Убийство на виадуке. Три вентиля (сборник) (Р. А. Нокс)

Четыре поклонника детективов из фешенебельного гольф-клуба, мнящие себя великими сыщиками-любителями – священник, отставной чиновник, университетский профессор и журналист, – обнаруживают у виадука труп. Возможно, лучше было бы предоставить возможность полиции разобраться в случившемся, но разве четверка предприимчивых интеллектуалов откажется от долгожданного шанса проверить свои детективные теории на практике? Джентльмены начинают собственное расследование… Страховые компании очень не любят расставаться со своими деньгами. Вот почему Майлзу Бридону поручено доказать, что подозрительная смерть мистера Моттрама, одного из клиентов компании, – самоубийство, и, стало быть, страховку не выплатят. Однако старый друг Бридона, инспектор Скотленд-Ярда Лейланд, убежден, что произошло жестокое убийство… Майлз и Лейланд начинают расследовать гибель несчастного Моттрама независимо друг от друга. Кто же из них окажется прав?..

Оглавление

  • Убийство на виадуке
Из серии: Золотой век английского детектива

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Убийство на виадуке. Три вентиля (сборник) (Р. А. Нокс) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Ronald Knox

THE VIADUCT MURDER

THE THREE TAPS


© Lady Magdalen Asquith, 1925, 1927

© Перевод. У. В. Сапцина, 2015

© Перевод. Н. Н. Федорова, 2015

© Послесловие. В. В. Воронин, 2016

© Издание на русском языке. AST Publishers, 2016

* * *

Убийство на виадуке

Примечание для читателей

В соответствии с духом «честной игры», очевидным в его декалоге, или десяти заповедей детективной литературы, автор вводит в повествование ряд дополнительных сведений ближе к концу этой книги и к развязке сюжета, направляя читателя по цепочке подсказок.



Расписание поездов Лондон-Бинвер


Глава 1. Дорми-хаус в Пастон-Отвиле

Ничто и никогда не происходит впустую. Смерть животного снабжает удобрениями растительный мир; пчелы роятся в заброшенном почтовом ящике; рано или поздно кто-нибудь найдет применение военным заводам. Так и старинные усадьбы феодальной Англии, которые греются на солнце в окружении своих фигурных террас, хмурясь при виде туриста-плебея среди вековых аллей и вынуждая шоссе, по которым он путешествует, почтительно двигаться в обход, – пригодятся и они, хотя владельцы давным-давно решили, что жить здесь слишком накладно, а агенты, словно умиляясь детскому лепету, улыбаются при одной только мысли о том, что эти усадьбы пополнят список сдаваемой в аренду недвижимости Англии нынешних времен. Даже если сам дом обречен превратиться в груду мусора, из парка всегда можно сделать поле для гольфа. Упрямый дерн прежних пасторских земель[1], на протяжении столетий с пренебрежением отвергавших тяжесть плуга, уже взрыт клюшками-нибликами[2], а многолюдным гринам остается лишь вспоминать о нежности и ухоженности былых лужаек. Может, по ним и бродят призраки прежних времен, но наносить удары можно и сквозь них.

Пастон-Отвил (не доверяйте автору, если он не указал конкретное место действия уже во втором абзаце) был, казалось, специально приспособлен неисповедимым провидением для того, чтобы занять именно эту нишу в жизни. Огромное здание в итальянском стиле, которое пятнадцатый лорд Отвил возвел как памятник своему величию (он благоразумно продал акции Компании Южных морей заранее), загорелся в девяностых годах минувшего века и полыхал всю ночь; помощь, оказанная местной пожарной бригадой, была скорее энергичной, нежели продуманной, и Ахелой довершил хаос, начатый Вулканом. Неприлично голый остов особняка стоит и по сей день, бесстыдно выставляя напоказ оклеенные обоями комнаты и резные каминные полки, словно интерьер кукольного дома, заднюю стену-дверцу которого повернули на петлях. Сколько тайн, должно быть, хранили этот бальный зал и эти туалетные комнаты с галантных времен, когда лепной фасад еще нес свою безмолвную службу! Бедные комнаты, не скрывать им больше никаких секретов. Сад тоже охватил упадок: мощеные дорожки заросли сорняками, оставленные без присмотра балюстрады обрушились; немногочисленные живучие цветы еще распускаются здесь, но, увы, полузадушенные бурьяном, напоминают обнищалых наследников ancien regime[3]. Владельцы даже не пытались отстроить большой дом заново; они благоразумно переселились на другой конец парка – в уютный особнячок из кирпича и дерева, полтора столетия прослуживший семье вдовьим жилищем. Со временем даже эта измельчавшая роскошь была признана чрезмерной, и семья продала дом.

Но оплакивать Пастон-Отвил незачем: его поместные земли – святыня столь же незыблемая, как гольф. Один предприимчивый клуб, воодушевленный близостью железной дороги, придал сельскому уединению поместья пригородный оттенок; от Лондона до него всего час пути, и будь этот клуб менее фешенебельным, это расстояние можно было бы преодолеть за три четверти часа. Бунгало с собственными гаражами при каждом и коттеджи с бильярдными выросли по соседству – тридцать или сорок, оштукатуренные, под красными черепичными крышами, с помощью ряда продуманных различий скрывающие, что своим существованием все они обязаны воображению одного и того же архитектора. А посреди них, в окружении собора, мэрии и рыночной площади, средоточия всей местной деятельности, стоит бывший вдовий дом Отвила, ныне здание клуба – дорми-хаус. Комитет отстроил его, придерживаясь в целом того же архитектурного стиля, но в собственном понимании, и действительно, обновленное крыло возведено из кирпича и дерева, хотя в сырую погоду доскам свойственно коробиться и отваливаться. Разумеется, это не просто здание клуба, но и дорогой отель – если позволительно именовать его отелем, а не монашеской общиной, ибо обитатели его симпатичных номеров живут ради единственной цели – гольфа: дважды в день они проходят все лунки на поле, действуя с обстоятельностью и торжественностью бенедиктинцев во время молений, а по вечерам собираются вновь, чтобы в тесном кругу обсудить таинства своей религии.

Кстати, чуть не забыл упомянуть о деревенской церкви. Деревня все еще существует, загадочным образом, подобно множеству английских деревень, растянутая по периметру квадрата. В прежние времена церковь находилась между деревней и Большим домом поместья как своего рода «очистилище», где время от времени можно было умилостивить сквайра. Будучи гораздо более древней, нежели парк или состояние семейства Отвил, благодаря своему соседству церковь приобрела характер паразитического учреждения, поросли протестантского феодализма. Сегодня она почему-то воспринимается как побочный продукт гольф-индустрии; людей, спрашивающих, как пройти к церкви (таковых немного), направляют к пятнадцатому грину; воскресная служба начинается в половине десятого, словно в расчете на маловероятную ситуацию, когда кто-нибудь пожелает укрепиться духом перед утренней партией; а церковный сторож, он же могильщик, носит за игроками клюшки в те дни, когда некого хоронить. Сообразно с этим, приходской священник, одно из действующих лиц нашей истории, – гольфист, приобщенный отсутствующим сквайром к жизни, малопривлекательной с материальной стороны. Это духовное лицо умудрилось насовсем переселиться из дома при церкви, от которого было более двадцати минут ходьбы до первой метки для мяча, в клуб, небезосновательно утверждая, что именно там кипит вся жизнь прихода. Если желаете взглянуть на священника, достаточно только приоткрыть дверь курительной: вон он коротает этот дождливый и туманный октябрьский день, посиживая с тремя компаньонами, также застигнутыми врасплох непогодой, – потенциальными участниками игры двое на двое.

