не думать.

Но он не знал.

Родители вернулись из Пятерочки, загрузили пакеты с продуктами в багажник, уселись на свои места.

— В общем, мы чего решили, — сказал отец вполоборота к Игорю. — Ты походи к этому Петрову. Хуже по-любому не будет.

«Может, и будет», — мелькнуло у Игоря. А вообще, давно уже решили, еще когда родители оплачивали следующий сеанс. К чему эта филиппика? Видимо, они говорили об этом всю дорогу, пока хавку затаривали, а сейчас вроде как вынужденное резюме. Словно часть Игоря тоже присутствовала при их диалоге.

— Ладно, — ровно отозвался Игорь. Поймал в зеркальце взгляд мамы и, не дожидаясь, поднял боковое стекло.

Отец вывел машину со стоянки, и они двинулись сквозь солнечный, душный город в сторону дома. Постепенно мысли Игоря омрачались. И дело вовсе не в доме и не в Петрове. Как уже говорилось, докапывальщики никогда не отпустят, особенно после того, как он попытался вырваться. Летом школа выпускала из рук нити, но самому себе Игорь не принадлежал никогда. Потому как секцию дзюдо летом никто не отменял. И именно сегодня вечером ему предстоит идти на очередную тренировку. Потому что — давайте, все хором! — это нужно для будущего!

Глава 3. На тренировке — 1.

Предков переклинило, когда Игорь учился во втором классе. Он вроде бы успел свыкнуться с одной напастью — школой. Решил, что терпимо так. Не в малой степени сыграл роль его юный возраст. Сидение за партой в ближайшие 11 лет его не подавляло: он просто не мыслил такими категориями. И представить, что наступит момент, когда 11 лет рабства кончатся, он тоже был не в состоянии, а потому протяженность срока теряла для него смысл. Это, бесспорно, со всех сторон помойная ситуация: девять месяцев в году сидеть за партой. Но в целом школа поначалу не слишком напрягала: докапывальщики приценивались. Даже несмотря на то, что успеваемость по всем предметам у Игоря была швах. Кроме физкультуры. Там стояла «четверка».

Предшествовало «короткому замыканию» в мозгах родителей довольно-таки нелепое событие. Игорь делил парту с Сережей Беговым, вскорости после «события» их рассадили, потом Серега переехал в другой город… В общем, теперь не важно. Натура Сережи Бегова идеально соответствовала его фамилии. Сам Игорь чувствовал себя на уроках относительно комфортно. Если до него не докапывались (помним об этом), но в школе без этого никак. Периодически ему приходилось пружиниться, а в остальном — сносно. А вот Серега Бегов на уроках выцветал, как моль. Первые 20 минут после звонка он развлекал себя доступными механизмами: ерзал, пинался, барабанил пальцами, крутил ручку, мял тетрадь, бубнил рэп, писал записки одноклассникам и расшвыривал те по партам. В общем, занимался. Под конец урока становился похож на жертву вудуизма: он умер, но ожил, и теперь ни жив ни мертв, а так — посерединке.

Гремел звонок, и Сережа Бегов бежал. И не бежал он вовсе, а БЕЖАЛ. Он Б!Е!Ж!А!Л! Все равно куда, в любой конец Вселенной, пока хватит сил… или просто по кольцу — вокруг дома, школы, или любой точки. Лишь бы не стоять и — не дай Бог! — сидеть. Игорь был уверен, что дома тот тоже бегает. В туалет или на кухню, за бутербродом, или просто из комнаты в комнату, ради прикола. Ну а поскольку они соседствовали за партой, то условно сблизились. Игорь периодически составлял Сереге компанию в его забегах. Ничего мудреного они не делали. Носились как придурки по коридорам школы, вот и вся стратегия. До очередного звонка или до появления завуча.

И в тот день они бежали. Сначала Игорь догнал Серегу. Повезло просто, что догнал. Тот по лестнице забрался на самый верх и уперся в тупик. Затем убегать по правилам надлежало Игорю, и тот делал. Так и доубегался на свою голову.

Какой-то треск, шум, и тут же — темнота. Истинное безвременье. Мир словно отошел в сторону, понаблюдать за Игорем, и он полностью отключился. Когда пришел в себя, то обнаружил себя на полу, над ним — Сережа Бегов, одна половина его лица ухмыляется, вторая — перекошена от ужаса, и не знаешь, какой половине доверять. Вокруг еще какие-то школьники. Игорь мигал и озирался по сторонам, как новорожденный лось. А через секунду появилась боль в голове и груди.

Выяснилось (Серега рассказал), что в их незатейливую игру вклинилась обычная школьная дверь. Из тех, которые закрывают на время уроков, а на переменах они болтаются туда-сюда, потому как туда-сюда болтается всякий сброд. Ну и по правилам пожарной безопасности двери классов должны открываться в коридор — по пути потенциальной эвакуации. Как раз в тот коридор, где бежал Игорь, улепетывая от Сереги Бегова. И пока он улепетывал, то периодически оглядывался, чтобы проверить — близко тот или далеко. Когда в очередной раз оглянулся, кому-то приспичило выйти из класса. Дверь резко встала на его пути, и Игорь побратался с дверью на скорости этак 15 км/ч. Так что норматив по бегу Игорь сдал, а по преодолению препятствий — не сдал. За что и был низвергнут в легкий обморок.

Ну, бывает. Не Бог весь какое событие. В прошлом месяце третьеклашка вообще с лестницы сверзился и руку сломал. Серега и какая-то девчонка потянули Игоря за руки, чтобы помочь подняться. Позже Игорь понял, что как раз эта девчонка дверь-то и открыла. А тут он, бежит, горемычный. Народ вокруг стал расходиться, отпуская шуточки и жалея, что крови нет, и что никто не успел заснять на мобилу великое братание Игоря и Двери. Вроде конец инциденту, можно возобновлять состязания или идти в медпункт, но как раз в этот момент из той же злосчастной двери выпрыгнула училка.

Она была молодой и вертлявой, эта училка. Чего она там вела, Игорь не знал, — в его классе она не вела. Училка быстро оценила ситуацию. Один тип, примерно второклассной наружности, поднимается с пола, лоб украшает нехилая блямба. Второй, одногодка первого, тащит того за руку — то ли тащит, то ли наоборот, не дает встать. Еще девчонка между ними. Налицо классический треугольник и разборки из-за крали. Знаем, проходили. На ходу было принято решение пресечь, чтобы неповадно было. Вертлявая училка схватила Игоря и Серегу за шкварники и потащила обоих к завучу.

Теория про драку легко нашла своих последователей. Родителей обоих драчунов пригласили разделить дискуссию и высказаться. Игорю становилось паршиво, все больше и больше. Даже не от самой истории. А от того, что они с Серегой в один голос утверждали, что никакой дракой и не пахло. Был бег. Мещеряков бежал, и Бегов бежал. Была долбаная дверь. Бегов бежал, а Мещеряков — нет уже, отбегался. Вот и весь сказ про дверь, нечего рыть, казалось бы… Свидетелей опять же половина школы. Но никто не верил, и свидетелей не опрашивал. Почему-то все сообща решили, что драка — доказанный факт. Серега Бегов разорялся только поначалу, потом замолк и только лыбился в ответ на вопросы. Видимо, Серега тоже знал секрет, который Игорь не знал. Игорь-то продолжал отбрыкиваться, чуть ли не со слезами на глазах. Суть не в том, была драка или нет. Суть в том, чтобы ему поверили. Фиг с ними, с учителями, с завучем, с вертлявой этой… Он в упор не понимал, почему ему не верят родители. И почему родители Бегова не верят своему сыну тоже.

Быстро замяли, и рассосалось. Игоря с Серегой отсадили друг от друга, посчитав это достаточной мерой для предотвращения подобных конфликтов. Дальше Серега бегал один, потому как его новый сосед бегать не любил. И Игорь тоже как-то охладел и к бегу, и к Бегову.

Потом рядовой осенний день, и отец приглашает Игоря на городские соревнования по дзюдо. Игорь прифигел немного и согласился. Прифигел, потому как за отцом страсти к дзюдо никогда не наблюдалось. Сам-то он в бокс ходил, и было бы намного логичнее, если бы он позвал Игоря на боксерский турнир. Но Игорь даже не стал заморачиваться с этими мыслями. Им предстояла настоящая мужская экспедиция, чего еще можно хотеть? И какая к чертям разница, куда они идут, дзюдо смотреть или просто облака в небе.

Всю дорогу до дворца спорта Игорь вился вокруг отца, разводя того на истории. И отец не подвел. Он рассказал Игорю, как впервые вышел на ринг, и ему в спарринг-партнеры почему-то поставили чела, выше него на голову и шире раза в два. Так что отец точно был уверен, что проиграет. Но после первого же удара ноги чела подогнулись, и тот сверзился. Вот и весь поединок.

— Ты прикинь, Игорюня, я долго думал, что это я сам такой орел. Не доходило до меня, что поддался он мне тогда. Ну чтобы вдохновить. Тренер специально его подговорил. И все вокруг мне свистели, и потом тот чел поднялся и руку мне пожал. Я после этого случая тренировался, как припадочный.

Они с отцом заняли места для зрителей. Отец купил попкорн, и они его жевали. Объявили о начале состязаний. На ковер стали выходить соперники, их имена объявляли по микрофону. Их имена ничего не говорили Игорю, поэтому он их не запоминал, наблюдая сверху за происходящим без эмоций. Сам спорт представлялся ему обычной возней. Смысла — ноль, толку — ноль. Даже подзадоривания отца его не воодушевляли.

— Смотри, как он его! Ничего себе, молоток! По-любому в финал выйдет! Так его, давай! Смотри, у них же веса разные, куда судья смотрит?!

Игорь послушно отсидел всю программу. Под конец он не смотрел на соревнующихся, а разглядывал людей вокруг, потому как на матах он уже вряд ли увидит что-либо новое. Все схватки как по шаблону. Одну посмотрел — и хватит на всю жизнь. Ему просто нравилось сидеть рядышком с отцом, самозабвенно поглощать попкорн и пассивно наблюдать. Хотя лучше бы они пошли все-таки смотреть облака. Ну или что-то другое, где пространства для общения было бы больше…

Он полагал, что после того, как объявят победителей, они с отцом тут же отчалят. Но отец вдруг ни с того ни с сего потащил его вниз к матам. Половина участников уже разошлись. Кто-то из оставшихся натягивал кроссовки, кто-то обсуждал прошедший бой. Отец на секунду оставил Игоря болтаться одного и подошел к низенькому, сухощавому типу. Типа этого Игорь наблюдал сверху в течение всего времени соревнований. Тип имел восточную внешность — татарин или монгол. Бурят, может быть. Они с отцом поздоровались, о чем-то переговорили. После чего отец дал Игорю знак приблизиться.

Игорь с опаской сделал это. Он не представлял, в чем подвох, но ожидание подвоха от любой нестандартной ситуации уже входило у него в привычку. Низенький оглядел его с головы до ног, словно намеревался купить его, отвезти в свою Бурятию и там съесть.

— Знакомься, Игорюня, — бодро сказал отец. — Наш городской тренер, Ирек Римович.

Ирек Римович протянул Игорю руку. Игорь на всякий случай вытер ладонь от остатков попкорна и пожал, что протянули.

На том закончили, попрощались, и двинули в сторону дома. А уже вечером отец огорошил:

— Игорюнь, я тебя записал к Иреку Римовичу в секцию. Будешь ходить к нему два раза в неделю. Будешь дзюдоистом.

Он был так огорошен, что подавился слюнями. От растерянности даже забыл, что в таких случаях иногда полезно с ходу закатить истерику. И хотя часто с предками этот финт не проходил (читай — с мамой), попытаться стоило. Но нужно было закатывать сразу, пока горячо. Истерику он не закатил, только зырил и холодел, и шанс был упущен.

— А зачем? — только и пролепетал он.

— Что значит — зачем? — удивился отец. — Поднатаскаешься. Научишься сдачи давать.

И тут Игорь понял. Причиной всего этого театра — посещение соревнований, знакомство с Иреком Римовичем, запись в секцию, — была все та же злосчастная дверь. А вернее, раздутый вертлявой училкой бред с дракой. Родители поверили училке. Игорю не поверили. Хотя под конец даже постарались сделать вид, что поверили. Но не поверили все же.

— Я не хочу в дзюдо ходить! — начал он оправляться от шока.

— Что значит — не хочу? — удивился отец. — Да ты чего, Игорюня. Все пацаны в детстве спортом должны заниматься. Я тебе как бывший боксер говорю. В будущем пригодится по-любому. Потом еще спасибо скажешь!

«Спасибо» Игорь не сказал. Ни отцу, ни матери. До сих пор убить готов за такую подставу.

Хватило одного-единственного дня, и Игорь обнаружил, что умеет ненавидеть. Вот прям до тошноты. Если бы он так ненавидел живой объект, он бы, вероятно, подумывал об убийстве. Если бы он так ненавидел неживой объект, он бы подумывал о бензине, спичках или взрывчатке. Однако предмет его ненависти ни убить, ни разрушить. Спортивная секция, как ее убьешь? Тренера если только придушить, но он-то не при чем. И потом, на его месте вырастут десять других. Или основателю дзюдо кровь пустить? Но тот и так давно уже умер.

Приходилось проглатывать эту ненависть и прятать ее ото всех. И внутри него ненависть развернулась всем спектром оттенков, весьма поразив Игоря. Он не замечал за собой ранее, что способен на такие сверхнегативные чувства. Ничто в его мире до этого дня и не заслуживало такого разгромного отношения. Ну да, были докапывальщики — и в школе, и на улице, и в магазине, и на автобусной остановке. Но они были частью существования, и на первых порах максимум — бесили, а впоследствии — пугали. А дзюдо… Оно не было частью существования Игоря. В этой секции ему было чуждо абсолютно все.

Первое же занятие «задалось» сразу. С почина, так сказать. По пути во дворец спорта Игорь угодил под дождь. Это был мерзкий осенний дождик, с мерзкими порывами ветра, с мерзкими же лужами повсюду и с мерзким настроением пешеходов. Зонты Игорь не носил никогда. Зонты часто использовались докапывальщиками, чтобы задеть, дернуть, или докопаться иным, более угрожающим образом. Поэтому в случае, если дождь, Игорь передвигался перебежками от дерева к дереву. Ну или дожидался под козырьком любой парадной, пока схлынет. Здесь же пережидать не было возможности, потому как он должен явиться на занятия вовремя, родители накануне сделали ему обильное внушение о пользе тех или иных вещей, в первую очередь — дзюдо. Игорь в силу возраста не нашел стойких возражений. Кроме как неприятие и страх ему нечего было предъявить в противовес, но неприятие и страх не котировались. Сошлись на том, что Игорь попробует. Тебе просто нужно попробовать, Игорь. Сам не заметишь, как втянешься. Потом еще благодарить будешь.

Он кое-как добрался до дворца спорта, прыгая через лужи, и по прибытии на его голове сформировалась забавная пакля. И он сам придал ей гротескности, отжав волосы руками, тем самым превратив паклю в два разноторчащих пучка. Таким и заявился.

Он уже знал, где занимаются дзюдоисты, и двинул прямиком туда. Ирека Римовича Игорь обнаружил практически на том же месте, где они познакомились накануне, словно там ему было намазано. Он робко дал знать, что явился, и был бесцеремонно направлен в раздевалку. В рюкзаке Игоря имелось свеженькое белое кимоно, которое чудесным образом нашлось вчера дома. Хитрые предки. Хитрые и продуманные. Все спланировали заранее, и кимоно прикупили. Никакая это была не мужская экспедиция, а ловушка. Это било больнее, чем все остальное.

Еще кеды там наличествовали, в рюкзаке… Кеды претендовали на персональное отступление. Кеды вообще были куплены для уроков физкультуры к сентябрю. Покупала мама. Если бы покупал отец, то с большой долей вероятности не вышло бы того, что вышло. Но отец не покупал ему одежду. Мама, как природный экономист, планировала покупки, и планировала сами предметы покупок. На растущего по часам Игоря одежда и обувь покупалась впрок. Чтобы два раза в год не заморачиваться, мама покупала ему кеды на размер больше. Ну, нормальное явление. Их шнурками затянешь потуже, и они как влитые. И потом, это ж не повседневка, их два раза в неделю надел, и ок. Но вот с нынешними кедами, которые лежали в рюкзаке, мама явно дала маху. Перестаралась. Сильно промахнулась в большую сторону. И Игорь — нет, чтобы еще в магазине восстать. Как обычно, засунул язык в одно место и смолчал. Полагая, что мама знает лучше.

В принципе, катастрофы не случилось. Действительно, если затянуть шнурками потуже, то вполне удобоносимые. С виду только, как лыжи. Но в школе это, на удивление, докапывальщиков не приманило, и никто не просил дать покататься.

В раздевалке стояли шкафчики вдоль стен, друг напротив друга. Между ними по центру тянулись две скамейки. Раздевалка была набита ребятами-дзюдоистами. Кто-то переодевался, кто-то уже был переодет и сидел на скамейке, балакая. Насколько Игорь бегло выяснил, строгих возрастных рамок здесь не было. Занимались и пацаны его возраста, и парни постарше. Атмосфера преобладала ироничная. Даже, скорее, с налетом троллинга. Нормально. Все давно знакомы, переодеваются, подкалывают, хохмят, что-то рассказывают, подначивают и критикуют. Привычные дела, спасаться бегством пока рано. Игорь по-партизански проник в раздевалку, бросая быстрые взгляды исподлобья. Народ воззрился на него и минуту изучал. Но с открытой ладонью никто не ринулся, видимо, этому Ирек Римович их не учил. Или не заслужил еще Игорь, чтобы ему руку жали. Так, поглазели только и сделали вид, словно его и нет. «Ну и правильно, — подумал Игорь. — Мне же спокойнее».

Игорь наугад выбрал шкаф с торчащим ключом и открыл его. В нем было пусто, только внизу воняли чьи-то носки столетней давности.

— Это Вовчика шкафчик, — бросил кто-то. Игорь испуганно вскинул голову, но понять, кто это сказал, не смог. На него никто не смотрел. «Блин, мне вообще сказали или нет?» — подумал он.

На всякий случай он перешел к другому шкафчику. Открыл его. Тот оказался девственно пуст, никаких дедовских носков или другой потной рванины. Игорь помедлил, ожидая, что сейчас ему скажут, что это Славика шкафчик, а потом к следующему — это Мишкин шкафчик, и так далее, пока он не испробует все шкафчики. Знаем, читали. Но никто в его сторону больше не вякал, и Игорь немного расслабился. Стянул одежду, переоделся в кимоно. Как надевать кимоно, ему вчера показал отец. И не успокоился, пока Игорь не запомнил. Потом Игорь натянул кеды, обвязал ключ от шкафчика вокруг запястья и выпрямился.

И вот стоит он посреди раздевалки, в своих чудовищных кедах-освободите-лыжню, в кимоно, подпоясанный, с красными пятнами на щеках от смущения, с двумя торчащими пучками волос после дождя. О букетах на голове он, кстати, не подозревал. Тут вам не дамская комната, зеркалами не увешано. Висит одно на выходе, но до него далеко. Постепенно ребята стали к нему оборачиваться: сначала один, потом, глядя на первого, ближайшие, потом все без исключения. В раздевалке установилась глобальная тишина, и Игорь обнаружил себя в центре внимания. Все пялились на него. Гнетущее молчание затягивалось. Кто-то в толпе пробормотал:

— Кого-то мне напоминает… Из цирка же!

В дальнем углу кто-то начал хихикать. Хихиканье распространилось молниеносно, как пламя, и через секунду раздевалку наполнил громовой хохот. Он, этот хохот, накатывал со всех сторон, как армия орков. Впоследствии Игорь часто недоумевал, как ему удалось сохранить себя самого на месте. Каким чудом он удержался, а не рванул прочь и не исполнил пробежку в кимоно до самого дома? Чтобы там запереться в своей комнате от внешнего мира.

Он продолжал стоять, тупо глядя в пол, краснея еще больше. Он понятия не имел, чего все жрут, но очевидно, что ржут над ним, и он не понимал, что же он сделал не так. А даже если и сделал, — он что, супердзюдоист? Откуда ему знать все их долбаные правила? Долбаный Ирек Римович ничего ему не объяснил, просто спровадил переодеваться. Сейчас Игорь был самым несчастным человеком на земле. И впервые он испытал жгучую ненависть к родителям. Они заставляли его сюда прийти, а когда он начал сопротивляться, они вынудили его своими манипуляторскими замашками. Он ненавидел эту комнату, эту раздевалку, он ненавидел это гогочущее стадо обезьян вокруг себя, которые только что не бросаются в него шкурками от бананов.

Но больше всего он ненавидел себя самого. В дальнейшем ненависть к родителям ушла. Ненависть к ребятам тоже. К тренеру. Но к секции — никогда. А самое печальное, что и к себе — никогда тоже. Он ненавидел свою беспомощность, он ненавидел тот факт, что он такой. Он не смог дать отпор родителям, когда у него был шанс. Он не смог настоять на нормальных кедах. Он не смог смотреть прямо в лицо изгалявшемуся стаду в раздевалке. Он не смог подойти к тренеру, вежливо послать того на хрен, и гордо удалиться.

Парни ржали, а Игорь прилагал усилия, чтобы не зареветь. Такая вот она, юность.

— Чувак, ты ж настоящий Петрушка! — выдал один из парней — повыше и постарше остальных. — Реально, Петрушка.

Новый взрыв хохота. Игорь продолжал стоять, потупившись. Он ожидал новых издевок, однако, к его изумлению, вместо этого высокий парень подошел к нему и протянул руку.

— Борян, — представился он.

— Игорь… — промямлил Игорь и с опаской пожал руку, ожидая какого угодно подвоха. Но подвоха не случилось, пожатие парня было крепким и дружеским.

— Игорь-Петрушка! — противно захихикал один из когорты. Теперь Игорю хватило смелости стрельнуть глазами на насмешника. Внешность у чувака была такой же мерзкой, как и его хихиканье. Как хлюпанье жижи, и сам как черт болотный.

— Ты-то чего ржешь, Лесной Орел, — обернулся к тому Борян, и все снова засмеялись. — Сам в зеркале себя видел, уродец?

Борян вновь оглядел Игоря, потом кивнул на ключ от шкафчика, который Игорь обвязал вокруг запястья. Игорь то ли видел где-то, что так нужно делать, то ли читал.

— На руку не вешай, — предупредил он. — Поранишься как нефиг делать. Или пацанов поранишь. Тут не бассейн.

— На лодыжку повесь, и в кед сунь, там у тебя места дофига, в кедах, — выкрикнул вихрастый мальчишка, и снова раздалось добродушное гы-гы.

Игорь послушно стал перевешивать ключ на ногу, однако Борян со смехом его остановил.

— Не слушай его. Это Васек, он хохол.

— Белорус я! — выкрикнул Васек.

— Один хрен майдановец, — отмахнулся Борян. Потом объяснил Игорю: — На матах все равно обувь снять нужно. А будет ключ на ноге висеть, то стопудово травма. Там в зале крючки есть, туда ключи вешаем. Только номер свой запомни, чтобы чужой не взять и не облажаться. А то подумают, что ты крыса. Тогда побьют. И будут правы. — Он ободряюще подмигнул. — Но крыс у нас нет, так-то. И камеры стоят, вон в углу.

Он кивнул на камеру. Игорь послушно посмотрел в том направлении, чтобы удостовериться.

В раздевалку юркнул тренер, Ирек Римович.

— Бойцы, харе развлекаться! — рявкнул он. — Живо на разминку, время пошло.

Дзюдоисты гурьбой повалили мимо Игоря. А тот продолжал стоять, оболваненный и несчастный. Кто-то ободряюще хлопнул его по плечу, но от этого он едва не взвыл. Последним мимо прошел тот мерзкий пацан, которого Борян назвал Лесным Орлом. Игорь не знал, бывают ли лесные орлы и как они выглядят. Но если бывают, они просто обязаны выглядеть, как эта образина.

— Петрушка, хе-хе! — бросил он, криво ухмыляясь.

И все исчезли. Игорь еще секунду раздумывал, не начать ли вновь переодеваться. Скажет дома, что передумал. Что это не для него. А что потом? Он знает маму. Даже если ему удастся продавить отца, с мамой не пройдет. Мама прочитает ему существенную лекцию о детях-оболтусах и о том, какое у них бывает будущее, если дети-оболтусы не берутся за ум, не перестают быть оболтусами, и не становятся нормальными челами. После этого мама возьмет Игоря за руку и приведет сюда вновь силком. Под веселое гиканье пацанов. И какая у него сложится тут после этого репутация? Он счел, что не готов так рисковать, а потому повернулся и обреченно потопал вслед за всеми.

Пацаны уже выстроились в шеренгу по росту. Ирек Римович указал Игорю, какое место занять в ряду. Все произошло так быстро, что Игорь не успел оглядеться, чтобы найти упомянутые крючки и повесить ключ от шкафчика. А спросить постеснялся. Сжал ключ в кулаке и втиснулся между двумя ребятами в кимоно.

Тренер поклонился, пацаны поклонились в ответ. И Игорь поклонился, с небольшим опозданием.

— Для новеньких, еще раз, — объявил тренер. — Зовут меня Ирек Римович. Если трудно запомнить, можно просто «тренер».

Где-то в ряду послышались смешки. Игорь непроизвольно съежился. Он был уверен, что смеются над ним.

— Отставить смех! — беззлобно бросил тренер — На пра-во! Десять кругов по залу.

Они побежали трусцой по периметру. Игорь, у которого с бегом всегда были проблемы, пребывал в таком стрессовом состоянии, что даже не запыхался. Хотя отмахали они как минимум километра 4. Он бежал, сосредоточенно глядя в спину бегущего впереди пацана, опасаясь, что бежит недостаточно быстро, и позади бегущий пацан вот-вот наступит ему на пятку, или пнет под зад, сжимал ключи в кулаке изо всех сил и проклинал существование.

Когда набегались, сняли обувь и зашли на ковер. Игорь было подумал сунуть ключ от шкафчика в свой кед, — Васек прав, места там полно, в футбол играть можно, — но опять-таки не решился. Мало ли, вдруг уведут кед. Или пихнут, ключ выпадет и затеряется. Не хватало ему еще перед закрытым шкафчиком сидеть и ждать слесаря. Так он и продолжал сжимать тот в кулаке.

Пацаны разбились на пары для тренировки, Игорь продолжал стоять один и озираться. К нему подошел тренер.

— Первую неделю не тренируешься, — сообщил он. — А то и две, как пойдет. Научись падать. Покажу один раз, запоминай. Кувырок через голову. — Ирек Римович бросился на ковер, совершил быстрый кульбит и вновь встал на ноги, как солдатик. — Запомнил? Кувырок через плечо! — Еще один стремительный кульбит, от которого у Игоря заныло под ложечкой. — Запомнил? Кувырок назад. Запомнил? Отрабатывай.

Около часа Игорь валтузился на матах туда-сюда, по выделенной специально для него условной дорожке, отрабатывая кувырки. Сначала — коряво и зажато, через какое-то время — чуть более уверенно. Периодически ребята в запале борьбы выскакивали на тот перешеек, по которому Игорь кувыркался. Так что ему приходилось держать дополнительный прицел и в эту область. Один раз он прошляпил и, кувыркнувшись, врезался в одного пацана, выскочившего как раз ему навстречу.

— Осторожнее! — рявкнул пацан в его сторону, хотя вины Игоря тут не было.

Игорь сжался, подумав, что сейчас побьют, но пацан тут же про него забыл. В крайнем случае, если бы дело дошло до замеса, Игорь мог ткнуть того ключом от шкафчика. Потому как ключи от шкафчика он по-прежнему сжимал в кулаке, и теперь это заметил даже тренер.

Тот приблизился быстрым шагом.

— Что в кулаке? — спросил он.

Игорь виновато разжал кулак. Сжимая ключ во время кувырков, Игорь уже успел поранить ладонь, и теперь из небольшой ранки просочились первые капли крови.

— У нас ключи на крючки вешают, Мещеряков, ты чего, вчера родился? — возмущенно выдал тренер. — Вон крючки, иди и повесь.

«А кто мне об этом должен был сказать? — психовал Игорь про себя, направляясь к крючкам. — Борян? Так-то ты у нас тренер хренов».

Больше его не дергали в этот день. Тренер разрешил ему до конца тренировки посидеть на лавочке, понаблюдать за остальными, что Игорь с удовольствием и сделал. Наблюдать он любил, таки да! И осмысливать. Как, например, сейчас он осмыслил, насколько все это не для него. И самое главное — теперь у него есть аргументы для спора с предками. Тренер — дебил. Даже про крючки не сказал, и Игорь поранил руку ключами. Он даже воодушевился, сидя на скамейке в спортзале, глядя на борьбу пацанов на матах. Ему в голову не пришел тот факт, что родители могли купить ему месячный абонемент. И опять же — они на кимоно потратились явно не для одного занятия.

Когда весь этот ад подошел к концу, и тренер спросил Игоря, понравилось ли ему здесь, Игорь ожесточенно закивал. Угу, понравилось. И тут же — юркнул в раздевалку. Ну вас нафиг с вашим дзюдо.

В отличие от пацанов, которые никуда не торопились, Игорь переоделся метеором и ринулся наружу, пока до него опять кто-нибудь не докопался. Или на вторую смену не оставили, раз ему так понравилось. Он отдышался, очутившись на приличном расстоянии от дворца спорта. Дождь закончился, на лужах посверкивало солнце. Лица прохожих оживились, подобрели. Щебетали вечерние птицы. На дорогах образовались плотные пробки — как всегда во время или после дождя. Из многих салонов доносилась музыка.

Жизнь налаживалась.

— Петрушка, э-ба-на! Петрушка гребаный! Ты где выступал, Петрушка?! Где твой цирк, Петрушка, пропил чтоле?

Поразительно, но поначалу Игорь даже не понял, что это к нему обращаются. Эти двести-триста метров, отделявшие его от спорткомплекса — они сродни безвременью. Словно он перепрыгнул в новую оболочку, в новый аватар. И теперь у него — новая память, новое прошлое, и не нужно никаких эффектов Мандел и Баадеров-кого-то-там. Зовут какого-то Петрушку, из какого-то цирка, хрен пойми.

А потом он вздрогнул и, вжав голову в плечи, обернулся.

Позади, в нескольких шагах от него, стоял злобный Лесной Орел и строил злобные гримасы. Игорь прервал путь и остановился, глядя на преследователя. Тот остановился на дистанции. Покуда не нападал. Приценивался и гримасничал.

— Петрушка! Петрушка! — талдычил тот, как дебил. Видимо, слово для него состояло из каких-то особо приятных звуков.

Игорь пораскинул мозгами и посчитал, что игнор в данной ситуации — самая верная тактика. Сейчас этот хрен моржовый пообзывается малек и отвалит. Видя, что Игорь не ведется на обзывания, он должен потерять интерес и пойти поискать что-нибудь другое. Игорь возобновил свой путь, жалея, что у него нет наушников.

Но преследователь не отваливал. Лесной Орел был предводителем местных докапывальщиков. Он вобрал в себя их всех, стал глашатаем, Дартом Вейдером докапывальщиков.

— Петрушка! Петрушка! — глаголил он, волочась следом на некотором расстоянии. — Петрушка, где цирк? Цирк уехал, Петрушки остались! Петрушка, че? Забыли Петрушку, Петрушка плачет. Петрушка, че!

Игорю с ужасом показалось, что этот нетопырь читает за его спиной рэп. Он психанул. Он тоже, видишь ли, не железный. Особенно сегодня, начиная от попыток спастись от дождя по пути на первую тренировку и заканчивая саднящей болью в ладони. Он резко обернулся:

— А ты — Лесной Орел! — рявкнул он. — Лесной Орел, че! Лесной Орел, че! Орлы улетели, птенцов растеряли.

Его противник молниеносно обратился в Голлума. У него и так лицо было, мягко сказать, неказистым. А теперь стало вовсе безобразным. Зубы обнажились, глаза выкатились, разве что слюна не закапала. Сейчас он завопит «Моя прелесть пропала!», испуганно подумал Игорь.

— Еще раз скажешь, убью тебя, понял?! — вместо этого завопил тот. — Подкараулю и убью, понял?! Под машину толкну, понял?! Че ты, понял?! Кирпич с крыши сброшу, понял?! Наркоманов подговорю, они тебя грохнут, понял?! Че ты, понял?!

Похоже, опять какой-то недо-рэп. Игорь поежился и понял. Такие, как Лесной Орел, — не клюют. Они кусаются, поэтому — лесные. Борян знает толк в прозвищах. А ему, Игорю, на сегодня — сверхдостаточно. Он молча развернулся, стиснул зубы и двинул в сторону дома. Он лишь надеялся, что Орел не оглоушит его сзади палкой, не бросит камень и не ткнет ножиком или спицей какой-нибудь.

То ли ему по пути было, то ли развлечения ради, но тащился Лесной Орел за ним добрых два квартала. И не просто тащился, но и читал во всеуслышание свой идиотский рэп про Петрушку, попутно злобствуя и гримасничая. В общем, привлекал как мог народ и собак со всех окраин. Игоря поразило, что прохожие пялились почему-то именно на него, на Игоря. Хотя главный неадекватыш и гвоздь сезона безобразничал сзади.

Потом, внезапно, — тишина. Игорь осознал, что Лесной отвалил. Может, двинул своей дорогой, а может, подустал просто. Или засек новую цель — другого Петрушку или Арлекина, или кота какого-нибудь, и резко переключился. А то и машина сбила. Или кирпич упал с крыши. Или, что наиболее вероятно, Лесной Орел получил иной сигнал. О сигналах Игорь тогда тоже ничего не знал, хотя уже начинал догадываться. В любом случае, он не горел выяснять, куда делся этот дятел.

Это был первый и последний раз, когда он видел Лесного Орла, на знакомстве все и закончилось. Ну спасибо судьбе хоть за эту милость. И не потому так случилось, что Игорь не стал больше ходить в спортивную секцию. Отнюдь! Наоборот, Лесной сам не стал. В тот вечер он ушел домой и больше не явился. Как-то раз Игорь случайно услышал в раздевалке, пацаны обсуждали кого-то из секции. Этого кого-то из их секции дома избил батя до свинячьего визга. Потом милиция, органы опеки, суд, — все дела. Сам крендель — в больнице. Игорю нравилось думать, что этим «кем-то» мог быть Лесной, но наверняка он не знал. Борян, к примеру, тоже вскорости перестал посещать тренировки. Вообще, мало кто из ребят держался хотя бы год, только самые отъявленные фанаты. Все менялось, появлялись новые увлечения, новые цели, или новые проблемы. Клиповое мышление равно клиповая жизнь. Игорь же оставался старожилом поневоле. Он ненавидел этот статус.

В тот вечер он, наконец-то, устроил дома истерику, но было уже поздно. Предки выслушали его: папа — озадаченно, мама — как обычно, без эмоций, глядя как на жука. Они даже покивали головами, а отец в довесок почесал в затылке. А потом выдал то, о чем Игорь должен был и сам догадаться:

— Ну слушай, Игорюня, я ж на месяц абонемент оплатил. Деньги не вернуть уже, как-то стремно получится, если ты сейчас бросишь. Ты даже не попробовал! Что такое — один день! Ты походи месяц, потом порешаем. Втянешься по-любому. Потом еще спасибо скажешь.

Так что приговор есть приговор. Через два дня, когда наступил день очередной тренировки, Игорь уже с утра ходил квелый. Угрюмничал больше обычного, ни с кем не общался, почти не ел. С ужасом ожидал вечера. А вечером послушно отправился на занятия.

Несмотря на то, что Борис быстро выбыл, да и Лесной Орел пропал, прозвище прицепилось к Игорю намертво. Порой ему казалось, что пацаны и не знают его настоящего имени. И тренер не знает. Тренер звал его по фамилии. Остальные — исключительно «Петрушкой». Часто — вариативно. Петро. Или Петруня. Петраковский. Петрусевич. Петрарка. Петенька. Изгалялись, как могли. Стоило Игорю подумать, что прозвище может перекочевать в школу, как его начинало трясти мелкой дрожью, как карманную собачку. Город-то небольшой. Кто-то кого-то знает, пацаны болтают то-се. Он и так в школе не на хорошем счету среди учеников. А если узнают про «Петрушку», ему конец. Зачмырят. И что ему тогда, стреляться? Или школу менять? С мамой такие вещи не прокатят.

Так он и шагал по тонкому льду. Изо дня в день, из года в год. Ведь когда прошел первый месяц, то конечно же, ничего не изменилось. Отец молчком оплатил новый абонемент и поставил Игоря перед фактом. Ты же привык уже, Игорюнь! Ну вот и молоток, потом еще спасибо скажешь.

Он не вспоминал тот первый день знакомства с секцией дзюдо. Сначала старался не вспоминать, а впоследствии это уже вошло в привычку. Но вспоминал он другое. Он вспоминал тот вечер, когда они вдвоем с отцом отправились смотреть соревнования городских дзюдоистов. А тот факт, что это была откровенная подстава, напротив, придавал этим воспоминаниям некий ностальгический окрас. Словно это было последний раз, когда они с отцом вот так беззаботно проводили время. Он вспоминал, как крутился вокруг него весь путь туда, и весь путь — обратно, как хватал его за руку, если они переходили дорогу, не дожидаясь команды, делая это сам, потому что это же клево: просто идти за руку с отцом и слушать его бесконечные истории. Которые никогда не заканчиваются. Которые никогда не надоедают. Которые не требуют от тебя какой-то реакции.

Уже намного позже Игорь осознал, что это действительно был последний раз.

Глава 4. Дома — 1.

Гости нагрянули, когда их не ждали. Ну, они любят так. Хотя у семьи Мещеряковых гости и не ассоциировались с докапывальщиками (Игорь не в счет), сейчас приперлись именно эти. Звонок раздался через час после того, как они втроем вернулись от психолога Петрова. Стоял будний день. Мама сегодня отпросилась с работы. Отец остался дома — передохнуть и пообедать, планируя метнуться в офис вечером. Осведомленность гостей изначально настораживала. Не будь сегодня Петрова, родители были бы на работе, а Игорь — дома один. Или, возможно, на это и велся расчет. Что Игорь будет один. Беззащитный, хоть и дзюдоист.

Дверь открыл отец, с бутербродом в руке. Мама на кухне строгала салат. Игорь отсиживался в своей комнате, думая о будущем. На самом деле он уселся за книжку, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о предстоящей тренировке. На сей раз это был «Морской волк» Джека Лондона. Когда позвонили в дверь, Игорь отметил это краем уха, но не придал значения.

На пороге возникли две тетки. Одна преклонных лет, на всех парах стремящаяся к дряхлости. Лицо изъедено заботами, временем и врожденной подозрительностью. Похожа на грымзу, красноволосая. Другая тетка — существенно моложе и посимпатичнее. Брюнетка, взгляд добрый-добрый, на безымянном пальце — кольцо (у красноволосой нет). В общем, классическое партнерство из комнаты допросов.

— Добрый день. Мещеряковы?

— Угу, — удивился Сергей, откусывая кусок бутерброда. — А вы кто?

— А мы из органов опеки, — уведомила грымза. — Сигнал поступил на вас, это официальная проверка. Мы войдем?

Сергей с трудом пропихнул в горло кусок бутерброда. Неожиданность визита обезоруживала. К тому же нахрапистые тетки явно знали, что делают. Он растерянно посторонился, обе визитерши мигом пролезли внутрь и стали озираться, как в музее Королева.

— Вы папа, правильно? — довлела красноволосая. Вторая смотрела добро-добро. «Музей Королева» ей явно пока импонировал.

— Ну да… А в чем проблема, какой сигнал?

Ну, он знал, в чем проблема. И какой сигнал. Проблема-сигнал торчал в соседней комнате и усом не вел. Со всех сторон адекватный персонаж, в силу своего возраста. Только вот по ночам, бывает, чудит. И визит этот не столь неожиданный. Дело в том, что сверху с Мещеряковыми соседствовала бабка. Бабка не то чтобы напрягала сильно, но периодически любила торкаться. Спросить, например, сколько времени. Без шуток. Или пожаловаться на громко работающий телевизор, хотя в семье Мещеряковых телек никто не смотрел. Он пылился в родительской комнате и включался… никогда он практически не включался. Или бабка интересовалась, не видели они случайно ее кошку? Она вот тут гуляла, на лестнице, а теперь ее нет, и где ее, бедную, искать, время ужина. А потом оказывалось, что никакой кошки у бабки нет и не было. В общем, тот еще фрукт.

В последнее время бабка взяла моду докапываться назойливо, при встрече в подъезде. Что сынок у вас с синяками-то вечно? Дерется, что ли? Милок, опять подрался? Или обижает тебя кто? А что родители? И взгляд хитрющий, как у Штирлица. Мама игнорила ту полностью. Отец мазался, что это спорт. Но все участники подъездной церемонии понимали, что это до поры, до времени. И вот они пришли, эти пора и время.

Из кухни вышла Вероника. Спокойно обозрела пришедших дам. Красноволосая при виде хозяйки сразу подобралась, как доберман. Добрая оставалась доброй.

— Вы кто? — спросила Вероника.

— Мы из органов опеки, — с готовность повторила грымза. — Поступил сигнал, что у вас в семье могут быть проблемы. У вашего сына, точнее.

— Мы просто проверяем, — по-доброму добавила добрая-добрая брюнетка. И улыбнулась, словно напрашивалась на чай.

— Понятно, — кивнула Вероника. — От кого сигнал?

— Это не важно! — отрезала грымза.

— Понятно, — снова кивнула Вероника. — Тогда до свидания, спасибо, что заглянули. Сергей, закрой дверь за ними.

Повисла пауза. Вероника выжидательно смотрела на гостей. Сергей переминался с ноги на ногу, не зная, как поступить. Потом принял единственное верное решение: откусил от бутера. Игорь в своей комнате отложил букридер и навострил уши. Он прочухал, что в доме полтергейст.

— Хотите, чтобы мы с прокурором пришли? — Грымза оправилась и перешла в наступление. — И ребенка забрали?

— Постановление есть?

— Что?

— Постановление есть? — повторила Вероника. — Вы по чьему указанию пришли? По звонку соседки? Где постановление? Где документы ваши? — Внезапно в руках Вероники возник телефон. Она молниеносно нажала на кнопку и сфотографировала обеих теток. Красноволосая стала вдобавок краснолицая от такого хамства. Добрая даже не мигнула. Уже одно это говорило о том, кого следует в первую очередь опасаться.

— Если вы так намерены вести беседу… — начала красноволосая.

— Я вообще не намерена с вами беседовать, — перебила Вероника. — Вы кто? Что рыскаете здесь? Мне 02 набрать недолго. Вызываем?

Добрая внезапно подняла руку, прерывая перепалку.

— Я предлагаю всем успокоиться, — мягко сказала она. — Без скандалов. Вы правы, у нас нет постановления. Сигнал поступил от соседей. Так что мы прекрасно понимаем, что это может быть обычный поклеп. Или, скажем так, кто-то перестарался. Но мы обязаны проверить, вы же понимаете? Если выяснится, что это ошибка, то мы извинимся и уйдем. Но в другом случае мы можем предотвратить трагедию, так что не стоит нас воспринимать так в штыки. Что касается документов… — Она нырнула в сумочку и извлекла корочку. Взглядом дала сигнал красной, чтобы та последовала ее примеру. — То вот они, пожалуйста.

Вероника сфоткала оба удостоверения на телефон.

— Мы всего лишь взглянем на мальчика, зададим пару вопросов, — добавила добрая брюнетка. — Это всего лишь мелочь. Будет выглядеть странно, если вы нам откажете в этой мелочи. — И вновь располагающая улыбка.

Вероника Мещерякова перевела взгляд на мужа. Это был красноречивый взгляд. Она понимала, что они загнаны в тупик. И шутки закончились. Впрочем, как удостоверил Петров, шутками и не пахло. Сергей продолжал неуверенно мяться.

— Так что, какие-то проблемы с этим? — осведомилась красноволосая, вернув лицу былой землистый оттенок.

— Нет. — Сергей отложил бутерброд на тумбочку. Выхода у них не было. — Нет никаких проблем с этим. Игорь! — позвал он.

Выполз он, этот Игорь, нехотя, на свет Божий. Его даже ночью за километр можно было различить по сияющему в пол-лица светофору. Во всей красе предстал. Ну чтобы подтвердить, так сказать, лицом, что у него все в порядке, проблем нет, он на каникулах, отдыхает. Попутно думает и заботится о своем будущем, по-любому.

Грымза расцвела, как орхидея. Или, скорее, как ядовитый плющ. Добрая на удивление не изменилась в лице, не выказала удивления, не совершила ни одного лишнего жеста. Только взгляд стал острым. Создавалось впечатление, что добрая заранее знала итог.

— Кажется, мы все-таки зайдем, — проворковала добрая.

— Возражений нет? — подхватила грымза людоедским голосом. Если до этого момента Игорь только недоумевал, то теперь он начал реально пугаться. Он смекнул, откуда ветер. — Или прокурора будем подключать? Нам постановление теперь получить — на раз! Но потом уже не отвертитесь.

— Не надо пугать, — холодно обронила Вероника. Если она и дрогнула перед этими двумя, то внешне это никак не отразилось. — Обувь снимайте и проходите.

Они расселись в комнате родителей, которая одновременно являлась гостиной. Периодически, когда в гости приходили друзья семьи, эта комната использовалась для застолий — кухня для этих дел была слишком мала. Опека уселась на диван, поставив сумки на колени, Вероника — в кресло. Сергей примостился рядом с ней на подлокотник. В любой ситуации, пусть даже самой неожиданной, где требовалось силовое участие, отцу не было равных. Однако перед госслужащими он явно пасовал и полагался на жену. Игорь хотел было улизнуть — свою сцену он отыграл, дальше — без него, но ему не дали. И тормознула его, что удивительно, именно мама.

— Ты куда собрался? Останься. Тут без тебя никак.

Он незаметно вздохнул и сел во второе кресло, приготовившись к серьезной, по-взрослому, атаке докапывальщиков.

— Ну, рассказывайте, — предложила красноволосая, одновременно умудряясь выглядеть неприязненной и довольной. Только что руки не потирала. — Рассказывайте теперь, что нет проблем у вас, что вас оговорили. А давайте лучше обойдемся без сказок. Все и так видно. Говорите прямо: бьете ребенка? Выпиваете?

— Слышь, знаешь что! — Сергей привстал. Впрочем, впечатления на опеку он не произвел. Он вообще мало на кого впечатление производил, потому как внешне казался обычным мужичком средних лет. Он был даже на два пальца ниже мамы по росту, а учитывая то, что мама всегда носила каблуки, — заметно ниже. Так что люди почти всегда его недооценивали.

— Сергей, не хами, — оборвала того Вероника. — Дороже обойдется.

— Сейчас вам действительно лучше думать над своими словами, — заметила добрая брюнетка, и Сергей вновь опустился на подлокотник. — Вам повезло, у вас есть шанс все объяснить. Все зависит от того, насколько будут вменяемы ваши объяснения. Видите ли, нам сообщили, что это не впервые. Что мальчика часто видят с синяками. Так что давайте сразу обойдемся без вранья, что он якобы случайно упал.

— Он пацан, так-то! — вновь не удержался Сергей. — Он растет.

— Все растут! — рявкнула красноволосая. — Синяки только не у всех. И сигналы тоже не на всех поступают.

— Значит так… — Вероника перевела огонь на себя. — Первое: алкоголиков здесь нет. Можете зайти на кухню, порыскать по шкафам. Пустых бутылок нет, заначек нет.

— Умеренно пьющие бутылки дома не хранят, — отрезала грымза. — Шифруются. Перед самими собой стыдно. Поэтому выбрасывают пустую тару. А заначки не держат, потому что себя боятся. Что сорвутся посреди недели и на работу не выйдут. Я-то знаю!

Внезапно Игорь подумал, что она действительно знает. Быть может, этим и объясняется ее изъеденная внешность, ее склонность всех подозревать огульно — тем, что грымза сама не прочь кирнуть. Или была такой, но справилась — закодировалась, или зашилась, или уверовала в Иегову, — и теперь она уверена, что все вокруг только и думают, как залить за воротник и прогулять работу.

— Ну раз уже с соседями знакомы, можете у них поспрашивать, — веско заметила Вероника. — Про пьянки-гулянки-драки и все такое. Вам всего лишь наверх подняться, к этой бабке. Она же вам настучала?

Добрая брюнетка вновь проявила поразительную выдержку и ничем себя не выдала. А вот грымза на мгновение опустили глаза. Вероника кивнула для себя самой.

— Мы уже интересовались, — вежливо пояснила добрая. — Именно поэтому мы сейчас просто беседуем. Вас характеризуют, как благополучную семью. Кто-то даже назвал вас «образцовой». Так что у вас есть возможность рассказать нам свою версию.

— У вас есть дети? — внезапно спросила Вероника добрую. И это был первый раз, когда ей удалось пробить броню этой госслужащей.

— Это совершенно не относится к делу, — ответила та.

— Мне просто интересно, — настаивала Вероника. — Я хочу понимать, с кем я говорю. Можете не отвечать, если это такой секрет.

— У меня нет детей, — сказала брюнетка, и в ее добром голосе прозвучали дребезжащие нотки нервозности.

— Но вы уже не столь молоды, — заметила Вероника, и брюнетка уставилась на нее. Но сей раз она не смогла скрыть всплеска ненависти в глазах. Это был мимолетный всплеск… но тем не менее, его заметил даже Игорь.

— Вы предлагаете обо мне сейчас поговорить? — сдавленно спросила брюнетка.

— Нет. — Спокойно бросила Вероника и перевела взгляд на грымзу. — А у вас? У вас есть дети?

— Есть! — буркнула красноволосая. — Семеро по лавкам.

Вероника понимающе кивнула. И вновь даже Игорю было очевидно, что грымза врет. Он в очередной раз не мог не восхититься маминой политикой. Она вроде ничего не сказала, всего лишь задала пару вопросов. И вдруг роли поменялись. Раньше опека выступала в роли супергероев, этакие Чип и Дейл в женском обличье. Спешат на помощь, по-любому! А теперь вдруг они стали двумя бездетными тетками, работающими в опеке, которые заявились, чтобы разбираться в чужой семье. Браво, мама. Игорь в очередной раз подумал: почему мама с такими мозгами и хваткой сидит рядовым бухгалтером?

— Объяснения простые, — сказала Вероника. — Игорь ходит в дзюдо. Вы можете это проверить… если уже не проверили. Наш городской дворец спорта, тренер — Рахимкулов Ирек Римович. Секция — травмоопасная. Они там дерутся… или борются… я точно не знаю, как у них это называется. Оттуда и синяки. Ради интереса залезьте в интернет и посмотрите, как они друг друга швыряют на маты. Реальные бои смотрите, не показульки. Очень странно было бы ходить в дзюдо несколько лет и не получить ни одного синяка, вы не находите?

— А если бы он в бокс ходил? — вклинил Сергей. — Я сам боксер. Я когда тренировался, то ходил с фингалами каждый день. И это вам тоже соседи могут рассказать, я с детства в этой квартире живу. Я поэтому Игоря в бокс не отдал, потому что сейчас время другое. Эта ваша ювеналка… я как чувствовал…

— Я не знаю, что вам наговорили сочувствующие, — продолжила Вероника, — но не так уж часто у Игоря синяки. В последнее время — да, участились. Они готовятся к соревнованиям. Областной слет, между прочим. Тренировки стали жесткие. Еще раз настоятельно вам советую посмотреть одну реальную схватку дзюдо. При таких боях, особенно на тренировках, случайно заехать противнику локтем под глаз — ничего не стоит. Или упасть неудачно. Или еще что. Это не кружок рисования.

Добрая брюнетка кивала, слушая это. Красная сидела, поджав губы и бросая после каждой фразы Вероники голодные взгляды на Игоря. Но мы-то уже знаем: не на Игоря, а на его прожектор перестройки. Игорь боролся с сильным желанием прикрыть фингал рукой. Но он не посмел. Перед родителями. Они вон борются за него, никакого дзюдо не нужно. Что же он теперь, будет прятаться?