Этот мужчина, приближающийся к среднему возрасту, – непритязательный холостяк. Вы скажете, что у него одухотворенное лицо священника – знак предопределения или следствие естественной мимикрии? – но увы, отражающийся на нем энтузиазм направлен главным образом на единственный объект, и этот объект – игра. Нрав у него кроткий; известно, что он способен успешно сдерживаться в самых затруднительных ситуациях, даже у девятой лунки; никто и никогда не слышал брани из его уст, хотя кое-кто уверяет, что его неизменная фраза «Ч-что же это я делаю!» звучит как проклятие. Остальные трое присутствующих связаны со священником узами знакомства, какими они бывают в Пастон-Отвиле, где каждому известен гандикап, а также политические и религиозные убеждения остальных. И действительно, одного из компаньонов, по имени Александр Гордон, вряд ли могли знать иначе, нежели по его гандикапу, ибо, когда разговор заходил о религии, политике или иначе отклонялся от течения, общепринятого в клубе, точка зрения этого собеседника оказывалась совершенно ничем не выделяющейся и сугубо британской. В отличие от остальных, Гордон не жил в клубе постоянно, а приехал на отдыхе навестить своего более примечательного друга, Мордента Ривза.

Постоянное проживание Ривза в клубе объяснялось скорее силой обстоятельств, нежели прирожденной праздностью. Он закончил учебу к началу войны и был признан негодным к действительной службе по причине сильной близорукости, придававшей его лицу проницательный, если не сказать пронзительный, вид. Работа нашлась для него довольно легко, в смежном департаменте Военного министерства, и он, пожалуй, несколько злоупотреблял фразами, начинающимися со слов «Когда я служил в военной разведке…». В воображении непосвященного они вызывали картину, на которой Мордент Ривз с револьвером на полувзводе прятался за дверью, подслушивая совершенно секретные переговоры немецких супершпионов. На самом же деле его обязанность заключалась в том, чтобы к половине десятого утра являться в чрезвычайно неуютный кабинет, где уже ждала стопка газетных вырезок, присланная из другого департамента. Выискав особо воинственное высказывание какого-нибудь профсоюзного деятеля из Глазго, он велел перепечатать его, вкладывал в конверт, поперек которого небрежно писал: «Можно ли что-нибудь предпринять? Будьте добры, (инициал)», и этот документ подхватывал гигантский водоворот из никому не интересных конвертов, бесцельно циркулирующих между департаментами Уайтхолла. Сирота с приличным доходом, Ривз с наступлением мирного времени обнаружил, что он не в состоянии довольствоваться заурядной работой. Он поместил в ежедневные газеты несколько романтических объявлений, выказывая готовность выполнять любые таинственные поручения, какие только могут потребовать услуг «деятельного и неглупого молодого человека, склонного к авантюризму», однако в то время предложения авантюристов-дилетантов значительно превосходили спрос, поэтому ответа он не получил. В отчаянии Ривз удалился в Пастон-Отвил, и даже его недоброжелатели признавали, что в гольф он играет все лучше и лучше.

В мистере Кармайкле, четвертом компаньоне, распознать преподавателя не составляло труда, стоило ему только открыть рот. Никакая другая профессия не придала бы его высказываниям такую точность, взгляду – такую доброжелательность, а стремлению делиться знаниями – такую спонтанность. Неиссякающий источник занимательных бесед, он обескураживал слушателей чувством интеллектуального пресыщения, более тягостным, нежели скука. Не то чтобы он рассуждал на профессиональные темы, ориентируясь на знатоков, – его специальностью была греческая археология, говорил он о местных помещиках, о путешествиях на Ближний Восток, о производстве авторучек и снова о местных помещиках. Кармайклу перевалило за шестьдесят, он единственный из присутствующих был женат и проживал в одном из бунгало с женой настолько бесцветной, словно ее выбелил многолетний сирокко красноречия мужа; в тот момент ее не было дома, и Кармайкл поселился в клубе, как остальные. Следует сознаться, что товарищи по клубу чуждались Кармайкла, однако он был незаменим как истина в последней инстанции, когда речь заходила об установлении фактов: только он мог вспомнить, в каком году на линкс[4] забежал бык и какой мяч стал победным на открытом чемпионате три года назад.

Мерриэтт (да, такова была фамилия священника; вижу, вы искушенный читатель детективов) еще раз поднялся, чтобы придирчиво оценить погоду. Туман рассеивался, но неумолимый дождь лил по-прежнему.

– Напрасно я надеялся, что к ночи дождь кончится, – заметил он.

– Любопытно, – подал голос Кармайкл, – что в старину баскские поэты всегда говорили, что ночь не опустилась, а поднялась. Полагаю, у них имелись на то свои причины. Что же касается меня, то…

Мерриэтт, к счастью, был достаточно близко знаком с ним, чтобы вовремя перебить.

– В такие дни, – мрачно произнес он, – так и хочется кого-нибудь убить, чтобы отвести душу.

– И совершенно напрасно, – отозвался Ривз. – Только подумайте, сколько следов вы неизбежно оставите в такой грязи. Вас поймают, не успеете вы и глазом моргнуть.

– А, вижу, вы читали «Тайну зеленого пальца». Но скажите, многих ли убийц в действительности разоблачили благодаря отпечаткам их ног? Обувщики сговорились убедить род людской в том, что существует всего полдюжины различных размеров обуви, и всем нам приходится втискиваться в кошмарные ботинки одного из этих размеров, которые оптом ввозят из Америки. Ну и как тут быть Холмсу?

– Видите ли, – заговорил Гордон, – детективам в книгах всегда везет. Как правило, убийца передвигается на деревянной ноге, так что долгих поисков не требуется. Беда в том, что в действительности мало кто из убийц перенес ампутацию. А ведь есть еще и левши – как это удобно! Однажды я осматривал старую трубку, и по тому, как она была обкурена, можно было утверждать, что она принадлежала правше. Но сколько же на свете правшей!

– В большинстве случаев, – подхватил Кармайкл, – люди считают себя левшами только по причине неврозов. Гораздо интереснее вопрос с пробором. Каждому человеку с рождения предначертано носить пробор на определенную сторону, но большинство тех, кому следовало бы делать пробор справа, расчесывают его слева, ведь это проще, если ты правша.

– А я думаю, вы ошибаетесь в целом, Гордон, – возразил Ривз. – У каждого человека в мире есть свои едва уловимые особенности, которые не ускользают от взгляда опытного детектива. Вот вы, к примеру, – совершенно стандартный представитель человеческого рода, если позволите так выразиться. Однако я точно знаю, какой из стаканов из-под виски, стоящих на каминной полке, ваш, хотя они и пусты.

– Ну и какой же? – заинтересованно спросил Гордон.

– Тот, который в середине, – ответил Ривз. – Он отодвинут дальше от края: вы осторожны по натуре, поэтому инстинктивно позаботились о том, чтобы случайно не смахнуть стакан. Я прав?

– Честно говоря, мне ни в жизнь этого не вспомнить. Но как видите, здесь речь идет о человеке, которого вы знаете. Однако среди нас нет убийц – по крайней мере, я на это надеюсь. А если бы вы попытались поймать убийцу, не входящего в число ваших знакомых, вы понятия не имели бы, на что обращать внимание.

– А вы попробуйте, – предложил Мерриэтт. – Ну, знаете, как этот фокус проделывает Холмс, когда строит цепочки логических выводов, начиная со шляпы-котелка или часов брата Ватсона. Возьмите, к примеру, хоть вон тот зонт – неважно, зачем он здесь. Какие умозаключения вы вывели бы из него?

– Мое умозаключение – недавно шел дождь, – со всей серьезностью отозвался Гордон.

– Собственно говоря, – сказал Ривз, продолжая вертеть в руках зонт, – от этого зонта очень трудно добиться хоть каких-то подсказок…

– Вот и хорошо, – вмешался Кармайкл, – потому что…

– …кроме одной, – продолжил Ривз, пропустив его слова мимо ушей, – притом довольно любопытной. Сразу видно, что зонт довольно новый, однако наконечник полностью сбит, значит, им постоянно пользовались. Вывод: хозяин зонта пользуется им не только в дождливые дни, такие, как сегодняшний, но и носит с собой постоянно, как трость. Следовательно, он принадлежит старине Бразерхуду; в этом клубе он единственный не расстается с зонтом.