Когда Вероника закончила, то какое-то время царило молчание. Потом красноволосая хмыкнула.

— Мы все проверим, имейте в виду! — проворчала она. — Это только ваши слова.

— Спросите Игоря. — Вероника пожала плечами.

Красноволосая удивленно и настороженно оглядела парня, словно только что осознала, что это реально живой бро. И его можно спрашивать, а он, если повезет, еще и ответит.

— Это ерунда, — отрезала грымза. — Конечно, он все подтвердит, что вы сказали. Из-за страха.

— Да никто его не запугивал! — взвился Сергей.

— Погоди, Сереж! — Вероника вновь его утискала на место. Потом этим двум: — Вы просили объяснений? Вы их получили. Если больше нет вопросов…

— Всего один, — сказала добрая брюнетка средних лет, с обручальным кольцом и без детей. — Что насчет других ребят? Из секции, я имею в виду? С которыми ваш сын тренируется. У них тоже часто бывают синяки?

Это конец, вдруг понял Игорь. Это легче, чем карточный дом. Это держится на плоскости только благодаря хладнокровию мамы. Но стоит шевельнуться… Стоит только шевельнуться в сторону дворца спорта, в сторону Ирека Римовича, и — кранты. Ирек Римович, проглотив удивленную слюну, с радостью сообщит, что никаких травм, даже легких, у него на тренировках нет. И пацаны подтвердят. И родители пацанов. И друзья пацанов. Вообще весь мир подтвердит, лесные орлы даже. Брюнетка знает, о чем толкует: далеко бы ушел Римович, если бы его питомцы сплошь ходили с синяками. Родители нынче нервные. У акробатов — там были травмы. И то за несколько лет всего один серьезный случай: девчонка сверху пирамиды упала и руку сломала. Шуму было! Тренер по акробатике вылетел со своего места пробкой, даже не обсуждалось. Хорошо хоть если на нары не отправился, или не прибили вечерком в парке. А в дзюдо — ну какие синяки? Бывают ушибы, но не до такой степени. И это нужно очень постараться, чтобы локтем в глаз заехать.

И вообще, то-то я гляжу (молвит мысленный Ирек Римович), Мещеряков пропадает периодически.

То есть он ни разу с синяками не появлялся на тренировках? (спрашивает плотоядно красноволосая грымза).

Ни разу! (Ирек Римович)

Понятно! (Красноволосая грымза). Будем изымать!

Над Игорем Мещеряковым вдруг нависли казематные стены детских домов. Вокруг образовался хоровод: злые гримасы надзирателей-садистов, маниакальные лица неблагополучных детей-сирот. Все они танцевали вокруг Игоря, радуясь новой жертве. Сколько лет ему удавалось бегать от докапывальщиков! Сколько лет он ухитрялся обходить их ловушки, сглаживать нападения, как в айкидо, прорабатывать каждый шаг, чтобы не навернуться в уготовленную ему яму! Ни одно дзюдо не научит такой системе самозащиты, которую для себя сформировал Игорь Мещеряков. И все лишь ради такого скорейшего конца?! Теперь расплата, и бежать некуда. Они уничтожат его. Не сразу. Они будут долго наслаждаться процессом.

Он прекрасно знал, что такое ювеналка. Им в школе неоднократно рассказывали, он сам читал в интернете. Он вывел из почерпнутой информации единственный главный вывод: это питбуль. Если они вцепятся, они уже не отстанут, и можно разжать челюсти ювеналки лишь с оружием в руках. Других вариантов нет. Но скорей всего, если даже ты успеешь взять в руки оружие, тебя застрелят первым. Если только твое оружие не направлено на твой же висок. Тоже своего рода побег, причем эталонный.

Сейчас единственный человек, который может быть на их стороне — Петров, Виктор Петрович. К нему на прием они успели попасть заблаговременно, до прихода этих двух. Но если подключить Петрова, то, во-первых, всплывет история с его лунатизмом и неадекватной психикой. И неизвестно, что хуже — детдом или психушка. А во-вторых, не факт, что Петров станет добрым самаритянином. Ну он повторит то, что родители сами сказали ему на встрече. Но подчеркнет при этом, что сам он ничего еще не проверял, Игоря он знать не знает, как и всю эту мутную семейку, так что разбирайтесь сами. Вот и вся защита.

Игорь вспотел. Страх внутри него сменился ужасом, когда он увидел, как в маминых глазах мелькнуло отчаяние. Он не думал, что опека заметила этот быстрый всплеск. Но он заметил. Он знал маму.

— Я понятия не имею, как у других ребят, — сказала мама, стараясь сохранить свои позиции. Однако по выражению лица брюнетки было понятно, что за кадром уже дан сигнал к занавесу. Красноволосая мигала, пытаясь осмыслить канву.

— То есть ваш сын приходит постоянно с тренировок с синяками, и вы даже не поинтересовались, как это обстоит с другими детьми? Не позвонили тренеру? Не подняли этот вопрос в спорткомитете? — по-доброму уточнила добрая. Красноволосая перестала мигать, вновь плотоядно расплывшись.

Он вдруг понял, что нужно делать. Игорь Мещеряков вдруг понял, что нужно делать. Если бы у него была хоть секунда, чтобы обдумать, чего он там понял, он бы не стал этого делать. Побоялся. Но у него не было секунды. И он сделал. Он явственно видел, что мама готова сдаться. Ее следующая фраза будет о том, как в шесть лет Игорь впервые встал ночью с постели, дошкандыбал во сне до прихожей и звезданулся об пол, как какой-нибудь Шалтай-Болтай. После этого ему аналогично конец. У знают эти две — узнают все.

— Это не от тренировок, — выпалил он.

Все вылупились на него. Брюнетка без выражения, продолжая держать себя в руках и не выказывая эмоций. А возможно, у нее их и не было, этих эмоций. Грымза — с искренней надеждой, что сейчас он им покажет потайную комнату, где его подвергают экзекуции каждые субботу и воскресенье после обеда.

Но Игорь не глядел на них, на эту опеку, — он смотрел на родителей. А родители смотрели на него, и они были похожи сейчас выражениями лиц, как две капли воды. Они, родители, понятия не имели, что он сейчас намерен вывалить; его экспромт огорошил всех присутствующих. Они смотрели на него, и внезапно Игорь испугался. Их взгляды… Их взгляды были какими-то неживыми, пуговичными. Словно они сейчас же, в этой комнате, молниеносно вычеркнули Игоря из своей жизни, чтобы спастись самим. Они вдруг стали отчужденными, и Игорь осознал, что он — один на этом поле битвы. И всегда был один, а прочее — иллюзия, эффект Манделы, ложная память, обманные ритмы.

Он один, а они — чужаки. Его родители чужие ему. Ему и всем детям. Они просто привыкли думать иначе. Дети прочитали об этом в детских нравоучительных книжках. Им рассказали об этом нравоучительные воспитатели и учителя. И они — поверили. Поверили в семью. Но дети не знают своих родителей, и никогда их не узнают. Они не знают об их страхах, об их грехах, об их неудачах, об их потаенных мыслях; они понятия не имеют, что иногда — кто-то чаще, кто-то реже, — родители вдруг мечтают, чтобы их, детей, не было.

И родители не знают своих детей точно так же. Потому что дети тоже умеют хранить секреты. Они живут чужаками — в одном доме, в одной квартире, в одной семье. Мама, папа и я, абсолютные незнакомцы под одной фамилией.

И если случается столкновение интересов, то эти люди способны уничтожить друг друга.

— Что не от тренировок? — подсказала брюнетка.

— Синяки. Синяки эти не от тренировок.

— А от чего, малыш? — неискренне проворковала красноволосая грымза. — Говори, не бойся, ты теперь под защитой государства.

Хрень какая-то, мелькнуло в голове Игоря. Она эту фразу вычитала где-то и заучила?

— Синяки не от тренировок, но родители ничего не знали. Это я им говорил, что от тренировок. Но они не от тренировок.

Выдав абракадабру, Игорь замолк, наслаждаясь эффектом. Родители продолжали смотреть на него во все глаза. Напридумывал он себе со страху… Ох и любит он делать из мухи лесных орлов. Ничего они не чужие, просто немного напуганные. Не исключено, надают впоследствии по шее за то, что он их заставил так нервничать. Но сейчас Игорь спасал самого себя. Спасал от ювеналки, спасал от этих двух теток-чудовищ, особенно брюнетки, которая вполне способна швырнуть ребенка в клетку с тиграми — она сделает это вежливо и по-доброму. Он спасал себя от сверстников, он просто пытался выжить в том пласте детства, куда взрослым нет хода. И потому они не знают, что там происходит. И не стремятся узнать. Там водятся твари похуже тигров, и взрослые очкуют.

Не важно, нервничают предки или нет, оно того стоит. Опека теперь выглядела чуть растерянной.

— Что-то совсем у нас путаница выходит, — молвила брюнетка. Потом перевела взгляд на Веронику: — Вы можете пояснить?

— Пока нет, — ответила мама, не сводя взгляда с Игоря. Она не представляла, что задумал ее многоликий сынуля, но, как всегда, сориентировалась молниеносно. Она проиграла этот бой, она это знала. И брюнетка знала. И Игорь знал. Отец, возможно, еще не допетривал, ему проще было бы схватить этих двух за шкирки и вытрясти их из одежды с балкона, как мышей в мультфильме. Все эти психологические игры ему были не по нутру. А вот Вероника с Игорем — это те еще конспираторы. Так что решение мама приняла верное: пусть Игорь попробует. Хуже уже не будет.

— Так что ты хотел сказать, малыш? — поощряла грымза.

«Малыш» коробило зверски. Еще Игорь вдруг обнаружил, что красная стала слегка притоптывать от нетерпения. Ядрены сосисоны, может, она писать хочет? Так туалет рядом! А еще Игорь вспомнил, что точно также притоптывал дядя Радик, папин друг, в аккурат перед тем, как они собирались попить пива или чего покрепче.

Похоже, у нее ломка, подумал про себя Игорь, а вслух сказал:

— Разное бывает. Но в основном, после тренировки. На улице уже.

Он опять замолк. Намеренно. Наблюдая за реакцией этих теток, которые явно начали раздражаться.

— А дальше? — спросила брюнетка, сохраняя спокойствие в голосе.

— Ну так… денег, к примеру, просят. Большие ребята. Если не даешь, могут побить.

— Большие ребята? Ты имеешь в виду — из секции? С кем ты тренируешься?

— Не-а, — с готовностью ответил Игорь. — Местные. Ну, рядом живут которые, на районе. Они знают, что мы в дзюдо ходим, и приходят после занятий ко дворцу спорта, чтобы докопаться. В общем, уличные разборки, ничего особенного.

Несколько секунд комнату наполняла зимняя тишина. Даже, казалось, снег где-то хрустел еле-еле. А потом вдруг резко что-то изменилось. Что-то ушло из пространства комнаты, словно некий злой дух покинул квартиру. И хотя в поведении присутствующих на первый взгляд ничего не изменилось, Игорь ясно почувствовал: разговор перешел в иную плоскость.

— Ясно! — кивнула грымза с таким видом, словно у нее из-под носа увели выгодный контракт. — Теперь ясно. И сколько ты уже ходишь в эту секцию, малыш?

— Несколько лет… — прошамкал Игорь. — Года четыре… Как-то так…

— Скажи пожалуйста, — спросил брюнетка. — И что, все четыре года тебя вот так избивают? Запугивают, что ты вынужден даже от родителей это скрывать?

— Да нет же! — отмахнулся Игорь. Ума он был палата. Он очень хорошо понимал разницу между тем, что было год назад и сейчас. В прошлом году случаев ночного хождения набиралось от силы 6-7, при этом не каждый такой перекос в сонных мозгах заканчивался синяками. В этом году вдруг резко поплохело. Будь все как прежде, быть может, они бы не пошли на прием к Петрову. Так что за прошлое Игорь был спокоен. В отличие от будущего. Но его же предупреждали по поводу этого. — Только в последнее время.

По глазам красноволосой Игорь понял, что все-таки сделал ошибку. Впрочем, это был лишь отблеск прежней плотоядности, так что Игорь надеялся, что небольшую.

— То есть, я правильно понимаю? — грымза уставилась на Веронику и Сергея. — Ходил-ходил ваш ребенок, все нормально было. Потом вдруг начал приносить домой синяки. И вы так легко поверили в сказочку про спортивные ушибы? Или просто думать не хотелось? Как вы это сказали: пацан же, спортом занимается? Все нормально?

Игорь поспешно ответил, пока родители не продавили его ошибку еще глубже неосторожным ответом:

— Так ведь соревнования областные же скоро! Я на это и списывал! Говорил, что тренировки стали жесткие.

К слову о предстоящих соревнованиях, — Игорь не врал. Вот только к соревнованиям его и близко не подпустят по причине его «спортивных достижений». Еще и заставят подписать бумагу, запрещающую ему приближаться ко дворцу спорта на время соревнований, чтобы своим петрушечьим видом и криворукостью не позорить весь город.

— А почему бы тебе правду не сказать! — злобствовала грымза. — Ты боишься родителей? Они бы тебя поругали?

Игорь посмотрел на родителей. Те продолжали изучать его и тоже, кажется, молчаливо вопрошали. Походу все тут заинтересовались Игоря байкой. Он все еще не знал, какую головомойку предки ему устроят по окончании. Но он уже ввязался, отказываться поздно.

— Ничего я не боюсь, — притворно обиделся Игорь. — Просто это не по-пацански как-то.

Грымза поджала губы. Хоть ответ ее и не удовлетворил, крыть ей было нечем. Игорь уже собрался внутренне ликовать, но тут вновь заговорила брюнетка:

— Скажи пожалуйста. А вот эти мальчишки, которые тебя задирают. У них к тебе какой-то персональный интерес? Я имею в виду: они только тебя задирают? Или других ребят тоже? Есть ли кто-то, кто может подтвердить твои слова?

Игорь потупился и замолк. Он не знал, чего следует говорить. Он понимал, что ситуация патовая. Гребаная брюнетка. Если он скажет, что есть свидетели, то эти две ведь не поленятся, попрутся опрашивать свидетелей, и кто им подтвердит? Да никто им не подтвердит. Что, Игоря-Петрушку побили? Да никто его не бил, вон он скачет каждый раз после секции в сторону дома как заяц, только пятки сверкают. Да и с синяками его никто в дзюдо не видел, потому как не ходил он в эти периоды на тренировки. Школы с него достаточно.

В этом аспекте было безопаснее ответить, что хулиганье местное цеплялось только лишь к нему одному, и он все это держал в себе, как истинный мальчиш-кибальчиш. Но он уже сомневался. Что если нет, не безопаснее? Что если и этим ответом он себя подведет под монастырь? Брюнетка — та еще змея. Красной вон можно сто грамм налить, она и отцепится; брюнетка — истинный питбуль. Что она там задумала в своей хитроумной башке, какие еще каверзные вопросы?

Внезапно, к удивлению Игоря, на помощь пришла мама.

— Я думаю, достаточно на сегодня, — сказала она, вернув свое обычное хладнокровие. — Дальше мы сами разберемся.

— Ага, разберетесь вы! — рявкнула грымза. — Вы уже разобрались вон, я вижу. Ребенок ходит с синяками, а они в ус не дуют. А еще на систему наговаривают. И чем бы это все кончилось, если бы мы не пришли? Его бы дальше били? А потом убили?

— Мы вам весьма благодарны, — перебила ту Вероника, — но все-таки я настаиваю. Это уже не ваша область. Вы выяснили, что дома Игоря никто не бьет. Он признался, как дело обстоит. Еще раз вам спасибо. Мы разберемся с этим.

— Боюсь, вы заблуждаетесь, — располагающе улыбнулась брюнетка. Нет, все-таки она так и хочет напроситься на чай. — Теперь все, что касается вашего сына, нас касается. Мы защищаем детей не только внутри семьи, но и вне ее. Если родители не в состоянии это сделать. А вы, я так понимаю, не в состоянии. У вас нет контакта с сыном, он вам не доверяет. Он предпочитает сносить побои, но дома молчит. Это тревожный звонок. — Брюнетка повернулась к Игорю: — Ну так что насчет моего вопроса? Задирают только тебя одного или еще кого-то?

— Игорь, ты можешь не отвечать, — хлестко бросила Вероника. — Ты не на допросе.

Вновь в глазах брюнетки вспышка злости. Вновь она ее подавила. Игорь продолжал пялиться на свои ноги, но, как уже было сказано, он умел, не глядя, контролировать процессы вокруг себя.

Он молчал. Мама права. В данной ситуации лучше молчать и не вякать больше. Теперь все, что он скажет, эти две питбулихи вывернут и натянут ему же на шею, как удавку.

— Впрочем, вы правы. — Брюнетка внезапно поднялась на ноги. Красная, зыркнув на ту недоуменно, послушно вскочила следом. — Это не допрос. Ваша воля не отвечать. Но вероятность допроса я бы не исключала на вашем месте. Потому что я не верю в эту историю с хулиганами. Лет пять назад поверила бы, а теперь — нет. — Она сделала паузу. Прочие участники сидели, как экспонаты. Только грымза совершала пальцами такие движения, словно жамкала бычью сиську. — Я думаю, что правда прозвучала в самом начале. Это — от тренировок. А вернее, от некомпетентности тренера, если не хуже. Если там вообще не процветает дедовщина. С подачи, опять же, наставников. Страхи и выдумки вашего сына вполне понятны сейчас, ничего удивительного, что он пытается на ходу выдумать таких виновных, которых никогда не найдут. Потому что боится, что от правды станет хуже. Так что можете получить еще один камень в свой огород. Рахимкулов, вы говорите? Хорошо, придется учинить проверку в отношении этого Рахимкулова. А также в отношении вас, дорогие мои родители. По причине вашей халатности. По причине того, что даже не озаботились копнуть глубже, довольствуясь рассказами сына.

Брюнетка совершился движение к двери, но вдруг задержалась и взглянула на Веронику.

— Что касается вашего вопроса насчет детей: у меня был сын. Он погиб. Утонул в бассейне. Так что я прекрасно знаю, что такое спортивные секции, и что там происходит.

Угол рта Вероники дернулся. Брюнетка уже спешила к выходу, а красноволосая послушным Пятачком — следом. Отец пошел закрыть за ними дверь. Мама продолжала сидеть в кресле. И Игорь продолжал, стараясь слиться с креслом. Глаз он не поднимал, но очень хорошо чувствовал, как мама его изучает.

Вернулся отец. Поразительно, но на обратном пути он прихватил свой бутерброд и теперь с упоением нажевывал. Мама прикалывалась над отцом, называя того «мягкообтекаемым». Любые проблемы разбивались о поверхность отца, как сырые яйца о стекло, и стекали на землю. В то время как мама с виду оставалась холодной и неприступной, но переживала внутри, отец ни о чем не переживал вообще. О ценах на бензин разве что.

— Слушай, а они должны были нам чего-нибудь оставить? — бодро поинтересовался отец. — Квитанцию какую-нибудь, я не знаю…

— Должны были составить акт, — сказала мама.

— А чего ж ты у них не спросила? — удивился отец.

Глаза мамы сверкнули. Очень опасный знак. Игорь поежился и потупился еще сильнее, для верности.

— Потому что я только сейчас об этом подумала, — процедила мама. — Потому что до этого я думала о том, как разрулить ситуацию, в то время как ты сидел и яйца грел.

— Да не грел я ничего, — обиделся отец.

— Но кажется, я зря старалась, — продолжала мама, не обращая на него внимания. — У нас новый разводящий теперь появился. Теперь вот не знаю даже, хвалить его или ругать.

Отец тоже взглянул на Игоря.

— Слышь, Игорюня, а ты вообще в дзюдо ходил? Или на курсы шпионов? Лихо ты развел этих кошелок. — Он хохотнул.

Игорь осмелился поднять голову. Мама продолжала его изучать из кресла, но на ее лице не было злости. Или каких-либо знаков, намекающих на репрессии.

— Только теперь выяснится, что ничего там страшного не происходит, — спокойно, даже с налетом равнодушия сказала мама.

— Ну и что! — Отец доконал бутерброд и вытер ладони друг о друга. — Их проблемы. Игорь же ясно сказал, как дело было. Их проблемы, что не поверили. Эх, жалко, акт этот не написали, чтобы Игоря слова подтвердить. Молоток, Игорюня! Пятерка тебе, а то я уже дергаться начал, когда они на нас насели.

«Ты не поверишь! — кисло подумал Игорь. — Только я не вас тут спасал. Вернее, вас, но в первую очередь — себя. Только не от опеки. Вернее, от опеки тоже, но далеко не совсем».

— А можно я тогда не пойду сегодня в дзюдо? — спросил он, стараясь приделать себе максимально невинный вид.

— Да по-любому! — махнул рукой отец и плюхнулся на диван, где до этого сидела опека. — Они ж всяко будут там вынюхивать теперь. Тем более, у этой чувихи пацан утонул. Она, наверное, спорт ненавидит после этого. Так что нефиг сейчас там рисоваться тебе. Да и вообще больше не рисоваться. А то реально побьют.

Исполнено! Он все-таки добился своего. В течение нескольких лет Игорь изыскивал способы послать к чертям эту секцию. Изыскивал, тестировал, бывал пойман, получал по загривку, зализывал психологические раны и снова изыскивал. И вот, наконец, исполнено. Он одним выстрелом и родителей вытянул и дзюдо это пристрелил. Впрочем, он понимал, что ему потребуются годы, чтобы не просыпаться больше по ночам от кошмаров, в которых злобный мертвяк Лесной Орел несется за ним по пустынным улицам города и воет: «Петру-ушка-а! Я хочу сожрать твои мозги-и-и!»

— Я рада, что все счастливы, — произнесла мама с оттенком отчужденности. Игорь отважился взглянуть на нее. Сейчас она ни на кого не смотрела. Смотрела прямо перед собой в пустоту. И хотя она перестала его изучать, Игорь не мог избавиться от ощущения, что она раскусила его игру. Раскусила, но виду не подала. — И никто не подумал, что мы будем говорить дальше. — Она уставилась на отца. — Что мы будем говорить дальше? Раньше мы на секцию списывали, а теперь? На хулиганов? Не многовато ли хулиганов будет?

— Так может Петров этот… — начал было отец и замолк.

Они смотрели друг на друга. Родители смотрели друг на друга. Сейчас между ними происходил некий обмен репликами, которых Игорь не слышал. Он отвернулся. Он не хотел «слышать», не хотел разгадывать эту ментальную морзянку. Он не хотел видеть озадаченность на лице отца, напряженную отстраненность на лице мамы; не хотел быть участником немых разговоров, не хотел быть участником чего-то, что крылось за немыми разговорами.

Но он был. Каким-то участником он был. И не каким-то участником, а самым что ни на есть ролевым. Потому как немые разговоры касались его ночных разведывательных вылазок. До первого угла. А после — бряк, конец разведчику.

Игорь Мещеряков был молчальником, инфантилой, ненавистником дзюдо и школьных занятий, ночным нетопырем, но он никогда не был тупым. Хоть окружение зачастую и считало его тупым: ну, скажем прямо, его самого устраивал такой расклад. Он давно подозревал, что родители не все ему рассказывают. И за его недугом кроется страшная тайна.

Раньше ему, вдохновленному произведениями Дюма и Штильмарка, нравилось видеть за этим какую-то семейную тайну. Быть может, корнями уходящую в прошлое на несколько поколений. Этакое родовое древо ходунов-во-сне-и-хрясь-потом-мордой-о-пол. Или он, Игорь, вообще усыновленный. А его родители — не его родители. Собственно говоря, куча признаков громоздилась в углу с табличкой «за», и почти шиш — в противоположном. Был он какой-то «не наш», этот Игорь, он и сам это понимал. И вот он жил, потомок рода проклятых, обреченных ходить во сне, — жил в детдоме, откуда его в раннем возрасте взяли отец с матерью. А теперь он начал чудить, и они думают: может, назад его сбагрить, пока не поздно?

Все это, разумеется, сказки. Ему нравилось так думать. Но на самом деле такими мыслями он пытался не дать себе думать о другом. Но думалось периодически, таков уж Игорь. Что если это отчуждение, возникшее на их лицах — в тот момент, когда Игорь раскрыл рот, чтобы увлечь опеку в иное русло, — что если это и не отчуждение вовсе, а страх? И не страх раскрытия перед опекой, а страх — перед ним! Перед ним, Игорем — сыном, школьником и бывшим недоделанным дзюдоистом! Ведь то, что он думал про Петрова, применимо к нему самому: он знает подробности о своих приступах только со слов родителей. Лично он знает только то, что периодически просыпается по утрам с фингалом, или опухшим ухом, или болью в боку, или в затылке, или в локте. То, что он ходит во сне, а потом падает, он узнал от родителей.

Что если он не только ходит во сне, а потом падает? Но родители щадят его и не рассказывают большего. Или боятся рассказывать. Боятся, как того пацана из фильма «Сомния», у которого сны оживали. Вряд ли Игорь что-то там оживляет, кроме собственной фантазии и мужского достоинства, но… что если он буянит? Барагозит не по-детски? Кидается на родителей? Царапает стены? Ходит по потолку? Читает наизусть «Майн Кампф»? В общем, ведет себя стопроцентным клиентом экзорцистов. И именно поэтому родители боятся огласки, потому что тогда вылезет на поверхность вся правда.

Но хуже всего было думать, что родители каким-то образом знают о Кабе. Или догадываются. Или Каба в такие ночи проявляет себя. И насколько далеко может заходить такое проявление?

Пользуясь моментом, когда родители увлеклись своими телепатическими играми, Игорь улизнул в свою комнату. Со всеми этими стрессами он даже толком не порадовался тому, что вот так влегкую, в один момент, он скинул многолетнее бремя. Он часто слышал разговоры ребят своего возраста, читал комменты ребят своего возраста Вконтакте и просто на сайтах. Он понимал, что многим из них — действительно многим, — позволено заниматься в свободное от уроков время тем, к чему у них душа лежит. А если ни к чему не лежит, то — ничем. В стрелялки рубиться или тупые посты писать. Игорь часто думал: что же в нем самом такого, почему у него не так, почему он раз за разом вынужден ходить в это дзюдо? Хотя даже слепому видно, насколько он его ненавидит. Что же в этом такого полезного для будущего?

Что ж, когда в мире столько непонятного, и настроение швах, — читай книги. В любой непонятной ситуации — читай книги, и не прогадаешь. К тому же вечер неожиданно освободился, а до конца каникул — еще целый месяц. Игорь включил ридер, свернулся на диване перед окном и погрузился в чтение.

Ближе к рассвету настроение Игоря значительно улучшилось.

Глава 5. У Петрова-2.

— Сегодня давай без напрягов, Игорь. Пообщаемся. Возьмем отвлеченные темы. Мы друг друга не знаем, давай завязывать знакомство. Просто поговорим.

Игорь сидел в кабинете Петрова и проходил сеанс психотерапии. Или как еще называется сей грустный процесс, Игорь толком и не знал. Он как только вошел сюда, собирался занять свое прошлое место на диване — так сказать, подальше от глаз, — но Петров настоял на кресле; и Игорь сел в него. Оно располагало, это кресло. Ко сну, например. Или почитать что-нибудь, а потом поспать. Или подумать о будущем, глядя в окно на детскую игровую площадку. А потом еще поспать. К отвлеченным темам оно не располагало, на взгляд Игоря: слишком мягкое. Но Петрову виднее. Вообще фраза «отвлеченные темы» заставила Игоря подобраться. На отвлеченные темы и в очереди в поликлинике говорят. Стоило ради этого сюда идти? Докапывальщики, опять же, начинают с отвлеченных тем. Стратегия у них такая, как у пса Шарика. Неужели он ошибся, и этот с желтым галстуком — из общей когорты?

Радовало, что Игорь занимал позицию вполоборота. Это избавляло его от созерцания хозяина кабинета и его канареечной символики.

Перед тем, как приступить к говорильне, Петров попросил Игоря заполнить анкету, передав тому доску-планшет с зажимом. Игорь мельком пробежался по вопросам, открепил лист, перевернул, пробежался по другой стороне. Вздохнул. Взял ручку, сосредоточился на заполнении. Петров улыбался про себя, глядя на Игоря, считывая с него эмоции, как с объявления. Не иначе, вспомнил о школе и о правилах. Стояла тишина. Петров сосредоточился на мониторе, чтобы не смущать парня взглядами. Игорь добросовестно заполнил все пункты. Передал Петрову планшет. Отметил, как психолог взял свой айфон, что-то там нажал и положил тот на край стола, ближе к Игорю. По-любому диктофон включил. Ок, анкету Игорь заполнил. К чему теперь переходим? Будем решать задачки по логике? Или проходить какие-нибудь богомерзкие иностранные тесты?

Однако Петров его удивил. Он сказал:

— Я начну с себя. Я Петров, Виктор Петрович. Я был старшим в семье, моя сестра была младше меня на семь лет. Она умерла, когда ей было 26, а мне 33. В 20 лет я женился, через два года у меня родился ребенок. Он тоже умер. Какая-то детская болезнь, он умер во сне. Толком никто не определил. Так бывает, это называется «детской смертностью». Я начал пить, мы с женой развелись. После развода я стал пить больше. Потом попал в реанимацию и еле выжил. Когда вышел, я осознал, что практически не помню несколько лет своей жизни. При этом я все эти годы продолжал ходить на работу и как-то справляться с обязанностями, и меня даже не поймали с поличным. Но все это делалось подшофе и как в тумане. — Он невесело улыбнулся. Игорь напряженно всматривался в окно. — Так получилось случайно, что друзья пригласили меня с собой в Индию. Я согласился автоматом. Что мне было терять? Несколько месяцев я жил в ашраме, это такая индийская коммуна. А когда вернулся, я точно знал, чем хочу заниматься. Вернее, скажем так, я этого хотел и раньше, всегда хотел. Просто теперь стал готов.

Он сказал:

— Я много думал в Индии, много медитировал. И мне открылась истина. Смерть моего сына можно было предупредить. Любую смерть можно предупредить. Любой несчастный случай — предугадать. Все события в будущем — это результат сегодняшних ритмов. И если быть внимательным, можно прочитать эти ритмы и предугадать будущее. Или изменить его. Но я не был внимательным, и случилась трагедия. Для меня мой сын был обычным младенцем. Как все. Но он не был как все. Что-то подступало к нему изнутри. И нужно было просто приглядеться, просто быть чаще рядом, просто быть внимательнее. Но жизнь вокруг такова, что зачастую это очень трудно сделать.

Он сказал:

— Я стал учиться этому. Помогать другим. Я учился, работал на двух работах. Я учился видеть ритмы, определять их. Предугадывать будущее. Я хорошо знаю свой предмет. Знаешь ли ты свой так же хорошо, Игорь?

Кто у кого на приеме, интересно? Игорь сидел и тихо офигевал. Только видом оставался каменным. Да и синяк не позволял разглядеть его истинные эмоции, хоть он уже и начал выцветать, — но Игорь все равно ходил по улицам в темных очках. Он не ожидал такого старта. Он был готов ко всякому… Хотя нет, прав Петров. Не ко всякому он был готов, а к самому что ни на есть привычному. Он готовил себя к тому, что он мог ошибиться в психологе, и его ждет встреча с очередным докапывальщиком, который будет лечить его «про будущее». Для Игоря мир поделился на два фронта.

— Какой предмет? — спросил Игорь, понимая по крайней мере, что Петров ждет этого вопроса.

— Твой предмет — это ты, — улыбнулся тот. — Вернее, с сегодняшнего дня это наш с тобой общий предмет. И будет таковым оставаться, пока мы не расковыряем твои проблемы.

Это не было привычной тактикой Петрова, чтобы расположить к себе пациентов, — такая вот откровенность с налета. Он не разрешал себе зацикливаться на тактиках. Если увлечься тактиками, можно перестать видеть пациента. Он старался действовать вслепую, и сейчас он понимал, что еще ни разу не рассказывал о себе другим детям столько подробностей за раз. Но и лунатики к нему приходят не каждый день, на его счету это второй случай. Сейчас он остро чувствовал, что следует начать именно с этого.

Игорю стало так любопытно, что он не сдержался.

— А вы не женились потом? Еще раз?

— Нет, Игорь. Не женился. И детей больше нет. И не будет. Я просто не решусь уже. Потому что знаю, как может быть, понимаешь?

Игорь кивнул. Он понимал. Страх. Игорь Мещеряков знал, что такое страх.

— Но перейдем все-таки к тебе, — предложил Петров, и Игорь вновь уставился в окно. — Что любишь, чем живешь? Музыку, фильмы? Как насчет фильмов? Трансформеры? Люди Икс? Хранители? Дедуля Пул?

Игорь ухмыльнулся, но взгляд от окна не оторвал.

— Смотрел.

— Часто смотришь?

— Не особо. Иногда смотрю.

— Один?

— С папой иногда. Когда у него время есть.

— А мама?

— Мама не смотрит.

Тебе бы в суде выступать, иронично подумал Петров. Словоохотливость — неизведанное слово для Игоря Мещерякова. А от значения слова «исповедь» он поседеет. Он казался забитым, закомплексованным, однако забитые дети зачастую пытаются оправдаться заранее, в каждом вопросе видя подвох, и от того мелют лишнего. Этот не таков.

Игорь же со своей стороны, испытав всплеск приязни от петровской импровизации, из группы риска не спешил того выписать. Докапывальщики — они такие. Маскировщики и хитрюги те еще.

— Что насчет компьютерных игр? — продолжал Петров знакомство.

— Играл когда-то. Дум, Халф-Лайф и все такое.

— Бродилки?

— Угу, они.

— А потом? Перестал играть?

— Ну как… Неинтересно стало… — Игорь подумал. — Даже не то что неинтересно… Начинать не хочется. Потому что уже знаешь — неделю или две не оторвешься.

А учитывая жизненную позицию твоей мамы, она этого явно не одобрит, подумал про себя Петров, вспоминая Веронику Мещерякову. А вообще у парня антиигроманский блок. В этом он не уникален. Некоторых детей привлекают компьютерные игры, но длится этот период от силы год, а потом вдруг они резко понимают, что жизнь идет, а они кроме прицела своего героя ничего не видят. И перестают. Игорь из их числа.

— Группы в интернете? Двач, Нульчан?

— Не, там стремно… На ЖЖ-шку периодически захожу. Фишки. Ну, Лурк… Они сейчас на зеркале. Ну, ВК, само собой.

— Твои родители говорили, ты спортом занимаешься? — заметил Петров.

Игорь подобрался. Вдоль позвоночника образовался стержень. Он ужаснулся и одновременно как-то обреченно согласился со своей реакцией. Как он и предполагал, это дзюдо будет его кошмарить еще долгие годы, — столько, сколько слово «спорт» будет у него ассоциироваться с секцией. Игорь напрягся, но едва-едва. Будь тут опека, они бы ничего не заметили. Но Петров — не опека, он умел подмечать. Учился все-таки. Плюс — ему, минус — тем.

— Нет уже, — буркнул Игорь, глядя в окно и видя при этом перед собой мельтешение белых кимоно и лесных орлов. — Бросил.

— Взял да бросил? — удивился Петров.

— Типа того. — Игорь говорил неприязненно. — Мне не особо нравилось. Родители просто заставляли.

— Теперь перестали заставлять?

— Типа того.

Звучит логично, и цепочка прослеживается явственно. Сначала парню пытаются привить спортивные навыки, засылают в секцию, чтобы хлюпиком не вырос и научился давать сдачи. Но секция прививается туго, и, казалось бы, — ну ее. Но тут вдруг возникают проблемы с ночными хождениями, ушибами и синяками. И навязывание спорта переходит на более высокий уровень. Потому что других оправданий под рукой нет, его родители сами в этом признались. А теперь они записали Игоря к врачу. И необходимость в спорте неожиданно отпала. Впрочем, уже сам факт визита их к нему — показатель, что отмазка стала тухлой. Теперь можно «разрешить» ребенку не ходить. Он еще и спасибо скажет.

— А что вообще насчет спорта? Физкультура в школе тебе тоже не нравится?

— Да нет, нормально, — удивился Игорь. И удивился он не вопросу, а тому, что, оказывается, «спорт» может иметь куда как более положительные ассоциации. — Бегаю только плохо, дыхалка слабая. — Он подумал и добавил: — Очень люблю плавать.

— Так тебе надо сказать родителям об этом! Пусть запишут тебя в бассейн.

Игорь угрюмо покосился на него. Не на него — на галстук. Потом молча залип на окно. Похоже, закрыта тема. Что бы там ни было со спортом, дальше Игорь его не пустит. По крайней мере, на первых порах.

А может, все было наоборот, как говорится в известном мультфильме. Не было никаких благородных стремлений со стороны предков. Они отвели Игорю в спортивную секцию исключительно после того, как тот начал заполучать синяки во сне, изначально держа прицел на удобное прикрытие. Если так, это придает его родителям неприглядные антисоциальные оттенки. А еще вызывает вопросы об их вменяемости и психологии. На что они надеялись? Каков был план? И был ли он?

Петров решил не напрягать. Он сам предложил сегодня сосредоточиться на приятном. А от темы спортивных секций здорово попахивает уже при первом прикосновении. Он переключился:

— Как насчет книг?

— Читать люблю, — тут же отозвался Игорь.

— Очень хорошо. — Петров привык к тому, что среди современных цифровых детей процент читающих резко уменьшается. Они смотрят фильмы и интернеты. Изначально он полагал, что Игорь из их числа. Его родители, судя по наружности, ухваткам и развитости речи, осилят детективчик, но «Война и мир» перекосит им мозги и ввергнет в психушку. С другой стороны, Игорь какой-то сампосебешный. И взгляд направлен больше внутрь, чем наружу. Кандидат в наркоманы, скажем прямо. Из группы риска. Но наркомания может быть разной, поскольку творческий тип — это та же наркомания, но с позитивным лицом. — Много читаешь?

Игорь кивнул.

— Есть любимая книга?

— Н-нет… — Игорь удивился. Не вопросу, а тому факту, что до этого момента даже не задавал сам себе этот вопрос. И Петров улыбнулся. Вопрос с подвохом, и ему хотелось увидеть реакцию и понять. Для иных деятелей и страничка беллетристики выглядит энциклопедией. Прочитав однажды в поезде от нечего делать высер масскульта, такие персонажи до конца жизни видят в зеркале интеллектуала. Разумеется, у книгоманов нет любимой книги. Либо это будет развернутый список до соседней звезды. Как можно выбрать что-то одно в ущерб другому?

— А что запомнилось из последнего?

— Крабат, — ответил Игорь.

Ну, понятно. Читает он. Сказки читает. Впрочем, «Крабат» не кажется сказкой для малышей. Сам Петров не читал, только фильм смотрел. Уснул под него. Поэтому с диагнозом рановато спешить.

— Чем понравилась?

Игорь секунду подумал.

— Атмосферой. Очень ярко все представляешь.

Теперь кивнул Петров.

— Понимаю. Тогда такой вопрос. Чем конкретно тебя привлекает литература? Что ты вообще думаешь о литературе, какое она имеет значение в обществе? Ты думал об этом? Что можешь сказать?

— А что нужно сказать? — Игорь, кажется, даже немного испугался.

— Твои друзья много читают?

— У меня их нет…

— Почему-то меня это не удивляет. — Петров улыбнулся, но улыбка была ободрительной. — Ну хорошо, твои сверстники. Одноклассники. Они много читают?

— Не знай…

И он не знал. Дело в том, что Игорь, несмотря на уверенность мамы в обратном, все-таки думал о будущем. В своем, игоревском, ключе. Он следил за собой в том плане, что он не хотел однажды утром (в будущем) проснуться и понять, что он — это не он уже. Его поработили, подчинили, оглупили, сделали массмедийным, и теперь он — докапывальщик. Он — управляем, вплоть до мыслей и чувств. Он отвечает на вопросы, как принято, он чувствует всплеск злости по сигналу, он любит стереотипно. Он — докапывальщик. Теперь он, увидев очередного Игоря, сам же будет мчаться к нему, чтобы толкнуть, чтобы тащиться позади и обзываться, чтобы сломать его размышления, чтобы не дать тому увидеть мир таков, какой он есть, без мозговых иллюзий.

Он не хотел этого, он искренне не хотел, и если ему уготована такая судьба, он будет считать, что его жизнь — полный отстой. Стать Лесным Орлом или другим каким козлом — об этом даже думать тошно. И Игорь перегибал палку. Упреждал, так сказать. Перестраховывался. Он не обращал внимания на людей, старался даже не смотреть на них, потому что взгляды — они тоже разные. Иной раз и взгляд может быть легкой формой докапывания.

Петров ничего не знал о теории докапывальщиков. (Ну, может, узнает еще). Он бы эту теорию отверг. Игорь напридумывал себе, книжки же читает. Истина проще: люди ему неинтересны. А он неинтересен им, людям. Они на разных волнах. Возможно, вообще в разных водоемах.

Да, Игорь понятия не имел, кто там чего читает из его одноклассников, соседских пацанов или партнеров-дзюдоистов. Но что-то он все же знал. Потому что, глядя себе под нос, Игорь, как уже говорилось, контролировал периметры. И по косвенным признакам он все-таки мог делать выводы. Поразмыслив, он добавил:

— Мне кажется — нет. Не много.

— Вот поэтому мне и интересно твое мнение, — подхватил Петров. — В чем ты видишь значимость литературы?

Значимость? Игорь внутренне усмехнулся. Петров — умный. Хорошее слово подобрал. Вот только он даже сам не подозревает, насколько хорошее. Ну и пусть не подозревает. Не время и не место базарить еще и об этом.

— Ну… Книги учат думать, — брякнул Игорь. — Писать правильно. Много историй, можно чему-нибудь научиться.

— Ты говоришь, как Википедия! — рассмеялся Петров. Игорь машинально насупился, а потом вдруг смекнул, что это не издевка, как он подумал. Никто над ним не смеется и не собирается. Никто не намерен чесать ему тут про будущее и советовать, чтобы он опомнился быстрее и взялся за ум. Петров приглашает его разделить смех. И тогда Игорь ухмыльнулся за компанию, продолжая залипать на окно. Как бы то ни было, Петров его раскусил. — Кто так говорит? Учитель по литературе?

— Ну… Он тоже говорит. — Игорь хмыкнул и покачал головой, согласуясь с какими-то своими внутренними мыслями. — Все вообще говорят. Я имею в виду взрослые.

— Хотя потом выясняется, что те, кто это говорит, и книгу в руках не держали, — заметил Петров. — Надеюсь, твой учитель не в счет. Пятерка тебе, Игорь, за примазывание, двойка — за собственное мнение. Я тебя хочу услышать. Не повторение чьих-то слов, а то, что думает Игорь Мещеряков.

Игорь поерзал. Неиспользуемые годами шестерни истошно заскрипели; он не привык к таким вопросам. Вернее сказать, как раз-таки привык, и уже отработал защитную реакцию, довел ее до автоматизма. Он уклонялся или отмалчивался. Он всегда знал, к чему они, эти вопросы. Вопросы служат уловкой, отвлекающим маневром, ловушкой для простаков. Это охота докапывальщиков. Любой вопрос такого рода — это сигнал охотничьего рожка, от которого свободные звери должны ссаться кипятком. Стоит открыть свои мысли, свой разум — и туда польются помои со всех сторон. Стоит открыть сердце — и в него полетят пики и копья. Больше всего докапывальщики ненавидят открытые сердца. До них они не докапываются. Их они раздирают на части.

Игорь на всякий случай, прежде чем открыть рот, стрельнул глазами в сторону Петрова. В обход галстука. Увиденное его немного расслабило. Вроде бы тот настроен слушать, и на лице — действительно интерес. Оставалось надеяться, что тот не прячет за спиной копье. Игорь еще не уничтожил в себе надежду. Он прочистил горло.

— Книги путают. Всех и всегда, — выдал он.

Петров вопросительно вскинул брови, не переставая улыбаться.

— Не совсем понимаю…

— Ну просто в книгах часто неправда. Мне так кажется.

Улыбка Петрова увяла. Ну честно, братцы, он ожидал большего. Хоть какой-то искры разума. Быть инфантилой, да еще и тупым, — реально гиблый случай. И что же он тогда там себе читает? Про трех дровосеков? Ребенок выразился бы ярче и образнее. Девочка четырех лет, он спрашивает ее, как она понимает хлеб, и та отвечает: с помощью хлеба земля нам передает свои силы и любовь. Четыре года, цифровой ребенок! А если по-игорю, то хлеб — это запеченное тесто, его кладут в рот.

Он не знал этого Игоря. Не знал его пока. Не представлял даже, в какие темные глубины души тот иногда осмеливается опускаться. И, что показательно, он возвращается. Он возвращается с почти неповрежденным разумом.

Почти…

А еще Петров не представлял, какую угрозу, далеко не книжную, представляет Игорь для окружения после этих своих нырков.

— Ну это естественно, на этом и строится художественная литература, — без энтузиазма заметил он. — На вымысле. Есть, конечно, такие писатели, которые описывают ситуации из своей жизни. Или из жизни хороших знакомых. Но даже тогда никто не мешает им приукрашивать или что-то добавлять от себя, менять имена героев и место событий, добавлять новых персонажей, вплоть до того, чтобы изменить саму суть и концовку. Если же говорить о фантастике, то там по умолчанию все неправда. И персонажи не всамделишные.

Он обнаружил, что Игорь смотрит на него удивленно, и осекся.

— Так в этом и суть, — сказал тот.

— В чем именно?

— В вымысле. Это как раз и неправильно. Все — вымысел. Но пишут так, словно это на самом деле.

— И что ж тут такого особенного? — Петров нахмурился. Теперь он видел перед собой два варианта. Либо парень туп, как литой чугунный жезл, либо туп он, Виктор Петров. Он искренне не понимал этого мутного типа.

Игорь нервно заерзал. Да, он не привык выражать свои мысли, и этот навык у него атрофированный. Теперь он явно психует, что не может подобрать слов и выразиться понятнее.

— То, что неправильные вещи выдают за правильные. И пишут так, словно это правильно. Но в реальности это не так.

— Очень интересно, — сказал Петров, не будучи уверенным в этом. — Но все слишком размыто. Можешь пример привести?

— Ага, Тим Талер, — выдал тот.

— Это кто?

— Это книга такая, по ней даже фильм в СССР сняли. «Проданный смех» называется. Не смотрели? Может, читали?

— Не смотрел и не читал, — признался Петров. — Но не суть. Что же там неправильного?

— Ну вот, Тим Талер…

Игорь воодушевился. Слегка приоткрыв разум и не заработав ушат привычных помоев в назидание, он вдруг испытал ни с чем не сравнимое наслаждение. Это сидело в нем, комом, перекрученным бельем, нарывом. Это сидело в нем и просилось наружу. Ему нужно было поговорить с кем-то об этом. Не обо всем… Далеко нет. Если он выложит Петрову разом все без утайки, это будет катастрофа для них обоих. Но хотя бы чуть-чуть. Только ради того, чтобы поделиться.

— Ну вот, Тим Талер. Это мальчик из бедной семьи. У него был самый лучший смех, очень заразительный и радостный. Потом пришел колдун и купил у него смех. Очень задорого. Тим Талер стал богатым, но не смог больше смеяться. Даже улыбнуться не мог. Он стал несчастным, понял, что ошибся, и захотел вернуть свой смех. Потом он пытается снова найти колдуна, чтобы забрать смех назад, ему помогают друзья и все такое. В конце они перехитрили колдуна и вернули Тиму Талеру его смех.

Похоже, опять сказка. Однако что-то уже нашептывало Петрову, что Игорь не воспринимает ту как сказку. И в нем зашевелилось что-то. Интуиция. В нем зашевелилась интуиция. Она, интуиция, подсказывала ему уже сейчас, что он хлебнет с этим Игорем. Он понятия не имел — хорошего хлебнет или плохого, — но парень явно возник в его жизни, чтобы не раз поставить его в тупик. Возможно, Игорь Мещеряков — это новая планка в его профессиональной деятельности.

— По-моему, прекрасная книга, — аккуратно высказался Петров, чтобы не мутить воду. Он, разумеется, не думал, что парень из тех неадекватов, которые кидаются с ножом на любого, кто позволил себе неосторожное высказывание. Просто сейчас Петров не мог для себя определить, в какую сторону склоняет их эта беседа. — И интересная, должно быть…

— Угу, — согласился Игорь. — Я за вечер прочитал.

— Но ты ее считаешь неправильной, — повторил Петров. — Почему?

Тот уставился на него. С подозрением. На мгновение он напомнил Петрову тролля. Еще этот желтый синяк его, как раз в тему. Тролль с подбитым глазом. Ночной. Ночью активничает, днем спит. А если точнее, ему показалось, что тролль — внутри Игоря. Как Фантомас, только вместо маски — игоревская личина. Сейчас парень словно просвечивал его, проверяя на предмет гнильцы, и желтый галстук уже не помогал отвлечь и спутать внимание. Его фонарно-подбитый взгляд спрашивал: кто ты, Петров? Кто ты есть на самом деле?

Он боится. Петров понял это отчетливо. Да, он боится реакции в ответ на свою философию, но это на поверхности. Он боится чего-то еще. И он — не инфантила. Он — миноискатель. Он продвигается по жизни, каждую секунду ожидая взрыва.

— Бедные люди не смеются, — осторожно пояснил Игорь. Его вид теперь был олицетворением восклицания «это же очевидно!» — В детстве — смеются. Не понимают еще. Все в детстве смеются. Потом вырастают и перестают. Мало денег, много проблем. Этот Тим Талер, он бы все равно перестал смеяться с возрастом. Пока родители о нем заботились, а потом бы стало некому. Потом бы он женился, дети бы родились, еще больше проблем. Даже если бы он продолжал радоваться жизни, все равно жена бы его доконала. А так ему богатство предложили вовремя.

Повисла пауза. Она была волглая и удушающая. Петров внезапно обнаружил, что вспотел. Он покосился на кондиционер в углу под потолком. Работает. Дело не в кондере, дело в нарастающем пыле дискуссии.

— То есть, — подытожил Петров, — мы приходим к известному выражению «лучше быть богатым и грустным, чем бедным и грустным».

— Типа того, — кивнул Игорь. — И писатель должен это знать. А пишет так, будто не знает. Будто лучше остаться бедным и сохранить смех. Но он потом все равно потеряется. Я не верю, что писатель не знает. Он специально так пишет.

— И для чего он так делает, по-твоему?

— Не знай.

Все ты знаешь, подумал про себя Петров, начиная, наконец, впервые осознавать, что за крендель перед ним тут судачит. Все-то ты знаешь. По меньшей мере, для себя ты определил ответ. Просто делиться не спешишь.

Что-то не то, подумал он тут же следом. Что-то в нем не то, в Игоре. Это помимо его ночных прогулок. Словно какой-то опасностью веет. В фильмах такого ощущения добиваются эффектом тревожной музыки. Актер сидит себе, как пень, или смотрит пронзительно, как пень с глазами, но вот музыка делает из этой деревянной сцены мурашки. Здесь музыки нет. Но Петрову все же тревожно.

Теперь поерзал он. Покосился на монитор. Тот погас уже, черный экран, спящий режим. Ему нестерпимо захотелось поводить мышкой, чтобы зажечь экран. Он сдержал себя. Жесты неуверенности — вовсе не то, что сейчас ему нужно.

— Ох уж эти сказки, ох уж эти сказочники, — невнятно обронил он, собираясь с мыслями. — Ну а что в конце? Тим Талер вернул свой смех, что дальше? Он действительно перестал смеяться? Дай угадаю: сказка закончилась, правильно?

Игорь мотнул головой.

— Закончилась, да, но немного не так. Вернул смех и богатство сохранил. Повезло просто.

— Так может, смысл истории в том, что по-настоящему ценить мы можем то, что потеряли?

— Может. — Игорь с легкостью согласился. — Я думал об этом.

— Или могу тебе подкинуть еще один смысл, — продолжал Петров. — То, что теряется со временем — теряется незаметно. Я имею в виду, что люди перестают радоваться жизни не в один день. И даже не в один год. Это процесс многих лет. Сначала человек перестает улыбаться по утрам, встречая новый день. Потом он перестает улыбаться знакомым. Потому что кто-то из знакомых поставил ему подножку, и он теперь переводит это отношение на остальных. Дальше он перестает реагировать на шутки, потому что в этот момент у него голова забита совсем другим. Так лет через десять человек смотрит на себя в зеркало и внезапно не узнает. Этот Тим Талер, он осознал боль потери, потому что это произошло резко. Другие люди — обычные, не сказочные, — даже не могут осознать, что они теряют.