– Вот видите! – воскликнул Кармайкл. – Так и бывает в жизни. Я как раз собирался сказать, что сам принес этот зонт. Я позаимствовал его по ошибке у совершенно незнакомого пассажира в подземке.

Мордент Ривз кисловато усмехнулся.

– Так или иначе, – заметил он, – принцип остается неизменным. У каждого предмета своя история, главное – удержаться и не нагородить ничем не подкрепленных предположений.

– К сожалению, – сказал Гордон, – я, видимо, по природе своей Ватсон. Я предпочитаю оставлять вещи на своих местах, а истории выслушивать от людей.

– Вот тут вы заблуждаетесь, – возразил Ривз. – Люди не в состоянии рассказать историю, не придавая ей ту или иную окраску, – именно поэтому в действительности так трудно собирать доказательства. Готов признать, в этом отношении детективные романы неправдоподобны: в них свидетели всегда излагают факты с предельной точностью, тем языком, который выберет сам автор. Кто-нибудь вбегает в комнату и выпаливает: «Труп прилично одетого мужчины средних лет найден в четырех ярдах от северной оконечности кустарников на аллее. На теле покойного обнаружены следы насилия» – в точности как репортер в заметке о расследовании. А в жизни он бы воскликнул: «Господи боже! Какой-то человек застрелился там, на лужайке» – разом перескакивая, как видите, от наблюдения к умозаключению.

– Это все журналистика, – объяснил Кармайкл, – это она испортила нам детективные романы. Ибо что такое журналистика? Это стремление, независимо от того, возможно оно или нет, привести все реальные факты в соответствие с примерно двумя сотнями шаблонных фраз. Особенно пагубны заголовки: вы наверняка уже замечали, что современные заголовки больше напоминают цепочки существительных при почти полном отсутствии других частей речи. К примеру, фраза вроде «она отправилась в сад нарезать капустных листьев для яблочного пирога» превращается в «Погоню за капустой с целью фальсификации яблочного пирога», а «Как это нет мыла? Значит, ему крышка» в «Катастрофу в связи с дефицитом мыла». В таких условиях все нюансы обстановки и мотивов теряются; мы ищем истину, пытаясь уложить ее в готовую формулу.

– Насчет умозаключений я с вами согласен, – кивнул Мерриэтт, пренебрегая последним замечанием Кармайкла – его последними замечаниями вечно пренебрегали. – Но задумаемся о том, в какой степени наши представления о других людях в действительности являются умозаключениями. Что мы, в сущности, знаем о ближнем своем? Попутчики в потоке жизни – вот кто мы такие. Возьмем хоть старину Бразерхуда, о котором мы недавно упоминали. Нам известно, что он занимается чем-то в Лондоне, но мы понятия не имеем, чем именно. Мы знаем, что по будням, начиная с понедельника, он каждый вечер приезжает сюда, а с субботы до понедельника куда-то исчезает – но откуда нам знать, как он проводит выходные? Или юный Давенант из Хэтчерис: он является сюда каждый субботний вечер, в воскресенье играет свои две партии, а в понедельник исчезает, чтобы снова кануть в Ewigkeit[5]. Что мы, в сущности, знаем о нем?

– А я полагал, о Бразерхуде вы уже узнали все, что хотели, – усмехнулся Ривз. – Разве не он договорился до опровержений существования Бога в среду вечером на деревенской площади?

Мерриэтт слегка покраснел.

– Ну и что из того? – ответил он. – С таким же успехом вы могли бы сказать, что мне известно, что Давенант – католик. Но наверняка я знаю лишь то, что он изредка по воскресеньям бывает в Пастон-Бридж – полагаю, местному священнику что-нибудь известно о нем, но он вам вряд ли расскажет.

– Со мной однажды произошел удивительный случай, – объявил Кармайкл, – в Албании. Мне пришлось переводить исповедь умирающего на французский – для священника, который не знал языка. Потом священник попросил меня никому не рассказывать о том, что услышал.

– Он просто не знал, что вы за человек, Кармайкл, – предположил Ривз.

– А я, в сущности, и не говорил об этом никому, хотя услышанное было весьма любопытным.

– Не делать умозаключений, – резюмировал Ривз, – невозможно, но полагаться на них – значит допускать ошибку. В повседневной жизни нам приходится рисковать; мы вынуждены садиться в кресло к брадобрею, хотя мы и понимаем, как легко он в процессе бритья может перерезать нам горло. Однако в расследовании рисковать недопустимо, верить на слово никому нельзя. Половина нераскрытых преступлений в мире – следствие нашего нежелания подозревать всех и каждого.

– Но нельзя же совсем не принимать во внимание характер! – напомнил Мерриэтт. – Когда-то я был учителем, и хотя знал, что маленькие сорванцы способны почти на все, некоторые из них оставались вне подозрений благодаря одному только характеру.

– В этом случае опять-таки вы прекрасно знали их, – возразил Гордон.

– Вообще-то нет, – признался Мерриэтт. – Между учителями и учениками идет непрекращающаяся война с взаимными обманами. По-моему, в этом случае полагаешься в основном на безотчетные впечатления.

– Будь я детективом, – гнул свое Ривз, – я подозревал бы даже родных отца с матерью, не говоря уже обо всех прочих. Я рассматривал бы каждую версию, изучал каждую зацепку, намеренно запрещал себе думать и смотрел, куда ведет каждая ниточка.

– И действовали бы неразумно, – возразил Гордон. – В прежние времена, когда ответом в любой задаче всегда оказывалось целое число – если не заблуждаюсь, теперь так не бывает, – находились более мудрые решения. Если становилось ясно, что в ответе получится две трети полицейского, вы сразу понимали, что находитесь на ложном пути, и начинали заново, зная об ошибке в своих действиях.

– Но в жизни, – парировал Ривз, – не каждая задача сводится к простому ответу. И если полицейский, которому поручено расследование, рассуждает так, как вы, он должен пенять лишь на себя, если преступник разделит его натрое раньше, чем следствие будет закончено.

– Но хотя бы принцип cui bono[6] достоин уважения!

– Просто удивительно, – вмешался Кармайкл, – сколько людей повторяют давнюю ошибку насчет значения…

– Cui bono – худшее из зол, – жизнерадостно отозвался Мордент Ривз. – Вспомним только тех двоих мальчишек из Америки, которые убили третьего, только чтобы узнать, каково это.

– А вот это уже патология.

– Если уж на то пошло, какой процент преступлений не относится к патологии?

– Однажды я месяц провел на Святом острове, – сообщил Кармайкл. – Вы не поверите, но одного из местных жителей тошнило всякий раз, стоило ему увидеть собаку! Тошнило в прямом смысле слова.

– Как вы думаете, каково это на самом деле – убить человека? – спросил Мерриэтт. – Я что хочу сказать: как правило, убийцы вроде бы всегда теряют голову, совершив преступление, и чем-нибудь да выдают себя. Но с другой стороны, если все было продумано и спланировано, у человека должно возникнуть ощущение, что все идет по плану, значит, осталось только обезопасить себя, и самое главное – повидать как можно больше людей и вести себя в обществе естественно.

– Это почему же? – спросил Гордон.

– Чтобы обеспечить себе алиби. Им люди зачастую пренебрегают.

– Кстати, – спохватился Кармайкл, – вы не привезли с собой из Лондона газету? Я не прочь узнать вердикт по делу Стейнсби. Я слышал, тот юноша состоит в родстве со Стейнсби из Мартингтона.

– Увы, я уехал из Лондона в три, а к тому времени вышли лишь бюллетени тотализатора. Между прочим, господа, дождь кончился.