— Так вот об этом и следовало писать! — обрадованно воскликнул Игорь. — Как оно на самом деле бывает.

— Об этом тоже пишут, — возразил Петров. — Я имею в виду, есть книги, и их немало, которые отражают именно эту проблему. Просто здесь история другая.

— Может быть. Но в других книгах — другая неправда.

— То есть примеров у тебя — масса? — улыбнулся Петров.

— Да легко! — Игорь тоже улыбнулся, вдохновленный тем, что его слушают, тем, что его понимают, и самое главное — тем, что его не считают дундуком без будущего. И — на минутку! — паря перестал пялиться в свое долбаное окно. Хоть он и не смотрел на своего визави, а смотрел попеременно то на галстук, то на погасший монитор, то на айфон на краю стола, то на свои руки, сидел он теперь лицом к Петрову. — Из Гриммов. Был один король, которого заколдовали. Ну и он должен был ходить в лохмотьях девять лет, и все над ним прикалывались. Наказание такое. Один раз король этот зашел в трактир погреться. Люди его увидели, стали ругаться, сидит такой в лохмотьях и воняет на весь трактир. Трактирщик его выгнал. Потом этот король опять стал королем. Наказание кончилось, он вернулся в свой дворец. А потом он поехал в тот самый город и стал раздавать милостыню нищим на улице. Какой-то нищий ему помог, когда он в лохмотьях ходил, вот он теперь всех благодарил за это. И он специально прошел мимо того трактирщика и ничего ему не дал. Типа, на тебе, выкуси. И снова пишут так, как будто это правильно.

— А что неправильного? — Петров сам не заметил, как увлекся. — То, что король из-за одного доброго нищего стал благодарить всех? Или что не подобает королю делать различия, он должен был и трактирщику что-то дать? Проявить, так сказать, свою милость?

— Это — да, но не только! Думать, что все нищие одинаковы, — это неправильно, конечно. Но король должен был понимать, что трактирщик — не король. У него нет богатства, дворцов, он обычный человек, которому нужно зарабатывать деньги. Семью кормить. И что было бы, если бы он не выгнал этого в лохмотьях? Ушли бы все другие посетители, он бы ничего не заработал.

— Ты ставишь корыстный интерес впереди сострадания? — уточнил Петров.

— При чем тут корыстный интерес?! — возмутился Игорь от его бестолковости. — Трактирщику просто нужно выжить. А нищий — он что делает? Ничего не делает. Они просто просят милостыню, ни о ком не заботятся. И где здесь сострадание? Один нищий — не в счет. Тот, который ему помог — один, а другие что сделали? Почему они все хорошие, и король их награждает?

Чувак прямо-таки излучение всевозможных сказок. Аж слепит. Сказочный аналитик в вакууме. Интересно, это у них в школе учитель литературы такой педагогический гений, что склоняет детей к недетским размышлениям? Или Игорь сам такой вылупился?

— На мой взгляд, все логично, — сказал Петров. — Каждая история чему-то учит. Здесь мы наблюдаем взаимоотношения персонажей. Кто-то может быть прав, кто-то не прав. На то и даны книги. Показатель хорошей книги — тот факт, что она заставляет думать. Если прочитал книгу и тут же забыл — это дрянная книга, она ничему тебя не научила. Я здесь не вижу проблемы.

— Писатель пишет так, словно король прав, — вновь вежливо пояснил Игорь, как для тупого. — Как будто трактирщик заслуживает того, чтобы быть наказанным.

Петров открыл рот, готовый к следующей схватке, но вдруг захлопнул его вновь и задумался.

Чертяка прав! Автор книги ведет читателя. В какой-то мере навязывает ему свое мнение. Трактирщик в довесок награждается отвратительным характером и мерзкой мордой. А нищий — наоборот, рассказывает слезливую историю о том, какой он хороший чел и как ему в жизни не повезло. Дети ведутся. Дети особенно машинально подстраиваются под точку зрения того, кто пишет. В процессе чтения они начинают видеть глазами писателя, неосознанно, и если писатель всячески демонстрирует, что вот этот господин — хороший, читатель склоняется к такой же оценке.

А что взрослые, чем-то разве отличаются? Возможно, но в частностях. Суть в том, что человек, читающий книгу, зачастую не видит за героями самого писателя. Как выразился сам Петров только что: книги даны для того, чтобы думать и анализировать персонажей. Но при этом не принято видеть за персонажами самого писателя. А Игорь видит.

Состоявшийся, признанный писатель-классик, — это нечто вроде незыблемой глыбы. Если он пишет, то он наверняка несет в массы некую глобальную и мудрую идею, и давайте, дети, все вместе подумаем, что хотел выразить классик своим произведением. Да ничего он не хотел выразить. Ничего толкового. Просто однажды, когда он был нищим непризнанным гением, он забрел в трактир, и хозяин трактира вышвырнул его на улицу за то, что тот не смог заплатить за суп или пиво. И теперь он просто мстит. Ну а поскольку он ни с какой стороны не король, и у него нет казны и возможностей, он мстит единственным способом, до которого дотягиваются его мстительные ручонки: пером и бумагой.

Вот только Игорь не должен ничего этого видеть. Сейчас он должен максимум голых теток на мониторе разглядывать и мечтать о том, как вырастет, напишет песню в стиле гангста-рэп, заработает бабла и купит крутую тачку. Ему 13 лет, его родители — примитивы. Он сам окружен всеми прелестями провинции с его затхлой атмосферой. У него нет друзей, по его собственному признанию, у него нет авторитета, у него нет гуру. Посредственный школьник, никакой спортсмен. Увлечений, помимо книг, нет.

Что-то не то. Что-то с ним не так, в очередной раз подумал Петров и поежился.

— Ты думаешь, писатель мстит трактирщику? — спросил он Игоря. — Это был какой-то человек из его жизни?

— Хуже, — невозмутимо ответствовал тот. — Он так пишет, чтобы другие тоже так делали. Чтобы все мстили трактирщику. И другие верят и начинают мстить. Как этот король. Никто не думает о самом трактирщике.

— Только о себе думают, так?

— И о себе не думают, — сказал Игорь уверенно, войдя в раж полемики. — Просто делают. На автомате. Как собачки. Прочитали одно, потом другое. И так незаметно делают, как в книгах. Их же много, таких историй. Есть книги про французских королей. Дюма писал. Морис Дрюон.

Петров улыбнулся. Кажется, не только сказки читает. Возможно, он специально со сказок начал. Так сказать, с того, что полегче. С него станется.

— Здесь мы с тобой на одной волне. Я сам в детстве Дюма до дыр зачитывал. Да и многие ребята.

— Там все совсем неправильно, — продолжал Игорь. — Люди сами себе придумывают вещи, и ради этих вещей могут даже жизнь отдать. Или отнять. Хотя легче никому не становится от этого, все только страдают.

— Так в этом и смысл! — вновь зацепился Петров. — Страдание — это часть литературной классики. Любой классики, в особенности русской. Через страдание мы познаем мир, познаем себя. Страдания нас меняют, поднимают на новую ступень. Если, конечно, мы правильно принимаем страдание и совершаем правильные поступки, делаем правильные выводы.

— Зачем тогда выдумывать себе всякую ересь? — Игорь пожал плечами. — Почему всегда нужен повод? Почему нужно всегда называть как-то по-другому, не как оно есть на самом деле? Хотят страдать — пусть страдают себе на здоровье. Но только это не они выдумывают. Не герои книги. Это писатель выдумывает. А чтобы люди лучше ему поверили, он свои выдумки подкрепляет страданиями. Так лучше в мозги пробиться.

— Игорь, сколько книг ты прочитал? — серьезно спросил Петров.

Тот на миг оторопел, потом снова пожал плечами.

— Да незнай… Никогда не считал. Да и как считать? Много же сборников. Это за одну книгу брать или за несколько?

— В электронном варианте читаешь?

— Угу. — Игорь кивнул. — Покупать дорого слишком.

— Все-таки с этой стороны сейчас удивительное время. — Нахлынула легкая меланхолия. И еще он сам не заметил, как начал испытывать лютую приязнь к этому молодому человеку. Который пытается понять жизнь в силу своего возраста и опыта. Который задает жизни вопросы и психует, потому что жизнь никогда не торопится отвечать. Который переворачивает понятия с ног на голову — как это и принято в подростковом возрасте. Который несет в руках флаг революции. За этой приязнью Петров уже не замечал желтеющий фингал у него под глазом. — Я помню, как многие мне в классе завидовали, потому что у меня дома был трехтомник «Виконт де Бражелон». От отца еще остался. И так получилось, что все читали и «Мушкетеров» и «Двадцать лет спустя», а третью часть читал только я. А сам я завидовал одному парню, потому что у него был «Айвенго». А другому завидовал за «Семь подземных королей».

— А попросить почитать? — удивился Игорь. — Не?

— «Не», Игорь. Именно «не». И чтобы понять, нужно было жить тогда. В то время раздобыть хорошую книгу — это как выиграть в лотерею. Доставали из-под полы у спекулянтов и очень задорого. Любая художественная книга дома была на вес золота, и родители категорически запрещали давать их кому-то читать. Не дай бог с книгой что-нибудь случится. Родители мои хоть и не запрещали, но я говорил, что запрещают. Даже представить не мог, что кто-нибудь прольет на книгу суп или оставит на страницах пятна от шоколада. Потому я и говорю, что сейчас удивительное время. Потому что можно двумя кликами скачать себе целую библиографию. Хотя вживую читать книгу не в пример приятнее. — Петров тряхнул головой, отрываясь от далекого прошлого. — Ну, хорошо. Не суть. Какие же неправильные вещи придумывали французские классики, по-твоему?

— Честь, например, — был ответ.

Как он и предполагал, в Игоре сейчас происходит ломка ценностей, ломка стереотипов. Он несколько опередил свой возраст. Обычно это происходит в 16-17 лет. Хотя в нынешнее время трудно прогнозировать, обилие информации рушит все графики.

— Ты считаешь, честь — это плохо? — Несмотря на вспыхнувшее расположение к Игорю, Петров напомнил себе причину его появления в этом кабинете. И он до сих пор не определил для себя, с кем имеет дело. Этот Игорь… Он может оказаться в итоге и святым, и таким забавным типом, который в выходные отрывает лапы живым кошкам. Ну, чтобы проверить, правильно ли пишут в книгах. Им реально больно, кошкам, или так, врут все писатели. Он может оказаться кем угодно. Интеллигентность — не показатель здравости рассудка.

— Я не знаю… — Игорь смешался.

— У тебя разве нет чести?

— А зачем? — Парень окончательно растерялся.

Что-то тут есть еще, что-то помимо ломки стереотипов, подросткового насмехательства над ценностями. Игорь сейчас выглядит так, словно он реально не понимает значение произнесенного им слова. И это не игра. Петров открыл рот, чтобы объяснить, но уже вторично захлопнул и удивился.

Он не мог этого сделать. Не мог объяснить. А как? Как объяснить слепому, что такое синее небо? Как объяснить вкус фанты тому, кто ни разу не пробовал? Как объяснить, что такое море, тому, кто никогда там не был? Можно объяснить то, что подкреплено визуально или осязательно. Палец, к примеру. Что такое палец? Да вот же он, ты им в носу ковыряешь. А честь? На нее нельзя указать, ее нельзя потрогать, попробовать на вкус.

Именно для этого и существуют книги. В них, книгах, наблюдая за героями, сопереживая им, следуя за ними путем приключений, невзгод, радостей, побед и поражений, мы познаем такие вещи, как честь, доблесть, взаимовыручка, милосердие. Объяснить все эти понятия можно лишь на примере. Пример же — это короткий рассказ. Книга — аналог физического образца.

Однако Игорь говорит не об этом. Петров вдруг ощутил, как у него на руках зашевелились волосы. Игорь говорит о том, что все эти примеры используются писателями, чтобы навязать ложные ценности. Он говорит это своими словами, как может.

И тут Петров понял. Он понял, что же с ним не так, с Игорем. Понял, что же его сверлило изнутри, словно какая-то опасность рядом, хотя опасности никакой не наблюдается, — только Игорь сидит, какой он враг?

Все эти детские рассуждения о книгах и сказочках — это все следствие. Нечто, плавающее на поверхности, как ряска. Где-то там, в глубине омута, Игорь думает о глобально-устойчивых ценностях. О том, о чем общество издревле имеет укорененное представление. О взаимовыручке. О милосердии. Взаимовыручка — хорошо. Выгнал нищего на улицу — из ряда вон плохо, негоже так поступать реальному пацану. Кто с этим поспорит? Неадекват какой-нибудь. Любить — хорошо. Ненавидеть — плохо. Перевести бабушку через дорогу — хорошо. Бросаться тухлыми яйцами с балкона в прохожих — плохо, достоин ремня. Тонны книг несут в себе все эти представления. И это — правильно. Потому что объяснить то, что нельзя потрогать или увидеть, можно только через книги. Книги — залог успешного и здорового общества. И в этом плане не важно, какая это книга — классика или ширпотреб. И в тех, и в других глобально-устойчивые ценности одинаковы.

Вот только сюжет в романе можно уподобить «замкнутой системе». Той самой, которая из физики, которая помогает с доказательством теорем или выводам формул, но которая при взаимодействии с внешними факторами меняет свои показатели. Так и по жизни. Мы меняем свои показатели, меняем их постоянно. Мы меняем рост, вес, прическу, макияж. Мы меняем поведение, походку, жесты. Мы меняем отношение к людям и событиям. Мы меняем отношение к самим себе. Потому что с возрастом становится понятно, что добро — добром, однако в реальности преобладающее значение имеют контекст, обстоятельства и мотивы. И зачастую мотивы мерзкого трактирщика самые благородные. А нищий, который тебе помог и рассказал слезливую историю, на самом деле сегодня в приподнятом настроении, а завтра своего случайного знакомого он зарежет и съест.

Вдруг за всеми этими невинными наблюдениями Петров начал различать тотальный перекос всей системы ценностей. Он увидел перед собой пацана, уже достаточно взрослого, почти юношу, который до сих пор не определил для себя, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Из таких вот мальчиков впоследствии вырастают чудовища. Такие вот мальчики приходят в общественные места, увешанные взрывчаткой, и запускают детонатор.

Но ведь этого просто не может быть! Да ладно! Здесь, в их маленьком городе? Этот мальчик? Какое он вообще может иметь отношение к сектам или террористам? Его родители? Ну какой Сергей Мещеряков сектант или террорист? Мама? Мама лучше себе новую сумку купит, чем будет читать какого-нибудь Ошо или Оруэлла. Представить их, втихаря шепчущих своему богу, просто смешно. Да и не приводят в таком случае детей к психологу, чтобы те выдали всю подпольную сеть. Нет, странности Игоря — это результат иных веяний.

Каких? Петров не знал. Понятия не имел. Это его нетипичное, подавленное состояние… Он оживился только теперь, в пылу беседы, говоря о том, что действительно лежит у него на сердце. Все же остальное время он ходит, как мешком напуганный. Его приступы лунатизма. Опять же, со слов родителей. Его ночные кошмары. Периодически возникающие синяки на теле. И главное — перекос в мозгах. Как Маугли какой-то, который жил с волками. Или как ребенок, которого обрабатывали в стиле Маугли.

Петров обнаружил, что Игорь косится на него. Проверяет, чего там происходит за врачебным столом, а то психолог скис совсем. Пауза явно затянулась. Петров пытался ухватить какую-либо здравую мысль, чтобы сохранить диалог в продуктивном ключе. Но в голове вертелся вопрос: «Ты считаешь, все книги написаны инопланетянами? Или людьми, но под диктовку тех же рептилоидов? Чтобы привить нам некие ценности, которые нам не свойственны? Чтобы мы окончательно не поубивали друг друга? Именно поэтому человеческая раса еще жива — ее скрепляют и оставляют на Земле навязанные положительные ценности?»

Он не мог задать этот вопрос. Тогда они окончательно скатятся к уровню «Рен-ТВ», а это сейчас совершенно лишнее. И без того они зашли в невиданные дебри, которые требуют психологического осмысления.

Поскольку Петрову так и не удалось нащупать подобающее продолжение беседе, продолжил Игорь:

— Я просто не понимаю, что такого ценного в этом. Был один человек, ему нагрубили. Он сказал: это дело чести. Вызвал того на дуэль и убил. Потом был один картежник. Проиграл в карты и говорит: дело чести отыграться. И пошел отыгрываться, но снова проиграл. Разозлился и того убил. Потом один путешественник. Говорит: дело чести подняться на гору первым. А потом увидел, что у него есть соперник, испугался, что не получится первым подняться, подкараулил того и убил. Еще один жил в каком-то племени, они враждовали с другим племенем. Человек вырос, сказал, что это дело чести, пошел в соседнюю деревню и многих там убил. — Игорь посмотрел на Петрова. — Если люди хотят убивать друг друга, зачем они придумывают себе честь? Для оправдания? Но писатели, которые это пишут, они ведь понимают, что все это отмазки. Но пишут так, словно действительно она есть, эта честь.

Петров все еще безуспешно пытался гнаться за ускользающими мыслями, как за бабочками.

— У каждого свое понятие чести, — сморозил он, чтобы выиграть время.

— Ну вот! — обрадованно кивнул Игорь, словно нашел соратника по убеждениям. — Все читают, верят, и начинается потом подмена понятий. Чтобы убить, нужно обязательно придумать честь. Или спасение нации, как Гитлер делал. Чтобы разрушить нормальную семью, нужно придумать толерантность. И все такое. Самое интересное, что эта подмена понятий не только для того, чтобы оправдать плохое. Хорошее тоже. Говорят: спасибо, что подвез. А он отвечает: мне все равно в ту сторону нужно было. Хотя в ту сторону ему было совсем не нужно. Или говорят: спасибо, что выручил. А он говорит: да ладно, я это делал из корысти, так что не стоит. Но делал не из корысти на самом деле, а потому что нравится человек.

— Если я правильно понимаю, ты уверен, что честь — это вывеска? Ее не существует? — уточнил Петров еще раз. Для себя самого.

— Да незнай… — Игорь пожал плечами. — Странно просто все, я сам пока не знаю. Мы как-то с папой ехали в машине, нас один тип подрезал. Папа засигналил, тип обиделся, перекрыл нам дорогу, чтобы мы остановились. Тоже дело чести, наверное, было. Потом он вылез из машины, подошел к нам и что-то там руками размахивал. Я не знаю, отец даже стекло не опустил. Дождался, когда тот выдохнется, и дальше поехали. Самое смешное, что папа — бывший боксер. Он бы мог этого водилу на месте размазать. Но он не стал связываться, даже из машины не вышел. И что теперь получается, у него нет чести? Кто-то из бывших спортсменов мог бы ему сказать, что у него нет чести, он же столько лет занимался, а тут не постоял за себя. Но я думаю по-другому.

— Папа читает книги?

— Не, не читает. Так что ему проще.

Петров провел мышкой по столу и зажег экран, чтобы посмотреть на время. До конца их сеанса оставалось 10 минут. Самое то, чтобы закончить. Потому что если они не закончат, они могут углубиться в такую чащу, что не закончат и к концу следующего сеанса. Однако он не хотел обрывать их встречу на полуслове в самом разгаре и выбрал отвлекающий маневр.

— А что у тебя в школе по литературе, Игорь?

Тот зыркнул на него удивленно, словно моментально раскусил его тактику. Потом отвернулся к окну. Даже немного обиделся. Видимо, и правда раскусил.

— Тройка, — буркнул он.

— И почему тройка, как думаешь? Если ты так любишь книги.

— Я не говорил, что люблю книги, — отрезал Игорь, еще больше насупившись. — Я говорил, что люблю читать.

И, видимо, это должно было все объяснить. Вот только ничего это не объясняло, ни часть, ни краюшку. Сейчас Петров ощущал себя так, словно он стоит в сумерках перед полосой прибоя и не может различить, где кончается суша и начинается вода.

— Я предлагаю на сегодня закончить. — Он вдруг испытал облегчение. Несмотря на то, что Игорь Мещеряков был интереснейшим собеседником — не только среди юных пациентов, но и вообще в жизни Петрова, — он его утомил. Сильно. Игорь умудрился за полчаса вывалить на его голову столько, что потребуется не один час, чтобы разгрести этот ворох. Петров взял в руки телефон и отключил запись разговора. — Главное мы сегодня сделали. Мы познакомились и немного открыли себя друг другу. Я полагаю, это хорошее начало. Но время почти вышло, так что продолжим в другой раз.

Игорь подхватил свой серый рюкзачок с пола, выбрался из кресла, закинул рюкзак на плечо и двинулся к двери. Молча. Ни тебе «спасибо», ни «до свидания», ни «в следующий раз по графику?» или что-то в этом роде.

Перед дверью обернулся. В точности как в прошлый раз, когда выходил отсюда с родителями и с синяком. Он и сейчас с синяком, но не столь мракобесным. Видимо, это у него вроде прощания, такое вот молчаливое оглядывание. Видок уже не производит такого двойственного впечатления, как в прошлый раз. Но мистер Хайд никуда не делся. Там он, внутри. Сидит и наблюдает.

Игорь вынул из нагрудного кармана солнцезащитные очки, нацепил их на нос, отвернулся и ушел.

Какое-то время после его ухода Петров продолжал сидеть в прострации, крутя в руках телефон. Его нестерпимо подмывало воспроизвести запись в самых ключевых местах, чтобы прослушать еще раз рассуждения Игоря. Но он не позволил себе. Ему самому необходимо определиться в главных точках. Потом его взгляд упал на планшет с листом бумаги, лежащий на краю стола. Анкета, заполненная Игорем. Петров и тут пересилил свое любопытство, не стал читать написанное парнем. До следующего сеанса оставалось не так много времени, и сейчас, пока впечатления наиболее яркие, ему нужно подумать.

Последние несколько фраз Игоря окончательно убедили Петрова, что он не имеет дело с прямым или косвенным влиянием религиозной или политической группировки. Игорь — это просто Игорь. И самое главное — это сомневающийся Игорь. Сектант не сомневается. Однажды он поделил мир на два цвета (точнее, в него поместили это деление насильственно), и это накладывает отпечаток на все, что он делает или говорит. Игорь же делится наблюдениями, выводами, но при этом признает, что сам не знает, прав он или нет.

Второе: он ни разу не затронул книжный высер какого-нибудь фрика. Махровые сектанты делают это намеренно: о своей поп-эзотерике они на первых порах помалкивают, изучая жертву. Игорь же слишком молод, чтобы быть вербовщиком, да и кого тут вербовать, — его, Петрова? Все литературные авторы, упомянутые им в разговоре, были художественными классиками. Никакой бесовщины, типа «Сатанинской Библии», Луизы Хей или Блаватской. Если бы он увлекался чем-то подобным, он бы обязательно ввернул какое-нибудь «Откровение Коснослова». Но нет, он даже вполне беззлобную и местами рекомендуемую к прочтению Крипипасту не упомянул.

Но самое главное, в голове Игоря нет каши. И это же самое странное. Потому как в его возрасте каша — это нормально. Ну не то чтобы прям норма, но достаточно распространенное явление. Удовлетворительно по пятибалльной шкале. У Игоря же зашкаливает под шестерку. Ничего удивительного, что он троечник, с таким подходом. Можно сколько угодно кудахтать о тупой системе образования, о шаблонности в воспитании, об усреднении и пестовании рабов. Но Петров знает: Игорь Мещеряков имеет в школе плохую успеваемость добровольно. Он сам установил в мозгах эти блоки. Он словно просит прощения у существования за то, что задает несвойственные ему вопросы. И как откуп швыряет на алтарь свою успеваемость.

И, стало быть, в одном Петров прав с самого начала. Игорь боится. Кого или чего — это предстоит выяснить.

Интересно только, почему вдруг здесь парень раскрылся? В первый же сеанс, незнакомому человеку? Эффект случайного попутчика? Или что-то иное? Видно без лупы, что Игорь ни при каких условиях не привык делиться. Более того: привык прятаться. А тут вдруг… И это продолжало беспокоить. Несмотря на то, что Петров вывел Игоря из списка террористов-смертников, такая вдруг спонтанная откровенность продолжала беспокоить. Откровенничал как по нотам. Такого не бывает.

Петров понятия не имел, что откровенностью сегодня в его кабинете не пахло. Игорь Мещеряков не подпустил его и близко к своим проблемам, к своим мыслям, к своим страхам.

Ни чуточки.

Глава 6. Дома — 1 3/4

Игорь Мещеряков недолюбливал книги. Именно с книг начались его проблемы. В преставлении многих понятие «книга» и «чтение» неразделимы, ну а с Игорем — совсем другая песня. Но вряд ли он смог бы подобрать слова, чтобы описать разницу хоть тому же Петрову. Да и не горел особо. Книги подставляли его. Быть может, книги подставляли всякого, в большей или меньшей степени. Игорь ничего не знал о «всяких». И в литературных клубах, где отираются «всякие», с кем можно поболтать на одной волне, он тоже не состоял. Проверять и сравнивать он опять же не горел. Его самого — подставляют, по-крупному. Уже это само по себе зубная боль.

Что касается процесса чтения… Ну, он и тут слукавил, что он «любит читать». Какая тут любовь, наркоманство одно! Со стороны — все тип-топ, Игорь залипает на экран букридера, милая идиллическая картинка. Таким он виделся родителям. Таким он виделся соседям в доме напротив, когда по вечерам Игорь зажигал в комнате торшер, а штору опускать не торопился, — ему нравилось ощущение ночи, льнувшей к окну. Или друзьям семьи, которые изредка забуривались в комнату Игоря, спросить «за жизнь». Игорь терпеть не мог забуривающихся в его комнату и спрашивающих «за жизнь», хотя по большому счету друзей семьи он вполне терпел. Кроме дяди Радика. Он бы стерпел вопросы «за жизнь» разве что от тети Нины, маминой подруги. Но тетя Нина появлялась у них в гостях все реже.

С другой стороны, все совсем не так эйфорично. Совсем не эйфорично. Ты садишься за книгу, и за окном — светло. Птички-синички всякие, солнышко, люди гуляют. А через минуту — глядь! — за окном полночь, и город спит. Куда утекла прорва времени? Как? Каким образом? Но самое главное: где был ты, читака? Большинство прикалываются: во какая книга, совсем зачитался, о времени забыл. Зачет! Игорь не находил в этом ничего зачетного. Игоря смущали такие провалы в существовании. Игорь со временем начал приходить к выводу, что раз такая пляска — что-то в существовании непрочно. Какие-то прорехи. Реальность не может быть такой текучей, куча времени не может просто исчезнуть из жизни, даже если оправдывать это хорошей книжкой. Это сродни сну — ты просто исчезаешь, перестаешь существовать, на смену тебе приходят какие-то картины. Сновидения или сюжетные картины — не важно, суть одна. Или сродни матрице. Чем не матрица?

Примерно до шести лет он и не думал ни о чем таком. Видел книжку и проходил все больше мимо, косясь. Мимо — это в садик. На «дугу-умри-экстремал-смертник», сиречь — на детскую площадку, где сохранилось минимум детского. За какую-нибудь компьютерную игру. За плеер. Родители обзавелись новым компом, а ему вручили свой старенький ноут Toshiba i7 с седьмой «виндой», c корпусом кофейного цвета, который всегда ассоциировался у Игоря с чем-то домашним. Ну как старый… Основные хотелки пацана-шестилетки тот удовлетворял. Для игр канал. Для музыки тоже, особенно если колонки подключить.

Часто Игорь сидел перед окном и слушал музон. В то время он не был еще таким избирательным меломаном, как сейчас. Слушал все подряд. Дискотеку 80-х слушал. Майкла Джексона. Из современного слушал «Placebo” и «Linkin Park”. Эминема. Иногда Боно. Он не думал тогда… Ни о чем. Мысли мельтешили, но не задерживались, у них не было вектора. Разброд мыслей, и Игорь на подоконнике. За окном — родной двор с дугообразной лазалкой. Сгущались сумерки, зажигались фонари, прохожие становились загадочными тенями, каждый со своей тайной. Они не были еще потенциальными докапывальщиками, эти прохожие. Они еще не получили сигнал из источника, контролирующего сюжет Игоря…

А может, и не было ничего такого? Все это — ложная память, эффект Манделы? Игорь прочитал книгу, в которой герой любил сидеть у окна, и отождествил себя с ним? Кто его знает. Возможно, наши приятные воспоминания — и не воспоминания вовсе. А просто несбывшиеся желания.

Чтобы вот так стопроцентно — чтиво не исключалось и ранее. Родители периодически прикупали детские книжонки, как надлежит. Хотя Игорь сейчас понимал, что больше покупали дед с бабкой, чем родители. Но все же. Чуковский и Барто, Маршак и Паустовский. Родари. Мама читала ему перед сном. Иногда — отец. Задолго до школы Игорь начал управляться с чтением самостоятельно, на уровне тех же «трех дровосеков». Его экскурсии в мир литературы состояли из одной-двух коротких вылазок в неделю, на большее он не тянул.

Когда началась вся канитель? Игорь не помнил, хоть прострели. Память — не самый его клевый друг, часто — вовсе предатель. Может, в школе сказали. Школа — великий аппарат, гораздый до спасения чьего-либо будущего. Лучше, если всех и каждого. Там говорят, что нужно для этого делать. Читать, например. Будешь умным. Станешь богатым. Или сказал «кто-то». По телеку комментатор, друзья родителей, старший пацан во дворе или просто тип поблизости, обращаясь к другому типу поблизости. А Игорь запомнил и внял. И решил попробовать. И часы и дни стали выпадать из его жизни пачками.

Вероника и Сергей Мещеряковы, несмотря на нелицеприятную оценку, данную им Петровым, аскетами в плане чтения тоже не были. Папа «не был аскетом» в меньшей степени. Папа, скажем так, стремился к аскетизму. Он говорил:

— Я понимаю — фильм. Все по чесноку. Уместили историю в два часа, чтобы особо не обламывать. Да и двух часов жаль, если кино дрянь оказывается. А тут пишут, пишут… Потом читаешь, читаешь неделями, конца и края не видно. А потом в конце — и нет конца, муть одна. Герой ушел в закат, что называется. Две недели читал, и все зря, никакого удовольствия. Батя мой называл такую хрень «потемкинская деревня». А по-нашему — развод. Главное, воду сначала намутить, типа — дальше будет интереснее. Читайте, граждане. Все и читают, как долдоны. А потом — ух какая книжка крутая! И все — да, крутая! Потом найдутся несколько: да дерьмо эта ваша книга, и писатель такой же. И все: да, дерьмо! Я помню, у нас в детстве был один такой. Постоянно книжки читал и сам стишки плел. Полный маразм. Небо, солнце, луна, я, блин, иду одна. Я его «Потемкин» прозвал. Потом подрос и стал криминальные газетки читать, их полно у нас появилось в то время. Ну и быстро перестроился, перестал стишками баловаться, напал на девчонку из соседнего дома и чуть не убил. В натуре «Потемкин» оказался, Радик его тоже помнит, он потом так в тюрьмах и сгнил, этот Потемкин хренов. Так что правильно Базилио сказал, не доведет тебя книжка до добра. Людям делать нефиг, лучше бы спортом занялись.

«Как я, — кисло думал Игорь. — Станешь «Петрушкой». Не «Потемкин», но тоже ниже плинтуса».

Читать-таки папа умел. Вывески, там. Ценники. Автомобильные журналы. Журналы эти одно время валялись у него по всему салону, пока мама не взъерепенилась. Мама была более продвинутым книгочеем. Благодаря маме у них в доме водились книги, и не только про Лису и Зайца. Читала, что модно. Коэльо читала. Акунина. Мураками. Брауна. Пелевин даже мелькал. Потом все это добро отправлялось в шкаф и беспорядочно пылилось там. Время от времени отдавалось знакомым, с концами.

В общем, путеводителя-архивариуса среди несметных полок мировой литературы у Игоря не было. Как не было и бумажных носителей. Игорю хватило осознать смысл, когда он навестил книжный магазин со своими тремя копейками и быстро покинул его, взгрустнув. Тут и папиных доходов не хватит, чтобы прикупить все, на что натыкался алчущий взгляд. Поначалу Игорь читал с экрана ноутбука, выбирая книги по комментам. Потом родители подметили, прониклись и купили ему букридер. Мама, видимо, сочла, что Игорь взялся за ум, и теперь дело пойдет веселее, особенно в плане школьной успеваемости. Ну и вообще ответственности. Как оказалось, начитанность не равно успеваемость и ответственность. Вообще не равно ничему. Это особое состояние, к которому склоняют книги. Или те, кто стоит за книгами. Или те, кто стоит за теми, кто стоит за книгами.

Поначалу у Игоря закружилась голова. Объемы существующей в мире литературы потрясали. Как будто книги писал каждый второй человек на земле. Игорь не верил в каждого второго. Он подумал о хитроумной машине. Испокон веков эта машина стоит в пещерах Тибета и, щелкая тумблерами, ежедневно выдает упаковку новых книжек. Под разным авторством. В такую машину было поверить проще, чем в человека, библиография которого исчисляется десятками томов. Игорь сочинение к школе на две страницы писал три недели. В его понимании книга — это труд, длиною в жизнь.

А потом он подумал, что, возможно, так оно и есть. Подумал после того, как начал подмечать, что во время чтения перестает существовать. И мир вокруг, и он сам, как часть этого мира, и даже книга — ничего больше нет. Есть только сюжет. Он — обездвиженный болванчик со стеклянными глазами, внутрь которого вливается информация. Быть может, потому люди предпочитают читать в одиночестве, в безлюдном тихом уголке? Потому что это интимный процесс — подключение к источнику и получение новых жизненных установок?

Почему же у того, кто пишет книгу, должно быть иначе? Возможно, писатель тоже перестает существовать? Он — это руки. Пальцы, бегающие по клавиатуре, больше ничего. Пишет кто-то другой. И тогда обширная библиография уже не выглядит чем-то фантастичным. Быть может, за свой труд писатель награждается тем, что проживает несколько жизней?

Позже, когда книги уже стали подставлять, и Игорь начал думать глубже, он обнаружил такую вещь: он не встречал ни одного человека, который бы половину своей жизни читал, а другую половину — совсем не читал. Он не встречал таких людей в жизни, он не слышал о таких людях от знакомых и, что самое примечательное, он не читал о таких людях. Были бедолаги, кто в результате несчастного случая терял зрение, слух, терял способность читать. Но проблемы этих персонажей были вовсе далеки от чтения. Основная же модель такова, что либо человек с детства сторонится книг, как его отец, и таким же остается всегда. Либо, если уж начал читать и подсел, читает всю жизнь. В какой-то период больше, в какой-то меньше, но — читает.

Один-единственный такой человек был. Это его мама. Когда-то она читала, как уже говорилось. Теперь — нет. Теперь она максимум сидит в соцсетях и пролистывает постеры. Она перестала читать после того, как Игорь раздвоил свою собственную сюжетную реальность. Мама была единственным исключением. Мама напоминала ему о том дне, когда мир раздвоился. Мама могла дать ему ответ. Ответы на многие вопросы. Возможно, если бы захотела. Но он не осмеливался у нее спрашивать. Он боялся подтверждения тому, что реальность действительно раздвоилась, и он угодил не в свою собственную. И мама — не его собственная. И она никогда не читала. А все эти Коэльо и Пелевины в шкафу — она понятия не имеет, откуда те взялись. Возможно, от бабушки еще остались. Но бабушка умерла.

Он боялся узнать, что прошлое, которое он помнит — не его прошлое. Что в его жизни не было людей, которых он любил когда-то, в его жизни не было эпизодов, которые радуют его даже сейчас при воспоминании о них. Он боялся осознать, что книги завели его в чащу безвозвратно. Он боялся узнать, что люди превратились в докапывальщиков потому, что он очутился в мире без людей. Все они — агенты Смиты. Он боялся узнать, что родители — это просто механизмы, которые должны поддержать его до поры до времени. Пока он не дошкандыбает до обещанного будущего. Где его будет поджидать она.

Каба.

По мере того, как Игорь все больше и больше погружался в сюжетные хитросплетения, познавал миры Стивенсона, Лондона, Уэллса, Бредбери, Гайдара, стали активироваться докапывальщики. Не то чтобы так сразу. Это же очень тонкая стратегия, с плакатами они к его окнам не подходили, и потребовалось время, прежде чем Игорь скумекал, откуда сифонит. У него стало часто портиться настроение, и он не брал в толк, с какого перепугу. Солнце вроде светит, школа стоит на месте, дзюдо ждет, чтобы сделать из него супергероя-марио, будущее — спасается. В смысле, все как всегда. С чего хандра — непонятно. После сорока лет такая дивергенция — норма. Похандрил денек-другой, и вперед, горбатиться на дядю. Но когда тебе 6-7 лет, то каждый омраченный час — это океан горести и муки. Он стал приглядываться окрест. В перерывах между книгами. Сейчас он уже не знал, что толком произошло тогда. Он ли стал четче видеть реальность, различать детали. Или реальность изменилась. В те часы, дни и ночи, когда он сидел за букридером с отключенным сознанием, не замечая ничего вокруг, вокруг что-то происходило. Менялось… Перестраивалось…

Он выходил из дома, и докапывальщики тут как тут, и не сотрешь. Стоило ему стать на автобусную остановку, тут же спешил один. Не важно, что остановка почти пуста, и куча свободного пространства; тип пристраивался вплотную, как в очереди к банкомату, словно он замерз по пути на остановку и срочно хотел о кого-нибудь согреться. И он начинал согреваться, толкаясь, тесня, торкаясь без причины, случайно наступая на ногу, совершая различные бессвязные телодвижения поблизости. Общая цель этой педерастии — задеть Игоря. Вот только Игорь не усматривал здесь педобирный подтекст. Чувак даже не понимал, что он делает. Как заводная машинка.

С самого начала, еще не осознав эпичности всей докапывательной картины, Игорь проводил эксперименты. На рожон не лез. Он же не Лесной Орел какой. Бочком, бочком в сторонку. Зомбированный прилипала — следом. Не явно так следом, а как бы случайно. И вид такой непричастный, отстраненный. Вообще такой, словно Игоря тут и нет…

Игорь нырял в автобус, докапывальщик — следом. Игорь сразу же выбирал себе дальний угол, подальше от типа с остановки. Тот вроде унимался, но, как оказывалось в 99 случаях из ста, — показательно. Это был отвлекающий маневр. С каждой остановкой он подбирался все ближе и ближе под предлогом того, что ему нужно уступить кому-то место и поменять точку собственной дислокации. Только менял он ее непременно в сторону Игоря. И вот через две-три остановки он тут как тут. Торкается, теснит, заваливается при каждом повороте, роется в своем рюкзаке, тыкая локтем, для понта достает свою мобилу, чтобы выглядеть еще более непричастным. Некоторые даже извинялись. Учитывая, что через секунду их сакральные действия брали очередной размах, изменения выглядели смехотворны. Но, по крайней мере, они давали понять Игорю главное. Он, Игорь, все-таки существует, он реальный организм. Его все-таки видят окружающие, он не призрак оперы и не череп Йорика…

Игорь прогуливался, потом выбирал себе скамейку, чтобы элементарно посидеть и насладиться летним днем; издали спешил очередной. Спешил лихорадочно, как голубь на свежевымытый автомобиль, будто у них, у докапывальщиков, тоже своя конкуренция. Вокруг куча свободных скамеек, но мы-то уже знаем! Нужна именно та, на которой сидит Игорь. Что-то есть именно в этой скамейке… Хотя Игорь не обольщался. Что-то есть именно в нем самом.

Если бы тип просто усаживался рядом и мурчал себе, глядя на солнышко, это еще полбеды. Но тот не просто усаживался и вовсе не мурчал, так что полный капец. Немедленно извлекался телефон, и докапывальщик начинал барабанить по ушам, рассказывая кому-то в трубке, как он менял вчера колеса или какой дрянной его жена варит плов. Прогрессивные же докапывальщики гнушались такими полумерами и разворачивали настоящую охоту. Вместо телефона они притискивались к самому Игорю и принимались доверительно радовать его своими швейковскими похождениями. Игорь, будучи воспитанным мальчиком, а также опасаясь реакции докапывальщика (помним Лесного Орла), продолжал сидеть, как древень, вместо того чтобы сразу встать и уйти. Таким образом ему приходилось натужно лыбиться и слушать о том, как докапывальщик вчера попал под ливень и весь промок, как он вырывал на прошлой неделе свой проклятый зуб, как он звонил намедни в пенсионный фонд и скандалил, как он в детстве жил на этой улице и с дружками гонял на великах.

Позже, научившись лавировать, Игорь покидал скамейку заранее, стоило ему увидеть вдали докапывальщика, настроившего свой проклятый перископ на его скамейку.

Игорь проходил мимо стоящей машины с водителем внутри, и машина стояла, и водитель бездействовал — курил там, или щурился. Ровно до того момента, как Игорь поравняется с тачкой. Немедленно, как по сигналу, окурок отбрасывался в сторону, мотор заводился, машина, рыча, рывком бросалась на него, стимулируя Игоря к испуганному прыжку на месте и последующему метанию в сторону. Тетка, шагая навстречу и завидев его, перевешивает свою сумку с дальней руки на ближнюю, чтобы садануть этой самой сумкой Игоря как следует, проходя мимо. Про зонтики — уже было сказано, те еще охотники за глазными яблоками. Очень быстро Игорь научился замедлять шаги перед углами вплоть до полной остановки. Потому что там, за углом, ему навстречу непременно летит торопыга килограмм под сто пятьдесят весом либо вообще велосипедист или скейтер. К жилым домам он старался не приближаться. Бухарик сверху или рыгнет, или бросит на голову окурок, или плюнет, или сбросит помойный мешок. Все эти средства поражения непременно угодят в цель. Потому что бросает не бухарик, бухарик даже не смотрит вниз. Бросает тот, кто включает кнопку.

Поразительно, но сигнал получали не только люди. Звери тоже. Собаки. Голуби. Все они так или иначе, завидев Игоря, сразу рисовали в воображении картину кусания либо испражнения на голову или плечи. А потом рвались претворять в жизнь. Так что этот контингент Игорь тоже старался обходить стороной.

Поначалу имея характер единичных всплесков или недоразумений, такие случаи очень быстро превратились в одну сплошную, широкомасштабную акцию. Даже если бы Игорь имел наблюдательность сонной мухи, он бы не мог не заметить эту стену, потому как он буквально врубился в нее головой. А уж наблюдательности Игорю было не занимать.

Они не случайны, эти случайности. Докапывальщики не случайны. Их слишком много, чтобы они могли претендовать на случайных. Тот, кто запустил эту цепь, кто включил рубильники, перестарался. Слишком много рубильников включил. Но ничего он не перестарался на самом деле, потому как это и было целью: то, чтобы Игорь заметил. Заметил и отбросил всякую роскошь списывать на случайности. Заметил и призадумался. О будущем. О своем проклятом будущем.

Он, кажется, начал понимать, почему о будущем вокруг столько трепу. А чтение книг углубило это понимание. Это — предупреждение. Предупреждение от взрослых, которые знают, всем недорослям, которые болтаются кое-как, чтобы недоросли не забурились не в ту степь. Большинство — ведутся. Большинство начинают соответствовать, начинают вписываться. Они стараются получить хорошие отметки, либо преуспеть в спорте, либо быть похожим на кумира, необязательно положительного. Отец говорит сыну: старайся, изучай специальность, потом наследуешь мою фирму. Мама говорит дочери — следи за собой, старайся хорошо выглядеть. Кто-то говорит: посмотри, он смог забраться на эту гору, чем мы хуже? Этот думает: вот, кто-то смог заработать миллион, надо сделать также, как он, и все получится. Все говорят: думайте о будущем, делайте так, как мы говорим, и в будущем у вас все будет хорошо.

А Игорь не делает. Да он бы и рад делать. Видит Бог, он старался. Но у него не получилось. С ним что-то не так. Он не следует ни за кем.

Он читает книги.

И что, в таком случае, ждет его в далеком и туманном будущем? Она знал — что, вернее, — кто. Каба. Та, о которой рассказывала бабушка. Та, которая уже сейчас приходит к нему в снах. Бабушка была единственным человеком, кто пытался предупредить его прямо. Остальные лишь говорили намеками и недомолвками.

Однако сначала в игру вступают докапывальщики. Они ставят двойки и вызывают родителей в школу. Они отчитывают тебя перед всей честной компанией за спортивные промахи. Они ставят тебе в пример сына маминой подруги, чтобы ты почувствовал себя червем и одумался. Они ставят подножки и тыкают в спины. Они идут навстречу по тротуару и толкают тебя на обочину. Они обзывают тебя «Петрушкой». Они берут в руки оружие, собирают себе подобных и идут войной. Они пишут в соцсетях гадости и организовывают травлю.

Все эти толчки, тычки, пинки — это чтобы вернуть его на правильный путь. И это только начало. Игорь начинал шугаться, всех и каждого. Наблюдение и осторожность стали способом его выживания. Походка изменилась. Стала медленнее и напряженнее. Ходит, как мешком напуганный, — определил для себя Петров. Речь изменилась. Игорь боялся ляпнуть что-либо лишнее, часто запинался на каждом слове. Потому что докапывание — не только физический фактор, но и ментальный. Разговорный. Часто разговор с кем-то вдруг резко начинал наэлектризовываться, хотя Игорь вякнул что-то совершенно невинное. Но человек перед ним враз менялся и начинал быковать. Мысли Игоря изменились. Стали более путанными, многослойными. Ему приходилось следить за всем: за объяснениями учителя у доски, за нравоучениями мамы, за историями отца, за тем, чтобы не угодить под ноги кому-нибудь в дзюдо, за тем, как развивается его будущее. Часто Игорю было трудно выразить, что у него на уме. Он преуспел в этом только в кабинете у Петрова. В остальном же окрестности представлялись ему территориями сталкера.

А потом возник Алик-Фонарик, и Игорь понял, что докапывальщики вышли на новый уровень. Игорь оказался крепким орешком, тычки и зуботычины его не брали. Необходимо средство покрепче.

Игорь поделился с Петровым у того в кабинете, что бегает он не ахти, и это было так. В общем и целом, хлопот на физре у него не возникало. Будучи знатным сачком на тренировках в дзюдо, Игорь так или иначе двигался и физически развивался. По подтягиваниям в классе он вообще был вторым (первым — Леха Воробьев). Прыгал в длину средне. По канату взбирался до середины, как и большинство одноклассников. В футбол гонял в защите. Все менялось, когда физрук вынимал свой секундомер и, издевательски помахивая им, объявлял кросс. Сделав сотку, Игорь начинал задыхаться, как задохлик. Пробежав тысячу, отчаянно искал столб или дерево. Или лучше ящик, чтобы лечь в него и забыть о будущем, да и о настоящем тоже. Больше километра Игорь не мог, хоть расстреляйте.

Физрук, как и все окрест, был обеспокоен будущим Игоря очень-весьма. Приближался к нему, помахивая секундомером, смотрел с сожалением как на гниду.

— Дыхалка у тебя слабая, чего ж ты хочешь? — объявлял он вердикт. — Бегаешь, небось, на уроках только? Ну а чего ж ты хочешь? Чаще бегать надо, как думаешь жить дальше с такой дыхалкой? В армию как пойдешь? Там на тебя амуницию навесят и вперед, десять километров. По пересеченной местности. А с такой дыхалкой, чего ж ты хочешь?

Да ничего я не хочу, дебил с хронометром, зло думал Игорь, отдуваясь и фыркая. Хочу, чтобы ты отстал. Но тот не отставал, и Игорь совету внял. Тогда он еще верил взрослым, частично, но верил. Он решил заняться дыхалкой вплотную. Дыхалка слабая просто, чего ж он хочет? Надо тренировать, будет сильной. Привет Иреку Римовичу. Школьный двор, вернее, беговая дорожка на школьном дворе подходила для этой цели как нельзя лучше, да и живет Игорь рядом. Только в будни Игорь не отваживался там тренироваться, знал уже тактику докапывальщиков. Кто-нибудь по-любому докопается. Он выбрал выходные. Причем предельно ранний час, чтобы ни у кого не вызывать искушения. Он явно недооценил тех, против кого пошел. Лучше бы он вокруг дома бегал. Или вообще в своей комнате.

Первый выходной Игорь отбегал без эксцессов. Даже понравилось. Он истощенно выдержал свою пороговую «тысячу», потом свалился навзничь, и вскоре потопал домой, выжатый, но радостный. Главное же не сдаваться. Это Ирек Римович говорил. На вторые выхи нарисовался Алик-Фонарик.

Он именно нарисовался. Только что Игорь дал круг вокруг футбольного поля, — никого не было. А на следующий круг — тот стоит уже на путях. Есть, конечно, вариант, что тип подбирался кустами, как шпион недоделанный, и выпрыгнул на беговую дорожку у Игоря за спиной, а потом дожидался, когда тот нарежет очередной виток и вернется в ту же точку. Объяснение приемлемое. Вот только кустов рядом нет. Как и траншей. Ничего, кроме турников. Однако Алик-Фонарик, хоть и стремился к этому, не достиг еще такой комплекции, чтобы прятаться за стойками турников. Ну негде было тому прятаться, он просто возник, как загадочный монумент.

Позже Игорь думал об этом. Он знал, как бывает в книгах: на середине пути вдруг возникает новый персонаж. Игорь проверял подоплеку, перечитывая книгу по два, а то и по три раза. Вопрос, который его мучил: знал ли сам писатель об этом герое до того момента, как тот возник? Судя по обнаруженному, — не знал. Потому что не было никаких намеков на то, что этот новый персонаж припудривается за кулисами, готовясь выскочить в нужный момент и оказать на сюжет решающее воздействие. Ни намеков, ни ссылок, ни аллюзий, — ничего. Если все то, о чем писалось ранее, — продукт творчества автора, то эти неожиданные персонажи — нет. Они точно продукт чего-то другого. Игорь прозвал их для себя «чужими людьми».

Алик-Фонарик был «чужим человеком».

Ну, звали его не Алик, строго говоря, а как звали, Богу ведомо. Но звать его как-то было нужно, а поскольку Алик происходил из древнего и прославленного рода алконавтов, то нарекся Аликом. Поблескивал Алик проблесковым маячком под глазом, привлекая внимание, — примерно таким маячком, каким Игорь будет поблескивать в кабинете Петрова. Отсюда и погоняло Фонарик. Торчал тот на беговой дорожке в этот радостный утренний час, словно городовой, перекрывая путь. Еще бы жезл в руку.

Уже на расстоянии ста метров Алик-Фонарик начал свое утреннее омовение: взялся жестикулировать и шевелить губами. Игорь замедлил бег, тяжело дыша, уже смекнув, чем пахнет. Он остановился за два метра до новоиспеченного коллеги по утренней зарядке, опасаясь подходить ближе. Видок у того был тот еще воинственный. Как оказалось, опасался не зря.

Стоял ранний апрель. Земля по утрам уже перестала покрываться инеем, но все равно было еще изрядно холодно. Алик-Фонарик же явился на встречу в черных плотных трико и синей несвежей футболке поверх костлявого торса. Хоть сколько-нибудь замерзшим Алик не выглядел. Быть может, он сам еще не совсем осознавал, что оказался в чужом сюжете по воле… незнамо кого. В утренних сумерках художильный Алик выглядел в своей футболке как зомбак.

— А? — переспросил Игорь, догадавшись, что утренняя молитва Алика адресовалась его персоне.

— Брата-а-ан! — затянул Аликан гундосо. Игорь в первую секунду даже подумал, что тот хочет ему спеть, насколько протяжный был говорок. Гимн бегунов, к примеру. Или про утреннюю гимнастику. — А есть время? Время скок щас?