Глава 2. В высокой траве

Вид, открывающийся от третьей метки, был таким, что даже гольфист замирал в невольном восхищении. Что бы там ни говорили приверженцы Вордсворта, железные дороги облагородили наш ландшафт; они придают нашим невзрачным долинам оттенок мотива и направления. В особенности главная ветка с четырьмя путями, опирающаяся на изгиб высокой насыпи и неспособная пересечь извилистую местную речушку, кроме как на ходулях – широких опорах из долговечного гранита, поражает если не взгляд, то по крайней мере воображение. Такова железная дорога, протянувшаяся вдалеке, параллельно полю, по которому перемещаетесь вы, таков огромный виадук в сотне футов прямо по курсу, старательно перешагнувший четырьмя гигантскими арками речушку Гаджен, самую непримечательную из местных. Мелкая и узкая, она бежит, окаймленная зарослями кипрея и таволги, и поплескаться в ней любят как коровы, так и болтающиеся без дела кедди[7]. Там и сям разбросаны заплаты лозняка – одну из них, угнездившуюся у опоры виадука, особенно боятся гольфисты. Впереди, чуть выше железной дороги, там, где она убегает на север, видны соломенные и черепичные крыши Пастон-Уайтчерча, следующей станции по той же ветке. Правее раскинулось старое поместье во всем своем меланхоличном великолепии, а за ним – деревня Пастон-Отвил и местная церковь. Прекрасная аллея вязов соединяет старый дом в поместье с дорогой между двумя деревнями. Солнце только что вышло, под его лучами трава кажется зеленее, а земля – темнее после недавнего дождя; примитивные запахи дерна и взрытой почвы приветствуют его возвращение.

Сомнительно, чтобы Мордент Ривз был особенно восприимчив к влиянию красот природы, но если все же был, возможно, именно поэтому его драйв[8] превратился в слайс[9]. Мяч скатился по пологому склону к реке, пропрыгал, огибая пару кустиков густой травы, усеивающих маленькую долину, и наконец юркнул в лозняк у подножия арочной опоры. Ривз со своим партнером Гордоном сразу же направились за мячом, не доверяя нерадивому кедди, хотя тот находился ближе к тому месту. Лишь при ближайшем рассмотрении выяснилось, насколько удачно выбрал себе убежище этот мяч, скрываясь от погони. Земля здесь была сплошь в кустиках высокой травы, которые канавки между ними превращали в островки; упрямые прутики лозняка мешали разворошить траву клюшкой. Бесплодные поиски заняли бы не меньше получаса, если бы взгляд Ривза вдруг не зацепился за то, чего он никак не рассчитывал здесь увидеть, – более темное пятно среди зелени, возле самой опоры первой арки. Пятно имело очертания человеческой фигуры.

Пес спит чутко, выказывая явную готовность проснуться в любой момент. Сон человека подобен сну лошади и похож на смерть. Поначалу Ривз решил, что лежащий неподалеку человек – бродяга, который свернул с шоссе, ведущего в Лондон, и устроил себе сиесту в тени виадука. Но жизненный опыт, не исчерпывающийся службой в военной разведке, убедил его, что в такой дождливый день неизвестный прилег бы скорее под аркой, чем рядом с ней.

– Эй! – тревожно окликнул Ривз Гордона. – Тут, кажется, что-то стряслось.

Вдвоем они приблизились к простертому телу; неизвестный лежал ничком и не подавал никаких признаков жизни. Неприязнь, побуждающая здоровую натуру отпрянуть при виде разложения, охватил обоих игроков. Гордон прослужил три года в армии и видел смерть, однако там она неизменно прикрывалась жертвенными одеждами цвета хаки, и совсем другим делом оказалось увидеть смерть в городском пиджаке и серых брюках в полоску, не подходящих для ясной погоды. Казалось, солнце утратило толику своего сияния. Ривз и Гордон наклонились, перевернули тело и, повинуясь общему инстинкту, тут же отпустили его. Не только безвольно болтающаяся голова указывала на то, что здесь утратил целостность сам каркас тела: лицо отсутствовало, до неузнаваемости расквашенное. Подняв головы, Ривз и Гордон сразу поняли, что наклонный устой арочной опоры, облицованный нешлифованным гранитом, должно быть, и помешал роковому падению, и нанес дополнительные увечья. От головы неизвестного мало что уцелело для опознания, если не считать коротко подстриженных седых волос.

– Бедолага, – сипло выговорил Гордон. – Видимо, свалился сверху.

– Знаете, – отозвался Ривз, – кедди не стоит на него смотреть. Отправим его лучше за остальными.

Мерриэтт и Кармайкл уже нагоняли их, поэтому ждать их оставалось недолго.

– Кто-то умер? – спросил Мерриэтт. – Какой ужас…

И он принялся вышагивать туда-сюда, словно охваченный беспокойством, повторяя вполголоса: «Какой ужас…» Кармайкл в кои-то веки онемел. Новый голос подытожил ситуацию:

– Здорово ему досталось, так, что ли? – и все, обернувшись, обнаружили, что кедди явно доволен новыми впечатлениями.

– Послушайте, надо его куда-нибудь перенести, – предложил Гордон. – Может, в сарай для инструментов под той аркой?

– Не уверен, что смогу его поднять, – отозвался Ривз.

– Да ничего, сэр, – заверил кедди, – сейчас свистну Имбиря – он к скаутам ходил, их там учили, что делать с трупами. Эй, Имбирь! – крикнул он, и, дождавшись, когда приблизится его товарищ, другой кедди, объяснил: – Вон тот малый свалился с путей и расшибся будь здоров!

Имбирь присвистнул.

– Преставился, что ли?

– А то нет! Думаешь, прикидывается? Так сам подойди да глянь.

Имбирь не замедлил удовлетворить свое любопытство, после чего два хладнокровных юнца подняли труп на хитроумной конструкции из жердей и понесли, как велел Гордон, к сараю для инструментов.

Казалось, чары злополучного незнакомца наконец рассеялись, смятение и ужас Ривза немного отступили, оставив у него ощущение, что давать дальнейшие распоряжения должен именно он.

– Где сейчас может быть Бизли? – спросил он о местном враче.

– Он вышел в дождь, – ответил Мерриэтт. – Наверное, сейчас уже возле десятой или одиннадцатой лунки. Погодите, я сейчас за ним сбегаю, – и, не дожидаясь ответа, он припустил через фервей[10].

– Рад, наверное, что сбежал, – заметил Ривз. – Ну что ж, навещать больного уже поздновато, а хоронить умершего еще слишком рано. Кармайкл, вы, как мне кажется, тоже на нервах; вы не сходите на станцию в Пастон-Уайтчерч и не вызовете полицию? Ближайший полицейский участок, кажется, в Бинвере. Сходите? Вот и хорошо. – Когда и Кармайкл удалился, Ривз продолжил: – Слушайте, Гордон, как же нам теперь быть? Меня не покидает ощущение, что здесь что-то не так. Что скажете, если мы сами займемся расследованием, или вы не в себе?

– О, я в порядке, – откликнулся Гордон, – только как же быть с полицией? Они ведь захотят в первую очередь увидеть имущество покойного, верно? Неловко получится, если мы пойдем против закона. Забавно: я понятия не имею, существуют ли законы, запрещающие обыскивать трупы; но если нет, как полиция вообще находит хоть какие-то улики?

– А, ерунда, полиция прибудет сюда не раньше чем через полчаса, а если Бизли подоспеет первым, он не станет возражать. Словом, давайте немного осмотримся. Он упал с высоты арки и расколошматил себе лицо об облицовку опоры моста – это ясно как день. Но откуда он свалился – с путей или из поезда?

– Если хотите знать, лично я считаю, что он упал с парапета. Иногда я обращаю внимание на то, как на самом деле велико расстояние от двери вагона до парапета: выпав из вагона, человек неизбежно окажется довольно далеко от края.

– Так… – отозвался Ривз, глядя вверх. – Но поезд представляется вам неподвижным. Его неизбежно бросило бы вперед по инерции, если бы он выпрыгнул из поезда на ходу. И потом, полагаю, падение могло произойти на насыпи справа, там, где ограждения еще нет. Он катился вперед и вбок, если вы понимаете, о чем я, пока не достиг вон того места наверху, где начинается каменная облицовка, а потом – шмяк, и готово.