Волной дохнуло перегаром, Игорь аж покачнулся, несмотря на расстояние. Или это слабая дыхалка просто? Он полез в карман своих спортивных штанов за телефоном, попутно формируя в голове рецензию на новый сюжетный поворот. Итак, мы имеем воскресенье, около семи утра. Ни с какой стороны не проспект, не пятачок перед ночником, а самый что ни на есть школьный двор выходного дня. Можно палить из ружей, гонять зайцев или ходить голышом. Вероятность встретить второго такого обалдуя равна нулю. Но встретился, хоть и не совсем такой. Мало того, еще и докопаться придумал. Все как обычно. И о каких случайностях вообще может идти речь? Случайно — это пара тычков от прохожих. Здесь уже веет фатальностью.

Игорь вынул телефон. Без опаски вынул. Не за себя — за телефон без опаски. За себя-то он как раз начинал опасаться все стремительней, особенно бросив взгляд окрест и полюбовавшись знатным безлюдьем, даже безкошатьем. А за мобилу — нет, не боялся. Дешевая звонилка Нокия, предмет насмешек в школе. Отец давно купил Игорю смарт, но в школу его Игорь не брал, вообще никуда не брал. Так же как не выносил из дома букридер, чтобы позалипать где-нибудь в парке. Другие выносили, а он — нет. Потому что на других не охотились гвардейцы кардинала, а на Игоря охотились. Первыми же, как известно, страдают от такой охоты приборы и личные вещи.

— Без пяти семь, — сухо бросил Игорь, взглянув на табло мобильника.

Алик-Фонарик разочарованно проследил, как Игорь вновь убирает телефон в карман. Что и требовалось доказать. Будь у Игоря смарт, выглядел бы Алик не столь удрученно.

— Брата-а-ан! — затянул тот второй куплет своей мантры. — А есть полтинник?

Игорь даже разозлился, несмотря на страх. Разумеется, есть! Куда он без полтинника в такое время? На телефон денег кинуть, если что. Или яблок прикупить на ярмарке.

Однако все должно идти, согласно сценарию. Вот в чем ужас. Конечной целью Алика был не полтинник, конечной целью Алика был Игорь. Но всегда нужен повод и предлог, даже если они выглядят идиотскими. Потому как все — заложники своего характера. Исполнители.

— Нет полтинника, — признался Игорь, стараясь казаться максимально виноватым, чтобы не получить с ходу в бубен. Потом для верности добавил: — Бегаю тут.

Аликьери оглядел школьный двор, проверяя слова Игоря на прочность. Потом сделал шаг ближе и протянул руку, словно предлагал пообниматься.

— Слышь, братан, иди сюда. Давай побазарим по-братски.

Игорь попятился, отступив на шаг. Алик сделал еще один шаг ему навстречу. И Игорь одновременно — еще один шаг назад. Со стороны это могло напомнить парные танцы, или какую-то синхронную пантомиму. Потом Алик остановился, вдруг удивившись происходящему.

— Ты че, братан? Ты че, бегать от меня будешь? Че как ссыкло? Иди сюда, грю, побазарим просто. Че как пидор-то? Ты пидор чтоли?

Игорь молчал. Только помотал головой в том смысле, что идея братских обнимашек его не прельщает.

— Слышь, ты чо? — изумился Алик-Фонарик. Его фонарик налился благородным негодованием. — Иди сюда, грю, побазарим. Че ты, не понял? Че ты, побегать хочешь? Че, бегун, бля?

«Убью тебя, понял? Под машину толкну, понял? Кирпич с крыши сброшу, понял? Че ты, понял?»

Игорь мигнул, чтобы прогнать наваждение. Сейчас ему требовалось максимум концентрации, не время наблюдать в памяти мерещившихся Лесных Орлов. Он точно знал, что сейчас произойдет, и был готов. Проблема докапывальщиков: они слишком шаблонны. Они — в сценарии. После сотен прочитанных книг они становятся легко прогнозируемы. Будь их десяток, Игорь давно бы уже научился не пересекаться с ними ни при каких обстоятельствах.

Проблема Игоря: их далеко не десяток.

Он уже стоял вполоборота к Алику, наизготове, когда тот рванулся вперед и попытался схватить Игоря за руку. Игорь ринулся прочь. Он не думал, куда ему надлежит бежать и где следует искать спасения: он просто машинально побежал по беговой дорожке, но только в обратную сторону. Отмахав метров пятьдесят, Игорь обернулся, чтобы проверить, не настигает ли его новый друг.

Дружбан, как выяснилось, резко сменил приоритеты. Он замедлил бег, а потом и вовсе остановился. Остановился и Игорь. Он развернулся лицом к Алику, наблюдая за его действиями. Теперь расстояние между ними было намного больше, однако в утренней тишине Игорю хорошо было того слышно.

— Ты чо, опух?! — возмутился бегун №2 Фонарик. — Че ты бегаешь тут, как сука? Я че, бегать за тобой должен? Сюда иди!

Игорь помотал головой, отстаивая свою позицию.

— Сука! — рассердился Фонаридзе и вновь рванул в его сторону.

Игорь развернулся и побежал.

Он старался придерживаться беговой дорожки. Зачем? Он и сам не знал. Ни тогда, ни впоследствии. Быть может, он инстинктивно продолжал бежать по прорезиненному покрытию, потому что бежать по нему было удобнее. Или же он не хотел убегать в сторону дома, чтобы у Аликаныча не возникло даже подозрения на то, в какой стороне его дом. А может, это был стеб? Такой своеобразный стеб на всеми докапывальщиками в лице Алика-Фонарика?

В любом случае, в то утро он вообще об этом не думал. Совершал яростный марш-бросок на 50-60 метров, после оборачивался, и каждый раз видел Алика, заметно поотставшим, бредущим в его направлении уже пешком, шевелящего губами явно не в поздравительных выпадах. Игорь прекращал бег, разворачивался и застывал в выжидательной позиции, как овчарка, которая думает, что матерящийся хозяин, бегущий за ней следом, с ней играет. Аликан пешком сокращал расстояние между ними, потом вновь предпринимал попытку догнать Игорь. Игорь разворачивался и убегал.

Так они и носились по кругу, как два покемона, в утренних сумерках. Впереди — Игорь, позади — не столь спортивный, трясущийся с похмелья, злой Аликофрен. Жаль, не хватало зрителей. Игорь задался вопросом: а чего тот вообще за ним бежит? Мобила у него старая, полтинника нет. Но он знал, почему. Алик — просто оружие. Сейчас за ним следом несется она. Каба. И с этого ракурса его легкомысленные игры в догонялки могут закончиться для него плачевно.

И они почти так и закончились.

В очередной раз обернувшись, Игорь обнаружил Алика, стоящего посреди беговой дорожки, согнувшегося пополам и упершего руки в колени. Игорь мгновенно остановился, развернулся и принял выжидательную позу. «Дыхалка просто слабая, чего ж ты хочешь? — подумал Игорь и едва не хохотнул. — Совсем, небось, не бегаешь, как думаешь жить дальше? Бегать надо чаще, чего ж ты хочешь?»

Где-то каркнула ворона. Слух Игоря уловил трель мобильника — вдалеке, за пределами школьной площадки. Судя по мелодии, явно не такая дешевка, как у него. Однако Аликаныч никак не отреагировал на звук — скорей всего, он просто его не услышал. Игорь тоже не поддался искушению посмотреть в ту сторону, откуда шел звук, чтобы проверить, не спешит ли кто-нибудь на помощь. Иллюзии — это то, с чем Игорь почти уже распрощался, несмотря на юный возраст.

Наконец, Алик отдышался, выпрямился и с ненавистью уставился на Игоря. Сердце Игоря екнуло, и ему в момент расхотелось веселиться. Он явно разозлил этого типа не на шутку. Он вроде бы и не при чем — тот сам пристал, как вошь, — но в этой фантасмагорической комедии логика явно отсутствовала. Какое-то время Алик пялился на него, шевеля губами, что-то бормоча себе под нос. Потом вдруг рванулся навстречу.

Теперь сердце Игоря рухнуло в пятку, он стремглав кинулся прочь. Он сразу же понял, что сейчас — по-другому. Несмотря на то, что они вдвоем мелкими перебежками уже преодолели добрый километр, и Алик явно выдохся, ненависть придавала тому сил. Сейчас скорость этого говнаря превышала прежние его достижения. Игорь несколько раз обернулся, однако тип не отставал. Если раньше во время бега Игорь слышал за спиной матерные комментарии, то теперь Алик бежал в полном молчании, стиснув зубы, зло высвечивая путь фингалом. При этом он загребал длинными худыми руками и от этого еще больше походил на зомбака.

Алик стал выдыхаться после того, как они проделали полный круг. Бег его замедлился, ноги стали заплетаться, челюсть падала на грудь. Понимая, что проиграл и этот тур, Алик попытался возобновить свой бубнеж «про Игоря», однако не нашел для этого достаточно воздуха. Он остановился и упер руки в колени. Игорь тоже остановился, развернулся и принял выжидательную позу. Он понимал, что с играми нужно заканчивать. Но он вдруг сам оказался заложником своей же стратегии. Сейчас он еще больше боялся бежать в сторону дома, потому что Алик, распсиховавшись, может проследовать за ним и узнать, где тот живет. А бежать куда глаза глядят еще опаснее. Неизвестно, где потом на обратном пути будет подстерегать этот упырь.

Игорь видел, как ходят ходуном ребра докапывальщика под тонкой футболкой. Как тот пытается тщетно ухватить глоток лишнего воздуха. Как цвет его лица меняется с бордового на бледно-серый. Как тот попеременно зажимает то одну ноздрю, то другую, выстреливая струей сопли на прорезиненное покрытие. Сам же Игорь вдруг обнаружил, что даже не запыхался. Какая нафиг дыхалка?! Какой нафиг физрук?! Учись, щегол, как надо тренировать салаг! Вот где настоящий тренер, Алик-Фонарик, перворазрядник. Иреку Римовичу, кстати, опять привет. Игорь находил себя готовым физически к еще десятку таких забегов. Но психологически он все же понимал, что нужно искать возможность вырваться из этого порочного круга на школьном дворе.

Он спросил себя: а чего Аликан тоже бежит по кругу? Черт, он только сейчас об этом подумал. Почему тот не попытается срезать, перебежать через футбольное поле и достать Игоря наперерез? Вряд ли у него бы это получилось, поскольку Игорь каждый раз зорко оценивал ситуацию за спиной во время бега, но хотя бы попытаться же стоило!

Аликан выпрямился, как осененный. Он показал Игорю кулак, матюгнулся в его сторону и… Игорь не поверил своим глазам. Алик словно прочитал его мысли. Или правду говорят, что мысли — это просто информация в воздухе? Так что ничего странного в том, что Алик тоже вдруг подумал: а чего это я? И… потрусил к середине футбольного поля.

Игорь восхищенно дивился на это маппет-шоу. Алик достиг середины поля, остановился и победно взглянул на Игоря. Даже улыбнулся, кажись, и грудь выпятил. Словно говорил своим видом: ну, побегай теперь!

«Бог ты мой, — подумал Игорь. — Он просто дебил. Он реально думает, что я и дальше буду бежать по кругу. А он такой ринется наперерез и схватит меня».

И вновь перед глазами встал Лесной Орел. Игорь видел, как Алик прохаживается там, в центре поля, попеременно совершает жесты в сторону своего врага, вываливает полный дуршлаг комментариев. Проще было подумать, что это батя Лесного Орла. Или дядя Лесного. Или друг Лесного. И сам Лесной сейчас выскочит из ниоткуда, и вдвоем они примутся загонять Игоря. Но Алик-Фонарик не был родственником Лесного Орла, хотя и походил на того по всем параметрам. Это матрица. Но не та, которую нам показывают в фильмах. Докапывальщики — не программа. Это живые люди. Просто они не принадлежат себе. И оттого — все, как один, похожи на своего хозяина.

Сейчас расстояние между ними было уже приличное. Плюс к этому можно добавить истощение преследователя, а также эффект неожиданности. Иными словами, Игорь мог быть спокоен за свой тыл, вряд ли Алик будет продолжать олимпийские игры. Оставив говнаря недоумевать посреди футбольного поля, Игорь в последний раз развернулся и взял курс в сторону дома. Его бег нельзя было назвать паническим, но особо он и не расслаблялся. Хватит, поприкалывались. Он преодолел весь путь до дома в один бросок и бегом же взлетел по лестнице на седьмой этаж. По пути назад он для верности несколько раз оглядывался, но он заранее знал, что увидит. Ничего не увидит. Нет Алика-Фонарика. Эта страница перевернута.

Дома Игорь принял душ и тихо скользнул в свою комнату, чтобы не будить родителей в выходной. Им же не нужно тренировать дыхалку, они спят. Да и ему не стоит больше. Первое же решение, которое Игорь принял в своей комнате: хватит с него бега. Не задалось. Ну его нафиг, целее будет. Он еще раз из окна обозрел окрестности на всякий случай и, не обнаружив ничего подозрительного, засел за очередную книгу.

Он повстречал его как-то, в том же году, летом. Алика-Фонарика. Они с отцом ходили в строительный магазин за розеткой, а когда возвращались, их путь пролегал мимо ближайшего к школе жилого дома. Там, на скамейке у одного из подъездов, заседал Аликан в полном одиночестве, недобро поглядывая на прохожих и думая свою недобрую думу. Был он одет в черные плотные трико и синюю неопрятную футболку. И хотя отличительного знака под глазом тот уже не имел, Игорь его мгновенно узнал.

А хмырь не узнал Игоря вовсе. Скользнул взглядом один раз и отвернулся. Игорь был безмерно благодарен Алику-Фонарику за то, что тот выбрал этот день и час, чтобы посидеть на скамейке. По крайней мере, Игорь смог удостовериться, что тот — не плод его воображения. Не компьютерная программа. Не баг в матрице. И не «чужой человек», который возникает в сюжете словно пришелец из параллельных миров. Алик — реальный человек, живет и бухает по соседству, и это несколько успокаивало.

Но спокойствие было зыбким.

Широкоформатная кампания по дестабилизации Игоря продолжилась после Алика в том же духе, как это было и до Алика. Разница — в восприятии. После Алика Игорь перестал воспринимать докапывальщиков лишь как недоразумение или неприятность. Теперь он точно знал, что в любой момент любой из них может кинуться на него с ножом. И не потребуется предлога в виде мобилы или полтинника. Так случается в жизни, мало что ли таких историй? Люди убивают и потом сокрушаются, как же так случилось, не хотел ведь совсем. Алик превратил жизнь Игоря из несносной, но относительно безопасной, в несносную и угрожающую.

Он выходит из подъезда, а во дворе — компания, и разговоры вдруг затихают, и те пялятся на него, молча и выжидающе. Он проходит мимо теплого колодца, где лежат и греются собаки, и те реагируют именно на него — вскидывают морды и пялятся, безмолвно и выжидающе. Он идет по свободному тротуару, но максимально прижавшись к правой бровке, и докапывальщик, завидев его издали, тут же перестраивается и прет напролом, пялясь тупо и выжидающе. Он стоит в очереди на кассу, и докапывальщик пристраивается сзади и начинает монотонно торкать тележкой по ноге, а когда Игорь оборачивается, таращится нагло и выжидающе. Он бежит в секции в общей колонне по кругу, разогреваясь перед тренировкой, и тип, бегущий сзади, постоянно норовит наступить на пятку, а когда Игорь оборачивается, лупится ехидно и выжидающе.

И делают они это не потому, что в их среде так принято, что у них с Игорем конфликт интересов или ритмов. Они это делают, сами не зная, почему. Они делают это, подчиняясь внутренним указаниям. Это называют в мире психологии характером, установками, комплексами и так далее. Но Игорь знал. Это именно указания, а раз так, то кто-то их отдает. Все эти докапывальщики — все они винтики. Когда-то они были рождены свободными, они были рождены с уверенностью, что они могут пойти, куда угодно. В прерии или на Эверест. Они могут добиться чего угодно. Стать космонавтами или исследователями. Но все вокруг всполошились и стали рассказывать им про будущее, и они — поверили, а значит — подчинились. Они и сейчас подчиняются. Подчинение — это то, что отличает закоренелого докапывальщика от свободного человека.

Их взоры устремлены в сторону Игоря. Хотя тот и не считает себя уникумом, революционером или ясновидящим. Он бы с большим удовольствием стал таким, как все, и забыл про все эти докапывательные игры к чертовой матери. Но этого не происходит, а тактика докапывания становится все более жесткой. И что же тогда пролегает красной нитью между миром без докапывальщиков и миром с оными?

Верно. Он начал читать.

После того, как он провел тысячи часов в состоянии отключения от реальности, он начал догадываться, что не такая уж эта реальность — реальность. Другими словами, человек по определению не может провести часов шесть-восемь в подвешенном состоянии и даже не заметить, куда ушли эти часы и что в это время происходило. Подобное случается, когда мы спим, и люди привыкли списывать это регулярное состояние на человеческую природу, потому что так — у всех. Да никто даже и не думает об этом, по правде говоря. Но Игорь думал. Он все больше и больше начинал различать. Он вдруг обнаружил, что многие люди не выходят из этого транса никогда. Они продолжают жить в нем, возможно, после первой же прочитанной книги. Они никогда не просыпаются. Они никогда целиком не возвращаются в реальность.

Человечество для Игоря состояло, таким образом, их двух лагерей. Один, более многочисленный, — это те самые сонные люди, которые запутались в образах, навеянных им книгами. Другие — докапывальщики. Были еще «чужие люди», но с этими Игорь не торопился выносить суждение, он еще сам для себя не определил, что это за люди такие и не плод ли это его фантазии.

Быть может, вскоре он начнет различать больше. Быть может, «чужие люди» — и есть Каба?..

Глава 7. В школе — 1.

Систему он не догнал изначально, и система ответила ему своим безграничным презрением.

В первый же день школы Игорь начал смутно подозревать, что родители что-то упустили в спасении его достойного будущего. Все другие шкеты, его одноклассники на ближайшие 11 лет, казалось, прошли «Курс молодого школьника». Они с легкостью ориентировались в коридорах, знали, в каком направлении спортзал, где искать местную кормежку, где сокровищница знаний — учительская. Даже рассаживались по партам с осознанным видом, словно по предварительной броне. В общем, чувствовали себя своими в доску.

Игорь себя своим не чувствовал. В то время как все рассаживались, он стоял и тупил, пока училка не указала ему на свободное место в дальней части класса, куда он и уселся — рядом с Сережей Беговым. После этого он старался максимально спрятаться за партой и лишь озирался.

Потом он пообвык. Расслабился. Все-таки школа — это замкнутое пространство, а самое главное — ограниченное число докапывальщиков. Их можно изучить и приспособиться. Дима Шиляев, рыжий веснушчатый паренек, был докапывальщиком №1, как определил для себя Игорь. В первый же день школы Дима Шиляев умудрился довести до слез Лену Козленко с первой парты, после чего Диму пересадили от Лены подальше. В конце уроков Дима сцепился с Лехой Воробьевым, и Леха тому навалял, и с тех пор, насколько Игорь мог помнить, эти двое старались умело друг друга избегать. Тактика Димона Шиляева ака докапывальщика была настолько примитивной, что Игорь вывел для себя единственное правило: главное, не оставлять Шиляева за спиной. Даже если ничего толкового не придет в голову, тот просто пнет сзади и будет ржать, как конь. Сам себя Димон именовал «Ирландцем» и мечтал, что и другие его будут так погонять. Однако Игорь прозвал его в первый же день «Кореянин», и этнические корни тут были не при чем, а всего лишь цвет волос Димона, напомнивших Игорю съеденную на прошлой неделе морковь по-корейски. Мало того, Игорь умудрился еще и ляпнуть это при ком-то невзначай, и погоняло подхватило ветром и рассеяло по всему классу как волшебные семена Урфина Джюса. С того дня все поминали Димона за глаза «Кореянином», а некоторые — прямо в глаза, от чего тот начинал наливаться вишней. Хотя, на взгляд Игоря Мещерякова, быть корейцем также почетно, как и ирландцем. Докапывальщик №1 был иного мнения.

Леху же Воробьева — одного из тех, кто не гнушался звать Шиляева «Кореянином» во всеуслышанье, — Игорь поначалу тоже записал в гильдию потенциально опасных типов. Леха восседал за самой последней партой и швырял оттуда комментариями, шуточками и замечаниями. Впоследствии Игорь определил, что Леха — скорее тролль, чем докапывальщик. Тоже в принципе докапывальщик, но со своим кодексом. Как-то так. Главное, вычислить ключевые положения этого кодекса и не преступать их в присутствии Лехи, а то может и навалять, как Кореянцу Шиляеву. Драться, судя по всему, Леха умел и любил. Но сам первым никогда не лез.

Гоша Кухтеев, словоохотливый и улыбчивый мальчуган, был докапывальщиком с приветом. И с оттенком. Если Кореянина по-морковному нежелательно было иметь в очереди позади, то Кухтеев становился опасен лицом к лицу. Почему-то любил неожиданно хватать мальчиков за яйца и угорать с этого. Девочек не трогал. Может, трогал когда-то, до школы еще, но получил звездюлей и сменил ориентацию. Впрочем, тут ему тоже не дали разгуляться, а уже очень скоро растолковали, чем пахнет такое поведение. Гоша стал улыбаться значительно меньше, однако за все время учебы он нет-нет норовил в запале или во время игры пощупать пацанские причинные места. Игорь для себя прозвал его «Ктулху». Позже тот переехал и сменил школу.

Марат Ишмуратов, черненький и долговязый тип, оказался махровой истеричкой. На второй день школьных занятий где-то посеял ручку и развопился на весь класс, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, требуя вернуть ему его собственность. Класс подивился на него в течение нескольких минут и занялся насущными делами. Леха Воробьев заметил с галерки «Марат-Ишмурат-Зиккурат», что бы это ни значило. Лена Козленко молча сунула Марату свою запасную ручку, чтобы тот больше не выл. Тот и не выл больше, насупился и весь день сидел обиженный, яростно строча одолженной ручкой. Назавтра Лена возмущалась, что ручку Марат так и не отдал. Он мог распсиховаться на пустом месте и не поддавался прогнозированию, от чего Игорь заключил, что общение с ним следует поделить на ноль. Для себя он прозвал его «Ревун».

Из девочек ему запомнилась прежде всего Лена Козленко и Алиса Болотникова. Лена Козленко из-за того, что та сидела за первой партой и с первой же минуты после первого же звонка начала усиленно тянуть руку, стремясь поделиться накопленными на подготовительных курсах знаниями. От постоянной тянучки правой рукой, или по иным причинам, у Лены уже к третьему классу стал развиваться сколиоз, и ей прописали корсет. Меньше тянуть руку та не стала, но делала это уже не столь исступленно. Лена была опрятной и правильной. Очень любила жрать, возможно, дома ее морили. Однажды Игорь видел, как та заглатывает на перемене бутерброд — чуть ли не целиком в рот пихала, при этом виновато озиралась, как бы прося прощения за проявление такого некошерного чувства, как голод. За это Игорь прозвал Лену «Саранчой».

Алиса Болотникова уже в первый день начала травить байки про Испанию. Видимо, в Испании была, решил для себя Игорь. Ну, или фильм смотрела. Причем, у нее это удивительно регулярно и многогранно получалось.

Кто-то: Блин, опять дождь с утра, погода дурацкая уже неделю!

Алиса Болотникова: А вот в Испании всегда прекрасная погода!

Кто-то: Ногу натер. Вчера с матушкой по магазинам ходили, дурацкий кроссовок!

Алиса Болотникова: А вот в Испании прекрасная обувь продается. Износу нет. И ногам комфортно.

Кто-то: Вчера брат старший с армии фоток прислал. У меня на телефоне, хотите позырить?

Алиса Болотникова: А мы фото из Испании на конкурс отправили, и третье место заняли!

В общем, понятно. Для себя Игорь прозвал Алису «Хуанита». Ну, чтобы не зазнавалась особо со своей Испанией.

Прочие одноклассники в первые дни учебы ничем не привлекли Игоря внимание и оставались покуда бледными пятнами. За исключением Сереги Бегова, но про него речь уже шла. А очень скоро Игорю стало недосуг наблюдать, оценивать и давать прозвища. Он сосредоточился целиком на собственных проблемах, о существовании которых до сего момента не подозревал.

Дело в том, что он уже читал. Эти, как его… книги. И успел подцепить вирус «переподключений». Это можно сравнить с тем, как бывает у медитирующих. Вот они медитируют себе тихонечко в углу по вечерам, а потом в один прекрасный день — раз! — и состояние медитации начинает непроизвольно посещать их в будничных делах. Или у алкоголиков. Вот они алкогольничают себе тихонечко в углу по вечерам, а потом вдруг — бабах! — и состояние опьянения само собой начинает посещать их повсюду.

Позже Игорь проводил эксперименты. Особенно когда отец подарил ему смартфон, и Игорь обнаружил в нем неплохую камеру. Когда он начал осознавать свои состояния отключки, собственные провалы во времени и пространстве во время чтения, он нацелил на себя смарт, подперев тот школьным учебником, и поставил на запись. Запись вышла интересной. Какое-то время Игорь был занят тем, что косился попеременно на эту самую камеру, делая вид, что не косится. Потом увлекся книгой и забыл о камере. И когда просмотрел фильм, он обнаружил загадочные вещи.

Читал он странно. Примерно через каждые пять минут он переставал читать. Но и не возвращался в реальный мир (что бы это определение в себе ни несло). Он отрывал взгляд от букридера, поднимал голову и какие-то мгновения сидел, как болван, тупо пялясь в пустоту. И то, что Игорь видел в собственных глазах, ему ох как не понравилось. Потому что в его глазах не было признаков Игоря Мещерякова. Вообще ничего человеческого. Это был взгляд куклы. И вскоре он вновь опускал голову и начинал читать.

Быть может, в эти мгновения сквозь его глаза на мир смотрела Каба?

Игорь задался вопросом: у всех так, или только у него шиза? Но он не находил ни подтверждений, ни опровержений. Ведь, как уже говорилось, люди предпочитали читать в тихом уголке, вдали от взглядов. И к тому же делали это из года в год все реже и реже. Раньше Игорь встречал в парке читающий народ на скамейках. В последнее время они исчезли, словно на них велась скрытая война. Те же, кто читал напоказ — в общественном транспорте, там, или просто пешком по городу, — скорей всего, не читали, а делали вид. Игорь мог бы утолить свое любопытство в городской библиотеке, уж туда люди явно приходят по назначению. Но он не стал посещать библиотеку. Опасался, что там будут докапываться.

Немногим позже ему пришла в голову идея: установить камеру на ночь. Пришла она после того, как он путем взросления осознал свой ночной недуг. Смарт для этих дел явно не подходил, вряд ли там хватит памяти на многочасовой дубль. Но есть ноут. Он мог бы настроить тот на запись. Но он не решился настроить тот на запись. Он боялся увидеть то, что происходит в такие ночи. Он убедил себя, что это просто бессмысленно — настраивать тот на запись. Его лунатизм случается несколько раз в год. Записывать себя каждую ночь — глупо. А потом забудешь поставить на запись однажды, и как раз в эту ночь случится приступ.

Тогда же, в первом классе, он ни о чем таком не подозревал, воспринимая себя таким, какой он есть. Учителя не воспринимали его таким, какой он есть. Учителя подметили, что Игорь нуждается в корректировке, иначе не видать ему будущего как своих ушей. Учителя призвали в помощники родителей, и вдруг выяснилось, что они нашли друг друга, что их стремления синхронны.

Училка: Игорь неглупый мальчик, но вот внимание!.. Его хватает максимум на пять минут. Игорь, сосредоточься, — говорю. И — да, он смотрит на доску, внимает объяснениям. Видно, что старается. А через пять минут — уже смотрит на стены. И взгляд пустой. Приходится опять его одергивать. И снова на пять минут хватает, а потом — снова или на стены, или в окно. Тут же не сказки рассказываются, тут дается информация, которая пригодится в жизни. И нужно уже сейчас стараться не запускать, потом наверстать будет очень трудно.

Видимо, училка не читала книги, вот и все. Иначе она бы знала это состояние «переподключения». И знала бы то, что так себя ведут люди, которые много читают, даже если они не читают. Как медитирующие йоги. Или как алконавты. Алик-Фонарик знал. А училка — нет, не знала. Игорь подцепил вирус, он засветился, Каба стала навещать его во снах — о какой школе вы тут пытаетесь втирать?

Дома проходил локальный разбор полетов.

Мама: Игорь, тебе трудно сосредоточиться? Почему другим детям не трудно? Ни про кого больше так не говорят, только про тебя. Что не так? Или просто не стараешься?

Папа: Ну может, он особенный. Или как это сейчас говорится — с особенностями.

Мама: С особенностями у нас бабка сверху и твой дружок Раджив Ганди. Мы сейчас говорим об элементарном усердии. Где-то оно есть, где-то нет. Читать он научился, причем с моей стороны было минимум помощи. И читает, и никакие «особенности» ему не помеха. И музыку может слушать часами, не отвлекаясь.

Папа: Ну ты сравнила хрен с редькой. Это же то, что нравится. А школа… Я тоже школу не любил, это не катастрофа.

Мама: Я не говорю, что ее нужно любить. Это что, дорогой родственник? Школу по определению нельзя любить. Ее нужно использовать. И потом, ты учился в девяностые. Тогда не до школы было. И ценности другие. А сегодня образование — это все. Игорь, ты это понимаешь?

Игорь: Угу.

Мама: Опять «угу». И сядь прямо, ты даже сейчас где-то витаешь. Послушай меня хорошенько, что я тебе скажу. Как поставишь себя вначале, так оно и пойдет. Первые месяцы — самые решающие. Не только в школе, а везде. На работе, во дворе, в новой компании, в спорте. Везде. В первые месяцы ты создаешь себе образ. И будут потом видеть не тебя, а твой образ. Люди не видят тебя. Люди видят то, каким ты хочешь казаться. Если ты зарекомендовал себя трутнем, тебя будут видеть трутнем. Оно тебе надо?

Игорь прилагал титанические усилия «не быть трутнем» и «зарекомендовать себя», но все тщетно. Это было сильнее него. А вскоре пошли подтверждения маминым словам. В дневнике Игоря начали появляться первые тройки. И первый класс Игорь закончил с тройками же — мама оказалась провидицей. На фоне всех маминых страшилок и от вида троек в табеле Игорь начинал мрачнеть и думать о будущем. В чем он точно был уверен: с ним что-то не так.

Далее в ход пошло странное поведение окружающих. Нет, докапывальщики еще покуда не развернули массированную атаку, они всего лишь присутствовали в его жизни. Но помимо докапывальщиков существовало нечто куда как более таинственное.

После того, как Сережа Бегов, его давешний партнер по парте и по братанию с дверями, спешно переехал в другой город (убежал), Игорю в соседи достался мутный тип по имени Роман Гунько. Первое время Игорь, следуя общественным нормам, честно пытался установить контакт, но быстро сдался. Гунько оказался ему не по чину. Гунько знал тайны.

Звонок на перемену, Роман быстро собирается и куда-то уматывает с загадочным видом.

Игорь: Куда идешь?

Роман: Не важно. Секрет.

Игорь: Что за секрет?

Роман: Секрет такой.

Игорь: Ну честно! Интересно же. Я никому не скажу.

Роман: Жарапанэ.

Игорь: Чего? Обедать, что ли?

Роман: Не угадал.

Игорь: А чего это — жрапанэ?

Роман: Это по-украински. Ты не поймешь.

Так объясни, че как дебил, хотел вспылить Игорь, но передумал. Пусть валит. Но слово запало, и дома Игорь посмотрел в словаре на Яндексе, что за жрапанэ такое. На украинском языке такого слова не существовало. Возможно, это какой-то местный жаргон?.. Странный Гунько!

Игорь идет домой со школы, глядь — впереди маячит скрытная спина его соседа. Игорь, не наученный опытом, догоняет того.

Игорь: Ромка, ты тоже в той стороне живешь?

Роман: Нет. Я в другой.

Игорь: Понятно. А куда идешь?

Роман: Это секрет.

Игорь: Что за секрет такой? Расскажи.

Роман: На морданку.

Игорь: А чего это — морданка?

Роман: Это по-венгерски. Ты не поймешь.

В общем, Роман Гунько знал тайны. Не сложилась дружба. Игорь-то не знал. Так они и сидели рядом на уроках, как две разведенки от одного мужа. Игорь для себя прозвал Романа «Карыч». По аналогии со всезнайкой Кар-Карычем из «Смешариков».

Периодически Игорь пытался притиснуться то к одной, то к другой компании. Он не был нелюдимом по природе, он был обычным пацаном, взрослеющим, познающим мир вокруг и свое место в обществе. Проблема в том, что свободного места не находилось, и Игорь был обречен блуждать по коридорам с закрытыми дверями. На улице четверка пацанов с задних парт во главе с Лехой Воробьевым горячо что-то обсуждает после уроков. Игорь притискивается мелкими шажками.

Леха: Тебе чего?

Игорь: Так… Просто. О чем говорите?

Леха: Мы об оружии говорим. Ты не поймешь.

Постепенно он начинал привыкать. Отношение одноклассников формировало его собственную самооценку. Не сказать, что такая реакция ровесников была постоянной, однако дюжина случаев уже настораживала. Учитывая тот факт, что Игорь был анализатором от Бога, он не мог не заметить, что в адрес других пацанов таких отповедей не наблюдается. Он вновь подумал о том, что с ним что-то не так. Тогда он еще не связывал эти коллизии в реальности с тем, что он читает книги.

Точные науки в школе разили его наповал. Поначалу было приемлемо — когда арифметика подкреплялась наглядными примерами, иногда даже дебильными картинками. Ну там, у Васи 4 яблока, он съел одно, сколько осталось? Никаких проблем с тем, чтобы представить образ Васи, пожирающего яблоко и зажимающего в руках оставшиеся три. Или же: поезд идет на скорости 80 км/ч, через какое время он прибудет из Москвы в Бологое? Легкотня. С появлением в жизни Икса и Игрека ситуация усугубилась. Математика становилась абстрактной и оторванной от жизни. Квадратный корень ставил в тупик. На кой он сдался? Сколько Игорь не спасал свое будущее, ему ни разу не пришлось использовать для этого квадратный корень. И люди вокруг, включая родителей, тоже не сказать чтобы были вооружены этими корнями и пускали их в ход надо — не надо. Даже теперь, на подступах к своему 14-летию, Игорь не представлял себе, что многие из всех этих разношерстных формул из учебника можно применять в жизни. Максимум, что он применял — таблицу умножения. Да и то, чтобы узнать, сколько будет четырежды девять, он начинал в уме проговаривать всю цепочку, начиная от четырежды четыре.

Ему часто представлялись люди, почему-то обязательно в белых халатах, которые сидят в научных институтах и изобретают все эти формулы. А другие люди — те, что вокруг, — ходят на работу и в магазины, смотрят телек, занимаются спортом или ездят на рыбалку. Книги читают, опять же. Это два разных мира, разделение человечества. Те первые, в белых халатах, каста привилегированных. Остальные — пехота. И зависит от тебя, в какую группу ты попадешь. Кто сумел спасти будущее — попадет в первую. Ну а раз Игорь не способен, ему и не светит. Возможно, эти в халатах — и есть авангард докапывальщиков. Управленцы. Или того хуже — работники матрицы.

Так-то Игоря особо не допекали, со временем притерпелся. Учителя как заведенные ставили ему трояки. Любые попытки с его стороны переломить ситуацию наталкивались на неприкрытый отпор. Некоторые попытки подавлялись. Пару раз учителя объяснили Игорю, что негоже ему рыпаться, пусть довольствуется тем, что есть. Ты не поймешь, короче. Все-таки мама знала про будущее куда больше отца. Она оказалась права. Распределение по ролям негласно произошло еще в первом классе. Далее состав не пересматривался. Последнюю отчаянную попытку Игорь предпринял в этом учебном году. Закончилось все типично.

Одноклассники… Скажем так, Игорь Мещеряков обладал полноценным набором качеств, чтобы стать местным чмошником. Но чмошником он не стал, спасибо дзюдо хоть за это. Нет, он не расшвыривал ребят через бедро напропалую, он вообще избегал конфликтов, а спортивной секцией не гордился, а скорее стыдился. Но на тренировки-то ходил, и в школе об этом знали. А главное: периодически Игорь высвечивал дорогу в школу очередным фингалом. Иногда синяки обнаруживались в скрытых местах, когда он переодевался на физкультуре. Учителя в отмазки про секцию верили. Ученики — напрочь нет. Только к правде, слава богу, они не подступали и близко, мерили своими пацанскими мерками. Игорь — мутный. Не Карыч, как Гунько, но стремится к этому, недаром их двоих объединили за одной партой. Кто его знает, этого Игоря, куда он ныряет после уроков и в каких делишках участвует? Может, для понта типа в дзюдо, а на самом деле бьется на ринге за деньги. Судя по его виду — сомнительно весьма, если только он там в качестве разносчика напитков. Ну а вдруг? На всякий случай, ну его, пусть ходит себе.

Он оставался долгое время темной лошадкой, а Крылов сделал из него черную дыру.

Крылова изучали на литературе, потом писали про него сочинение. Игорь стихи не особо жаловал. Басни так вообще раньше не читал. Тут пришлось, и он приступил с воодушевлением, но быстро скис. Дочитать бы, да и выбросить в топку, но в данном случае никак: все-таки сочинение писать. Нужно вникнуть и сформулировать мысли. Игорь постарался вникнуть и сформулировать мысли. Затравка состояла в том, чтобы эти самые мысли были самобытными, иными словами — изложить свое мнение. Игорь тогда еще не знал, что «свое мнение» имеет одним из синонимов слово «капкан». Он угодил в этот капкан, и его затянуло с головой. Он написал о том, что произведения Крылова ему не понравились. Он нашел их половинчатыми и незаконченными. Смысла не нашел. Морали, о которой учитель столько трындел, тоже ноль с хвостиком. Исключение разве что «Кукушка и Петух». Так Игорь и написал. И сдал тетрадь. На проверку.

На следующем уроке под его сочинением красовался вполне заслуженный «кол».

А ниже:

УЖАСНО!

А ниже:

ПОЗВОНИТЬ РОДИТЕЛЯМ!

Дома состоялся очередной разбор полетов.

Мама: Игорь, ты что, не знаешь, что такое басни?

Папа: Даже я знаю. У нас в армии был один баснописец…

Мама: Про армию сейчас как нельзя кстати.

Папа: Да я не в этом смысле. Я просто разрядить.

Мама: Лучше не разряжать. Армия уже сейчас светит, Игорь, если ты не возьмешься за ум. Ты не знаешь, что такое басни?

Игорь: Ну…

Мама: Опять «ну». Игорь, соберись! Что вы там проходили, «Квартет»? Смотри. Собрались осел, козел, медведь, кто там еще?

Игорь: Мартышка.

Папа: Проказница.

Мама: Очень смешно. Два шутника в доме, это очень здорово. Ладно, стали играть квартет, ничего у них не получалось. Какой нужно сделать вывод?

Игорь: Нужно репетировать. Стараться. Потом получится. Сейчас над ними смеются, но потом перестанут, когда начнет получаться. Над Леди Гагой тоже сначала смеялись, потом перестали. Крылов не понимает. Зачем пишет?

Мама: Игорь, совсем нет! Тебе же Соловей в конце говорит, какой следует вывод. Нельзя играть, если нет уменья. Талант нужен, понимаешь? У Леди Гаги есть талант, а у квартета — нет его. А они думают, что нужно сесть правильно, и выглядят глупо. Как они не садятся, у них ничего не получается, потому что таланта от этого не прибавится. Автор высмеивает их за это. Понимаешь теперь?

Игорь: Угу.

Но он не понимал. Он был увлечен музыкой — чуть менее, чем книгами, но все же. И он любил читать биографии своих кумиров — как музыкантов, так и писателей. И часто он сталкивался с таким фактом, что их поначалу не принимали. Говорили, таланта нет. Говорили, умения нет. Говорили, что такое никто не станет читать или слушать. Говорили, что их творчество ущербно и никому не нужно. Говорили много чего еще, похлеще Соловья. Но эти люди продолжали заниматься своим делом, продолжали совершенствоваться, даже если у них на это уходили годы. И в один прекрасный день смеяться над ними переставали.

Игорь смотрел фильмы. В основном — пиратские, скачанные на торрентах. Он знал всех любителей-переводчиков, кто так или иначе дублировал фильмы. Ему был знаком дублер-любитель под ником «Хихикающий Доктор», названный так по одноименному персонажу старого ужастика. И он всплыл у него в памяти как раз тогда, когда состоялись эти послешкольные разборки с мамой, как символ опровержения. Этот дублер имел очень специфический голос, и поначалу интернеты пестрели негативными, а часто и откровенно хамскими отзывами. Но человек продолжал свой упорный труд, и вскоре он обзавелся собственной аудиторий, и его ник стал своеобразным знаком качества. Что было бы, если бы он послушал всех этих Соловьев, как того советует Крылов?

Игорь не понимал. В дзюдо постоянно существовали поставки свежего народонаселения. Сколько убыло, столько прибыло. Желающих освоить непростое искусство дзюдо всегда хватало, что Игоря, мягко говоря, удивляло. Многие новички прибывали примерно таким же макаром, как сам Игорь: из-под палки. Иногда на горизонте возникали такие хлюпики, что даже Игорь-Петрушка мог приосаниться. У них не было таланта, у них не было уменья, у них не просто не получалось, у них сильно не получалось. Тем не менее, это никак не мешало тем из них, кто не сдавался и продолжал тренировки, через пару месяцев набрать вес, силу и уверенность. И никто не стращал их на первых порах «уменьем». Ну с тренером-то все понятно, ему бабки платят, он будет любого тянуть. Но и ребята в большинстве своем пытались помочь, подсказать, как лучше, поддержать примером.

Однако всегда находилась пара-тройка прощелыг, которые угорали в сторонке и тыкали пальцами. Наверное, тоже шушукались промеж себя, что уменья нет. Остальные не любили их за это крысятничество, и те всегда держались кучкой для уверенности. И каждый раз угорали. Баснописцы хреновы.

Получается, что если над неумехами смеются в жизни, то эти насмешники — нехорошие ребята, их в утиль. А если смеются на странице книги, да еще и в рифму, они — классики, их — в Википедию? Игорь начал понимать, что у докапывальщиков тоже существует своя иерархия, своя элита. Есть писатели — их много, — которые суть докапывальщики более высоко порядка. Они не толкают тебя в очереди, они не лезут на твою скамейку, они не наступают тебе на ногу в автобусе. Они создают героев. Как Соловей. Этот пернатый крендель вместо того, чтобы поддержать квартет, дать им советы, настроить на долгие репетиции, просто смеется. И этим убивает на корню начинание. Он, Соловушко, чувствует себя неизмеримо выше только потому, что он родился соловушкой и умеет петь. Он не тренировался даже, ему все так досталось, на халяву.

Игорь сказал: понимаю. Что-то он действительно начинал понимать. Явно не то, на что мама рассчитывала.

Мама: Что еще у нас? Мартышка и очки? И здесь своя мораль. Очки — это как символ ученого человека. По крайней мере раньше были такие ассоциации — если в очках, значит, много читает. Значит, умный. А мартышка — глупая. Она где-то увидела ученого в очках и теперь сама пытается нацепить очки и выглядеть умно. Но от этого умными не становятся. Даже очки она одеть толком не может, крутит их то так, то сяк. Это выглядит смешно, над таким смеются, понимаешь? Каждый должен заниматься своим делом и не браться за что-то, если руки не оттуда растут. Ученому — носить очки. Мартышке — есть бананы. Каждому свое, понимаешь?

Игорь: Угу.

Но он не понимал. Однажды ему купили и подарили ридер. Однажды ему купили и подарили смарт. Еще раньше ему вручили темно-шоколадного цвета ноут. И каждый раз на короткий промежуток времени Игорь становился мартышкой. Он тупил, заглядывал в инструкцию, искал на форумах, если не понимал в инструкции, тупил вдругорядь. Потом разобрался, теперь даже не верится, ведь все элементарно оказалось. И что же тут такого смешного, родные и близкие? Да обезьяны в цирке выступают и способны на сложные и синхронные действия, если их как следует научить, на что и не каждый человек способен. Почему в басне Крылова никто не подошел к Мартышке и не научил ее надевать очки? А когда бы она надела очки, возможно, ей сразу же стало бы понятно, что они ей не нужны. Почему вокруг только ржут? Почему вокруг одни докапывальщики?

Он не понимал. Фраза «каждому свое» вполне заслуживает быть выгравированной на могиле будущего. Что это значит? Что значит — свое? То, что заложено? И что же такое заложено? А ни фига не заложено, ребенок рождается и ничего не умеет. Учится держать ложку, учится ходить на горшок, учится вообще ходить. Почему никто не объяснит ребенку: каждому свое, малыш, ты ж не умеешь ходить, это не твое, полежи пока. Может потому, что ребенок не поймет шутки юмора? Может, травить ребенка просто не интересно, потому что тот не воспримет? А когда подрастет и начнет воспринимать — вот тут уже рассказать ему про будущее, про «каждому свое».

Зато он понимал другое. Он понимал, почему все его попытки улучшить успеваемость в школе приводили к фиаско, а порой даже натыкались на агрессию. Каждому свое, фигли! Игорь не удивится, если узнает, что учителя тайком угорали над ним в учительской, сравнивая его с Мартышкой. Крылов всех научил хорошему.

Мама: Ну а «Кукушка и Петух»? Ты написал, что тебе понравилось и ты увидел в басне смысл. Какой?

Игорь: Ну, что нужно быть вежливым. Один хвалит другого, тот хвалит в ответ. Всем приятно.

Папа: Что-то в этом есть.

Мама: В этом есть полный бред. Игорь, ты как с луны свалился. Вроде ты столько книжек читаешь. О чем ты там читаешь, интересно знать?

Папа: Может, Плейбой.

Мама: Плейбой не читают. Чего там читать? Мозгами просто нужно шевелить иногда, вот и все. Думай, Игорь, головой. Не задним местом. Кукушка и Петух говорят неправду. На самом деле, один хвалит другого только для того, чтобы тот похвалил в ответ. Это называется — лицемерие. Они даже не понимают, о чем хвалят, оба петь не умеют. Смысл такой вежливости? Понимаешь?

Игорь: Угу.

Но он не понимал. А что значит тогда обмен репликами «Как дела? — Нормально» или «Хорошо выглядишь — Спасибо»? Это тоже лицемерие? Игорю нравится, как поют Леди Гага, Фредди Меркьюри и Тарья Турунен. Но раз он не бельмеса в музыке, он не имеет права ими восторгаться, потому как, бро, это — лицемерие? Игорь в восторге от того, как пишут Гарри Гаррисон и Стивен Кинг, но какое он имеет права быть в восторге, он что — писатель? Так, что ли?

Папа: Игорюня, а если серьезно, ты бы в интернете почитал сначала, прежде чем сочинения писать.

Мама: Уж лучше так. Если своя башка не варит, лучше уж списать. А то: Крылов не понимает. Уж побольше нас всех. Ты почитай рецензии умных людей. Надо бы провести ревизию в твоих книжных залежах, что-то ты явно не то читаешь.

Папа: Так о чем я. В армии, говорю, был у нас баснописец один. Только он не басни писал, а эти, как их… Пьесы. Ибсен недоделанный. Пристал к старлею: нужен, говорит, в роте свой театральный кружок. Будем спектакли ставить. Служба службой, но без творчества никуда. Он, значит, будет свою лабуду гнать, а мы на сцене под его дудку кривляться. Его ребята побили слегка, он и увял с этой идеей. Все строчил что-то втихаря по ночам. Мы решили проверить, что он там строчит, думали, он обиду затаил и нас описывает. И действительно, нас описывает. Только без обид. И не пьесы уже. Настоящие рассказы про солдатскую жизнь. Мы начали читать и подсели конкретно. Извинились потом перед Ибсеном. Он и дальше писал свои рассказы, а мы все — его главные герои, и пацаны даже просили разрешения послать эти рассказы своим матерям и девчонкам. Больше Ибсена, естественно, никто не трогал. Дембельнулся тот классным парнем.

Вечер прошел в непростых раздумьях. Теперь Игорь мог бы ответить маме на вопрос, почему же он читает-читает, а ума все не прибавится. И истина где-то рядом, аминь. Потому что нет никаких премудростей там, в книгах: ни касаемо настоящего, ни касаемо будущего, ни касаемо того, что есть внутри человека изначально, и куда уплывают ключевые воспоминания. А есть лишь правила, наподобие школьных или спортивных, как надлежит себя вести, — правила, поданные в виде сюжета или стихов. Да и откуда там взяться премудростям, скажите на милость, если большинство писателей родились соловьями? А те, кто родились в условиях, граничащих с комфортными, стали настоящими соловьями классиками! Их окружал достаток и дворянские чины, им были доступны школы, журналы и дома, в их распоряжении имелось свободное время, чтобы летать и петь. Соловьи не смотрят вниз. На тех, кто копошится в земле. Только если тот, кто копошится в земле, вдруг проявляет неуверенные признаки певца. Соловьи не знают премудростей, но они умеют стебаться. Они никогда не поймут трудностей осла или этого козла, которые не хотят больше впрягаться в ярмо, в узду, пахать в поле, тупо жрать корм, идти на убой. Они вдруг хотят чего-то большего. Сочинять музыку, петь песни, писать стихи, танцевать или рисовать картины. Но условия их жизни и пестовавшее их окружение таковы, что они даже не знают, с чего начать. И спросить совершенно некого. Окружение не поймет, а Соловьи позабавятся. Они искренне думают, что нужно начинать с правильного сидения. И это, мать вашу, очень смешно!

Их миллионы и миллионы. Мальчишек и девчонок, живущих в условиях «пастбища». Которые смотрят телевизор, читают книги, ходят в школу и в дзюдо, играют в игры, едят с рук, а еще — мечтают. Кем ты хочешь стать, малыш? Я хочу стать президентом! А ты? Я мечтаю стать актрисой. А ты, Игорек? Я хочу избавить мир от докапывальщиков. Но над головами — шайка прощелыг-соловьев, хихикающих сверху. Они-то уж точно не будут есть с рук. Все эти ослы, козлы, бараны да мохнатые мишки могут мечтать о чем угодно, все это бесполезно, потому что они элементарно не знают, с чего начать. Их удел определен: бесконечно пересаживаться с места на место, полагая, что в этом ключ. Им кто-то посоветовал… Басня умалчивает об этом, но Игорь знает: им не само собой втемяшилось пересаживаться. Им кто-то подсказал, такой же Соловей — для смеха. А потом второй прилетел добить. Так работает система, и годы уходят. Годы утекают, время идет, будущее не наступает, мы просто стареем здесь и сейчас, а мечты — что ж, мы все хорошо это знаем. Мечты остаются мечтами. Так же как и будущее — будущим. Потому что соловьи никогда не раскроют секрет, и их заговор безупречен.

И чему же, во имя святых карателей докапывальщиков, могут научить такие писатели?

Они маскируются. Они умеют это очень хорошо, и они высоко летают. Кто видит соловья? Никто, мы видим грязных голубей и оборвышей-воробьев. Соловьев мы больше знаем по пению, чем по их повадкам, манере, характеру, даже внешнему виду. И об их мотивах никто даже не задумывается. О скрытых мотивах. Пение следует авангардом и маскирует потайные резервы. Они пишут — вроде бы не от себя самих. Они просто описывают героев, писатель — всего лишь передаточное звено. Мысли и поступки, описанные в книгах, принадлежат героям книг. Писатель вообще не при делах, такой миленький соловейчик. Однако, как правильно заметил Петров, Виктор Петрович, не-докапывальщик с виду, все авторы — выдумщики. Мы читаем их мысли, мы слышим их пение, мы впитываем их эмоции, мы настраиваемся с ними на одну волну.

На виду — их чарующее пение. За обложками книг — их злобный смех. Они знают тайну, остальные — не знают. Остальные — квартет. У них нет уменья, и они дебилы. Будут пересаживаться с места на место, от книги к книге, из города в город, от одной семьи в другую — и пущай пересаживаются. Эта такая всеобъемлющая шутка, приносящую пользу соловьям. Кем ты хочешь стать, Игорек? А смысл? Я — человек без будущего.

В тот вечер Игорь плакал.

Однако больше всего его поразило и закрепилось в памяти то, что его папа знал Генрика Ибсена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть 1. Докапывальщики.

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Каба́ предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я