– Пожалуй, вы правы. Так или иначе, если мы хотим осмотреть труп, нам лучше поспешить.

Они уже направлялись к сараю для инструментов, когда Ривз вдруг воскликнул:

– Бог ты мой, его шляпа! И она… ну-ка, посмотрим… я бы сказал, ярдах в пятнадцати к северу от тела. Но почему?

– Что вы имеете в виду?

– Сегодня ветра нет. Если бы его шляпа упала вместе с ним, она лежала бы рядом с трупом. А поскольку она лежит в десятке ярдов от него, похоже, шляпу бросили следом. Участливый попутчик едва ли поступил бы так, верно?

– Вы полагаете, здесь есть какой-то злой умысел?

– Полагаю, все выглядит так, будто этот злой умысел и вправду есть. А теперь – к сараю.

Обыск трупа – непростая задача, справиться с которой поможет разве что спешка и необходимость. Большую часть работы взял на себя Гордон, а Ривз оценил результаты. В карманах покойного обнаружились носовой платок с меткой «Мастермен», самый обычный портсигар с сигаретами марки, которую курил каждый второй мужчина в округе, полупустой коробок спичек, трубка и пустой кисет, два шиллинга, два письма, личное и деловое, адресованные С. Бразерхуду, эсквайру, и часы с цепочкой. На обороте личного письма нашелся также написанный карандашом список покупок, словно в напоминание о необходимости зайти в магазин.

– Подозрительно выглядят эти часы, – заметил Ривз, – потому что на запястье у него еще одни. Интересно, сколько людей одновременно носят и карманные, и наручные часы? Остановились, наверное?

– Если остановились, тем лучше! Явно спешат на час, но идут. Неплохая реклама для часовщиков, а?

– А наручные?

– А вот они остановились.

– Когда?

– Без шести пять.

– Что я говорил насчет поездов? Поезд в 4.50 из Пастон-Отвила как раз и проезжает здесь без шести пять. Как вам такое умозаключение?

– Звучит логично. Ах, черт, вот и билет в одну сторону от города до Пастон-Уайтчерча. Сегодня шестнадцатое? Да, значит, все сходится. А теперь подождите, я посмотрю, нет ли меток на одежде.

Но ни на пиджаке, ни на рубашке, ни на воротничке и ни на брюках не оказалось никаких меток, указывающих на их владельца. Костюм был приобретен у Уоткинсов на Нью-Оксфорд-стрит, упоминать марку рубашки и воротничка здесь значило бы просто-напросто сделать ей рекламу. Все это время Ривз разбирал три документа, испытывая при этом неловкое чувство вторжения в частную жизнь покойного. Когда Гордон перешел к осмотру обуви, Ривз шикнул, предупреждая, что вдалеке появился полицейский (ибо на мотоциклах сейчас передвигается даже полиция). Паника охватила сыщиков с Бейкер-стрит, и они (позабыв о своем юридически признанном праве на осмотр тела покойного) пристыженно возобновили поиски потерянного мяча. Беспокойство о мяче выглядело неуместным – должны же существовать какие-то правила насчет того, как себя вести, если находишь на линксе труп! Само собой, партию пришлось отменить, а явно разочарованных кедди отослать прочь вместе с клюшками.

– Добрый вечер, джентльмены, – произнес полицейский, внимательно глядя на присутствующих. Не то чтобы он подозревал в чем-либо их или кого бы то ни было: просто оценивал в силу привычки, выясняя, к какому роду людей они принадлежат – к тем, при встрече с которыми следует вежливо козырнуть, или к тем, кому строго велишь посторониться. Осмотр настроил полицейского благосклонно, и он позволил обоим побродить неподалеку, вороша высокую траву и с плохо скрытым любопытством наблюдая за официальными действиями представителя Скотленд-Ярда.

Скотленд-Ярд действовал точно так же, как независимые наблюдатели, но с поразительно несообразной скрупулезностью. В блокнот были переписаны не только место назначения, класс и дата билета, но и его цена, и даже правила железнодорожной компании на обороте вызвали секундное замешательство. Незафиксированными не остались ни название компании – импортера сигарет, ни марка воротничка; обе часовые компании, почтовые марки на письмах, дата выпуска шиллингов – ничто не ускользнуло от внимания полицейского. Устав ждать, когда прибудут врач и карета «Скорой помощи», Гордон и Ривз махнули рукой на беглый мяч и в задумчивости побрели к клубу.

На пороге их встретил клубный сплетник Уилсон.

– Слыхали про старину Бразерхуда? – спросил он и тут же продолжал, не давая слушателям опомниться: – Он обанкротился, сегодня слышал в Сити.

– Правда? – отозвался Ривз. – Пойдемте выпьем.

Но если он рассчитывал, что и ему представится случай кое-что рассказать, то ошибся: из открытой двери до него донесся хорошо знакомый голос:

– Да, бил драйв и крупно промазал – вот что было с Ривзом. И вот что примечательно: в гольфе о мячах чаще говорят «крученые», а в крикете – «резаные», хотя, по сути, речь идет об одном и том же действии, хотя, конечно, при этом никто ничего не вертит и не разрезает. Так о чем это я?.. Ах да. Прямо напротив виадука – а вы видели большой виадук в Уэлвине, даже больше нашего, – он нашел…

И сразу стало ясно, что мистер Кармайкл уже завел на свой лад рассказ о главном событии того дня.

Глава 3. Собирание головоломки

Если в целом удобства клуба в Пастон-Отвиле не подпадали под определение монастырских, следует признать, что комнаты в нем, где можно было рассчитывать на уединение, мало чем отличались от келий. Однако Мордент Ривз кое-что предпринял, дабы превратить свою комнату в приличное обиталище цивилизованного человека: в ней имелись картины, отсутствовавшие в других помещениях, и книги, посвященные не только бесчисленному множеству возможных ошибок при игре в гольф. У Гордона и Ривза было по удобному креслу и по личному уголку камина, куда можно щелчком сбить сигаретный пепел, чем они и занимались тем вечером, встретившись, чтобы обсудить дальнейшее развитие сложившейся ситуации.

– Если вы заметили, – говорил Ривз, – все уже начали воспринимать предположение как установленный факт. Все говорят, что мы нашли мертвым Бразерхуда, все говорят, что он покончил с собой, потому что разорился. Но на самом деле мы понятия не имеем, Бразерхуд это был или нет. От него нет никаких вестей, но и времени прошло не так много, а для человека, который разорился, попытка исчезнуть бесследно вполне вероятна.

– Да, но кто-то же умер; следовательно, надо найти брешь в рядах нашего сообщества, чтобы соотнести с пропажей найденный нами труп.

– Тем не менее все эти рассуждения неверны. Вдобавок есть несколько моментов, опровергающих предположение, что это Бразерхуд. Во-первых, билет. Бразерхуд ездит туда-сюда ежедневно, и вы намерены уверять меня, что у него нет сезонного проездного? Во-вторых, если это действительно Бразерхуд, совпадение более чем странное: он погиб в десяти минутах ходьбы от собственного бунгало – почему именно там, почему не в каком-нибудь другом месте по той же ветке?

– Совпадение заключается в том, что Бразерхуда убили так близко к его собственному бунгало. Однако убийство, нравится нам это или нет, было совершено именно там, и я не понимаю, почему это не может быть он – с той же вероятностью, как и любой другой человек. Но идем далее.

– Третий момент – носовой платок. Зачем Бразерхуду понадобилось носить с собой чужой платок?

– Но если уж на то пошло, зачем кому-то другому понадобилось держать при себе письма Бразерхуда?

– О, Бразерхуд прекрасно вписывается в эту схему, вот увидите. Еще один момент, который следует учесть, – было ли это несчастный случай, самоубийство или убийство?

– Несчастный случай из списка можно сразу исключить. Вот это совпадение и вправду было бы удивительным: некто с письмом Бразерхуда в кармане по чистейшей случайности выпал из поезда как раз там, где живет Бразерхуд.

– Хорошо, пока что зададимся вопросом: убийство или самоубийство? В настоящий момент против самоубийства у меня есть несколько доводов. Первый из них, как я уже вам говорил, – шляпа. Значит, когда он вывалился из вагона, с ним кто-то был, иначе кто выбросил вслед за ним шляпу?

– На шляпе, кажется, не было метки?

– Только ярлык шляпника; вот что раздражает во всем этом деле. Шляпы, воротнички, рубашки – люди покупают их не задумываясь, расплачиваются наличными, так что нигде не остается никаких записей. Да еще часы – разумеется, их не пересылают по почте, их уносят с собой, чтобы избежать ущерба при пересылке. В самом крайнем случае я проверю все указанные торговые компании; вероятно, полиция уже занимается этим, но ручаюсь, что ничего у них не выйдет.

– Каков же ваш следующий довод против самоубийства?

– Билет. Четыре шиллинга лишних – и он совершил бы поездку в первом классе вместо третьего. А человеку, который вознамерился покончить с собой, нужны не лишние четыре шиллинга, а возможность побыть одному.

– Но самоубийство могло оказаться порывом в последнюю минуту.

– В это я не верю. Он упал в единственном месте в округе, где мог именно погибнуть, а не просто покалечиться. Оно выглядит обдуманным заранее.

– Хорошо. Еще что-нибудь?

– Нет, но, по-моему, пока достаточно. Более вероятным мне представляется убийство.

– Вы и в этом случае высказываетесь против случайного совпадения. Зачем кому-то понадобилось убивать Бразерхуда в тот же самый день, когда он разорился?

– А вы по-прежнему исходите из предположения, что погиб Бразерхуд. В интересах нашей беседы допустим, что у Бразерхуда остались некие сбережения и он попытался ускользнуть от кредиторов – что может быть лучше, чем попытка сбить с толку преследователей мнимым самоубийством?

– Иными словами, сбросив с виадука совершенно незнакомого человека.

– Я и не говорил, что совершенно незнакомого. А если его кто-то преследовал? Или ему только казалось, что его преследуют?

– Но он никак не мог знать заранее, что лицо окажется настолько обезображенным. Был лишь один шанс из тысячи, что он проедется лицом по каменной облицовке опоры.

– Бразерхуд мог просто стремиться убить этого человека, не надеясь выдать его труп за свой. В конце концов, нам еще только предстоит дать объяснение билету; человек, который берет билет в один конец, чтобы добраться сюда, почти наверняка не местный житель – билет с половинной скидкой очень дешев. Шпион, идущий по следу, или некто, кого приняли за шпиона. В итоге Бразерхуд напал на этого шпиона, застав его врасплох, а потом сбросил с поезда. Не забывайте, что он в отчаянии.

– Ну, при таких объяснениях все вроде бы сходится.

– Но я совсем не уверен, что эти объяснения верны. И нисколько не уверен в том, что убит не Бразерхуд и что убийца неизвестен; такое убийство может быть связано с банкротством, к примеру, с разорившимся кредитором.

– И как же вы в этом случае намерены искать убийцу?

– В этом мне поможете вы. Мы устроим себе небольшой детективный отпуск и ненадолго оставим гольф в покое. Конечно, в первую очередь понадобится разузнать всю подноготную Бразерхуда – просто удивительно, как мало людям известно о нем. Здесь, в клубе, я спрашивал у четверых, носил он наручные часы или нет: двое так и не смогли вспомнить, третий сказал, что носил, а четвертый клялся и божился, что нет. Но за его бунгало наверняка присматривает какая-нибудь прислуга, вот я и собираюсь завтра же выведать все подробности у нее.

– Представившись мистером Ш. Холмсом с Бейкер-стрит или?..

– Нет, я выдам себя за репортера из «Дейли мейл», если только не столкнусь в дверях с настоящим репортером. А вы не могли бы разобраться с зацепкой «Мастермена»?

– Какой зацепкой «Мастермена»?

– В телефонном справочнике значатся всего два Мастермена. У человека, который так одевается, наверняка должен быть телефон.

– Но мне казалось, вы уже решили, что это отнюдь не местный житель, судя по билету.

– Помню, и эта затея, скорее всего, окажется напрасной, но в данном случае это лучшее, что мы можем предпринять. Оба Мастермена живут в Бинвере, один юрист, другой врач. Адреса я вам дам.

– А я, стало быть, должен явиться к ним и спросить, какими носовыми платками они пользуются? Или же подстроить встречу и обратиться к ним со словами: «Прошу прощения, сэр, вы не одолжите мне носовой платок? Свой я забыл дома»?

– Видите ли, может оказаться, что кто-то из них умер.

– А если оба еще живы?

– Ну, тогда проведите разведку как сумеете. Действуйте так, как сочтете нужным. Расследование обещает быть увлекательным, если мы проявим хоть какую-то находчивость.

– А пока давайте еще раз взглянем на наши документы. До сих пор они мало что нам дали – что верно, то верно.

Несколько минут они сидели молча, перечитывая копию, снятую Ривзом с анонимного письма. Дата в нем не была проставлена, адрес написали большими печатными буквами; одна почтовая марка свидетельствовала об отправлении из Лондона, другая – о прибытии в Пастон-Уайтчерч. Письмо содержало только несколько рядов чисел:



– Если только это не денежные суммы, – сказал Гордон, – ума не приложу, что к чему. А если денежные суммы, то расставлены они в странном порядке.

– Минутку, – отозвался Ривз, – кажется, до меня дошло. – Он приложил ладонь ко лбу. – Да, похоже на то. Конечно же, это шифр, иначе здесь значились бы хоть какие-нибудь пояснения. Речь идет о книжном шифре, в котором первое число – номер страницы, второе – номер строки, а третье – номер слова в этой строке. Ну, что скажете?

– Чертовски гениально, – признал Гордон, – но подтвердить догадку вам нечем.

– На самом деле ее можно подтвердить, – возразил Ривз. – Вот посмотрите: этому человеку понадобилось зашифровать сообщение из десяти слов. Была взята книга, о которой каким-то образом условились заранее. Первые несколько слов – самые заурядные, какие можно найти на любой странице, и естественно, чтобы избавить себя и получателя от утомительных подсчетов, отправитель взял слова с верхней части страницы, в итоге мы получаем строки номер 7, 4, 2, 6 и 4 на страницах с номерами 8, 18, 21, 25 и 31. Шестое слово, которое ему понадобилось, оказалось довольно редким, возможно, даже именем собственным. Ему пришлось листать страницы до семьдесят четвертой, и даже там это слово нашлось лишь на тринадцатой строке. Следующие два слова нашлись сравнительно легко, а вот с девятым пришлось помучиться: оно обнаружилось только на странице 113, притом в строке 17. К тому времени он долистал книгу почти до конца, следовательно, в ней всего 120 страниц, видимо, дешевое издание в бумажной обложке – потому он был вынужден снова вернуться в начало, хотя и не собирался этого делать.

– Браво! – воскликнул Гордон. – Впрысните себе еще кокаину.

– Хуже всего то, – продолжил Мордент Ривз, – что книжный шрифт невозможно разгадать, если у тебя нет той самой книги. Думаю, нам надо выяснить личность покойного, прежде чем мы сумеем вновь заняться шифром. Давайте теперь посмотрим второе письмо.

Это было краткое официальное сообщение от железнодорожной компании, отпечатанное на бланке, куда чернилами от руки вписали лишь несколько слов:


Железнодорожная компания Лондона,

Мидленда и Шотландии

10.10.19XY


Уважаемый господин!

Подтверждаю получение Вашего письма от 9 числа текущего месяца и отданное распоряжение о бронировании места в спальном вагоне, прицепленном к поезду 7.30 в четверг (исправлено на среду) 18 (исправлено на 17) октября и следующем до Глазго. Отмечу, что Вам предстоит сесть на поезд в Кру.

С. Бразерхуду, эсквайру.


– Подозрительный вид у этих исправлений, – заметил Ривз. – Может, они значились в постскриптуме письма самого Бразерхуда? Дело вот в чем: если предположить, что Бразерхуд действительно намеревался дать деру, он вполне мог отправиться в Глазго – в сущности, это даже оригинально, – но почему тогда не сегодня, шестнадцатого, а завтра вечером?

– Возможно, он не мог уехать раньше… или все-таки мог? У вас Брэдшо под рукой?

С раздражающей педантичностью Гордон принялся изучать справочник с расписанием поездов, а Ривз ерзал от нетерпения – ибо нет нетерпения острее, чем когда видишь, как кто-то другой изучает справочник Брэдшо.

– Все верно, – наконец заключил Гордон. – Чтобы успеть на шотландский поезд в Кру, ему следовало сесть на более ранний поезд, тот, которым прибыл Мерриэтт, и сойти в Бинвере. Но, полагаю, он сел на поезд в 3.47, потому что не успел на предыдущий. Если мы не ошиблись в предположении насчет побега, он, возможно, завтра собирался совершить поездку на машине и немного запутать следы.

– Теперь происходящее напоминает попытку сбежать в меньшей степени, чем раньше. Ради всего святого, будем остерегаться предвзятости в этом деле. Так или иначе, он собирался отбыть в Глазго в среду вечером – то есть завтра, не так ли? А теперь посмотрим еще раз на тот дурацкий список на обороте анонимного письма.

Список был скопирован в точности, так как отличался предельной краткостью. Он гласил:


Socks

vest

hem

tins[11]


– По крайней мере, такое создавалось общее впечатление, но почерк был настолько неразборчивый, что чуть ли не каждая буква внушала серьезные сомнения.

– Полагаю, это что-то вроде списка покупок. Если бы последним значилось слово «бинты», он читался бы лучше, – заметил Гордон.

– Тогда кайма в этом списке лишняя.

– А может, это ветчина.

– Ветчину не покупают там же, где носки.

– И вообще, почему он писал вплотную к краю листа?

– Если уж на то пошло, кто такой этот «он»? Это не почерк Бразерхуда – я сверился с клубной книгой. По-моему, это важная зацепка. Смотрите-ка, вот еще задачка для сыщика. Слева на листе видна линия обрыва, так? И вот вопрос: когда лист разорвали – до того, как была сделана запись, или после?

– Безусловно, до. Иначе первые буквы не были бы такими четкими – разрыв проходил бы через них.

– А я в этом не уверен. Кто вообще пишет вплотную к краю бумаги? Вспомните, я в точности скопировал список, и каждое слово находилось почти у самой линии обрыва.

– И все-таки я не понимаю, что это меняет, – возразил Гордон.

– Возможно, больше, чем вы думаете. Не удивлюсь, если этот клочок бумаги принесет нам удачу, стоит только нам как следует задуматься о нем. Но кое-что озадачивает меня не на шутку.

– Что же?

– Те двое часов. По-моему, эта находка не имеет никакого смысла… Словом, пора ложиться спать – утро вечера мудренее.

Глава 4. Неиссякающие улики

Нет лучшего снотворного, чем фраза, что утро вечера мудренее, нет более ошибочного метода поисков решения, нежели этот. Трижды пробормотав себе под нос: «Посмотрим… что-то с ними не так, с этими часами», Мордент Ривз погрузился в сон, который всякий, кроме психоаналитика, назвал бы лишенным сновидений. Утром он пробудился в твердой решимости пройти девятую лунку четырьмя ударами, но в состоянии полусна эта решимость растворилась, сменилась ощущением, что прежде ему следует сделать нечто иное. Вчерашние происшествия и заботы наступившего дня вернулись к нему. Он был уже почти одет, когда вспомнил, что выбрал для утреннего расследования амплуа репортера из «Дейли мейл», и хмуро принялся снимать привычные топорщащиеся брюки гольф и ханжески длинные носки. Как бы броско они ни выглядели, но для Флит-стрит все же не годились. Признаться, представления Ривза о гардеробе репортеров были несколько беспорядочными, и в столовой, куда он вышел к завтраку, его встретили вопросами о том, не надел ли он траур по Неизвестному Пассажиру.

Гордона он застал уже за столом, в компании Мерриэтта – Мерриэтта в высоком пасторском воротничке, который его близкие друзья непочтительно называли «ежеутренней новинкой».

– Ну, как ваше самочувствие? – спросил Ривз. – Вчера вы были явно не в духе. А теперь, полагаю, вам нашлось занятие.

– Да, чтоб его, – согласился Мерриэтт, – в том-то и беда. Присяжным во время коронерского расследования придется признать случившееся самоубийством, а значит, похоронить этого человека на кладбище при церкви я не могу, и все в деревне скажут, что я отказался со зла, потому что бедняге было свойственно разглагольствовать об атеизме на деревенской площади.

– Чушь! – воскликнул Гордон. – Если его признают самоубийцей, это будет означать, что он был не в своем уме.

– Да, – подтвердил Ривз, – если речь действительно пойдет о самоубийстве.

– Но в этом же не может быть сомнений! – убежденно воскликнул Мерриэтт. – Человек только что обанкротился, и, насколько я слышал, банкротство было скандальным; несколько ни в чем не повинных людей, имевших глупость поверить ему, остались на бобах. В то же время банкротство оказалось громом среди ясного неба, поэтому маловероятно, чтобы кто-то захотел сразу же убить его. Вот увидите, это действительно самоубийство.

– Ну что же, – суховато отозвался Ривз, – мы сделаем все возможное, чтобы выяснить это. При всем моем глубочайшем уважении к полиции не думаю, что она способна исследовать каждую улику. Когда я служил в военной разведке, в распоряжении полиции постоянно передавали сведения, которыми она так и не воспользовалась, уж не знаю, в силу инертности или глупости.

– В таком случае удачи вам в расследовании, но помяните мое слово: вы убедитесь, что это было самоубийство. А я собираюсь сыграть сейчас партию, чтобы развеяться и отвлечься, но вряд ли смогу нанести удар у третьей лунки после… в общем, после того, что мы увидели вчера.

Оставшись вдвоем, Мордент Ривз и Гордон договорились вновь встретиться за обедом и сообщить друг другу, как прошли утренние расследования.

– И знаете что? – добавил Ривз. – Я убежден, что необходимо изучить все обстоятельства дела и отчетливо представлять себе место, где произошло преступление. Поэтому предлагаю после обеда прогуляться к железной дороге, подняться на виадук и осмотреться, а потом доехать поездом в 4.50 от Пастон-Отвила до Пастон-Уайтчерча, чтобы в общих чертах понять, что произошло.

Они расстались, и Ривз пешком направился к бунгало Бразерхуда, расположенному неподалеку от станции Пастон-Уайтчерч, а Гордон оседлал мотоцикл и покатил в Бинвер, сонный и тихий базарный городок, он же железнодорожный узел небольшого значения, до которого было миль двенадцать.


Экономка мистера Бразерхуда, миссис Брэмстон, держалась с достоинством домовладелицы. Она изъяснялась предельно правильным английским языком, гораздо более убийственным, чем местный кокни, и скрывающим ровно столько же смысла, сколько он и открывал. Она «приступала» к тому, что другие «начинали», «затворяла» двери, которые обычно «закрывают», и «вызывала» что-либо в памяти, а не «вспоминала». Все ее конечные согласные были свистящими и, казалось, входили в состав последующих слов. Она была неумолимой и в целом никчемной болтуньей, и поскольку визит незнакомого человека привел ее в восторг, чувство собственной значимости легко восторжествовало над остатками сопереживания покойному. Экономка даже не усомнилась в том, что Ривз репортер, но, скорее всего, разговорилась бы с той же готовностью, даже если бы он назвался настройщиком роялей.

– Из «Дейли мейл»? Ну конечно, сэр. Я всегда не прочь почитать газету, а что касается «Дейли телеграф», я ею прямо-таки зачитываюсь. Вы, наверное, насчет бедного мистера Бразерхуда; ну, с ним, несчастным, все ясно… Вовсе не мистер Бразерхуд? Не стоит заблуждаться, юноша: это он, кто же еще? Полицейские хотели, чтобы я съездила и опознала труп, но едва ли я смогла бы согласиться – говорят, сильно обезображен и выглядит ужасно. Его одежда? Разумеется, это его одежда; уж не думаете ли вы, что он оделся в чужое, чтобы совершить самоубийство? Да, он был одет так же, как всегда, в простой черный пиджак и серые брюки в полоску, в точности как сказано в газетах… Кто его портной? Так сразу не скажу, хотя много раз заутюживала на них складки; в личных привычках он был очень опрятным человеком, мистер Бразерхуд. О, безусловно, так одевается не только он, но, видите ли, я считаю, что если одежда была на мистере Бразерхуде, значит, это должна быть одежда мистера Бразерхуда, вот как я думаю.

Одинокий джентльмен? Да, он был одиноким джентльменом, одиноким и единственным в своем роде, прошу простить мне эту jeu de mots[12]. Весьма своеобразным в своих привычках. Каждое воскресенье он уходил из дома, в точности как писали в газетах, а вот куда уходил, не могу сказать, хотя и работаю у него чуть ли не целый год. С понедельника по субботу каждый день он возвращался домой пятичасовым поездом, затем шел играть в гольф, а к его возвращению я готовила легкий холодный ужин…

Нет, не могу сказать, что в последнее время я замечала за ним какие-либо странности. Видите ли, мистер Бразерхуд всегда был чрезвычайно сдержанным, немногословным, если вы понимаете, о чем я. (Ривз счел, что этой особенностью отличается большинство собеседников миссис Брэмстон.) Время от времени он просил меня оставить его, так как у него много дел. Помнится, две недели назад он чуть не вспылил, когда не смог найти свое пальто, собираясь выйти побеседовать с деревенскими, но я нашла его… Нет, к своим проповедям он приступил никак не больше двух месяцев назад. Никогда не могла понять, зачем ему это; сама я в церковь не хожу, но, видите ли, считаю, что, если люди хотят ходить в церковь, зачем же им мешать? Живи и не мешай жить другим – вот мое мнение. Прошу учесть, что я не назвала бы себя набожной, но я предпочитаю видеть, как каждый идет своей дорогой, не навязывая ее другим. Мисс Фробишер, вот она часто являлась сюда с душеспасительными брошюрками, но я говорила ей: «Мисс Фробишер, вы зря теряете время, оставляя их здесь», и это чистая правда…

Сумасшедший, сэр? Боже, нет, какое же это сумасшествие? Конечно, у каждого свои странности – а у кого их нет, сэр? И как я уже сказала, мистер Бразерхуд был своеобразным человеком, но отнюдь не помешанным; будь он не в своем уме, я не стала бы прислуживать ему… Самоубийство? Конечно, это было самоубийство, и, как теперь говорят, мистер Мерриэтт отказывается хоронить его на освященной земле, ведь так? Ну так можете поверить мне на слово: мистер Бразерхуд не стал бы возражать. Некоторым людям нет дела до того, что будет с ними после смерти; вот и мистер Брэмстон был такой, предоставил все мне – он не стал бы возражать, даже если бы мы взяли лопату и зарыли его в саду за домом, так уж он был устроен. Но, само собой, ничего подобного я бы не сделала, и его похоронили как полагается на кладбище при церкви, мистера Брэмстона то есть, и священник отслужил по нему прекрасную панихиду… Что? Вам уже пора, сэр? Безусловно, для меня было большой честью предоставить вам сведения… доброго вам утра, сэр.

Это сокращенный пересказ беседы, однако содержащий все, что сообщила миссис Брэмстон по существу вопросов. Неожиданно для себя Ривз посочувствовал коронеру, которому еще только предстояло столкнуться с этим бурлящим словесным потоком. Вернувшись в клуб, Ривз обнаружил, что обеденное время уже близко и что Гордон ждет его, успев побывать в Бинвере.

– Ну как, нашли что-нибудь? – спросил Гордон.

– Да, – ответил Ривз. – Нашел жену для Кармайкла. Нашел женщину, которая в любой беседе его за пояс заткнет. – И он перешел к повествованию о пространных рассуждениях миссис Брэмстон и ее незначительном вкладе в раскрытие тайны.

– А вам повезло больше? – наконец спросил он.

– Действуя согласно полученным указаниям, я проследовал в первую очередь к адвокатской конторе господ Мастермена, Формби и Джарролда. Она располагается в одном из прелестных особнячков времен королевы Анны на Хай-стрит – с мощенной плитами дорожкой до входной двери и голубой калиткой, которую следовало бы покрасить – хотя покраска лишь испортила бы ее. Особняк превращен в контору, пропахшую внутри плесенью и ветхой бумагой. Сильнее всего плесенью несет от старого клерка, к которому я обратился с вопросом, нельзя ли мне увидеться с мистером Мастерменом. Он ответил: «К сожалению, нельзя, сэр. Мистер Мастермен умер».

– Умер?.. Как? Когда?

– Именно так я и спросил. И старый джентльмен сообщил: «Примерно двадцать три года назад. Не хотите ли встретиться с мистером Джерралдом?» И тут я совсем растерялся, потому что, даже если старина Мастермен завещал свои носовые платки Джерралду, маловероятно, что старина Джерралд до сих пор пользуется ими, пусть даже они удачно сочетаются с мебелью.

– И как же вы в конце концов выкрутились? Ведь вы оказались в весьма затруднительном положении.

– Да, оказался, и мысленно бранил вас на все корки. Тем не менее я улизнул, избежав разговоров по душам с мистером Джерралдом. Я просто ответил: «О, прошу меня простить, я, должно быть, перепутал… если не ошибаюсь, это дом доктора Мастермена?» Убив этим выстрелом сразу двух зайцев, я не вызвал подозрений и в то же время узнал, как пройти к дому другого Мастермена – по словам моего собеседника, большому дому по другую сторону заливного луга за церковью.

– И вы отправились туда?

– Нет. Мне пришло в голову, что человек, живущий в доме таких размеров, скорее всего, держит мужскую прислугу – одного или двух человек, и я мог бы попытаться выдать себя за кого-нибудь из них. И я зашел в бинверскую паровую прачечную, где никто не знал меня в лицо, сказал, что я от доктора Мастермена, и спросил, не будут ли они так любезны сообщить вышеупомянутому доктору, как они намерены поступить в отношении двенадцати новых носовых платков, не вернувшихся из стирки. Звучит рискованно, но на самом деле никакого риска тут нет: всем мужчинам кажется, что они сдают в стирку больше вещей, чем на самом деле. Ответственная дама оказалась довольно доброй и терпеливой и, очевидно, привычной к жалобам такого рода; она ответила, что все носовые платки доктора Мастермена уже отосланы ему. К счастью, я сблефовал и потребовал, чтобы она поискала как следует; немного погодя она вернулась со стопкой носовых платков, которые я забрал с собой. Их было пять – четыре платка Мастермена и один Бразерхуда.

– О, так, значит, похоже…

– Вот именно: похоже, нам придется признать, что к этому делу причастна бинверская паровая прачечная. В сущности, если бы мы нашли у мертвеца его собственный носовой платок, это выглядело бы крайне подозрительно. Ну, и поскольку оставлять платки у себя было бессмысленно, я бросил всю стопку в почтовый ящик Мастермена. Да, неординарное решение, но мне казалось, оно избавит меня от объяснений.

– Без сомнения, все мы чрезвычайно признательны мистеру Гордону за блистательную работу в кругу Мастерменов. Но, судя по всему, мы вернулись к тому, с чего начали. Мы по-прежнему не знаем, чей это был труп.

В дверь постучали, и возник незваный гость – Кармайкл.

– Простите, если помешал, – заговорил он, – но я думал, вам будет небезынтересно узнать о том несчастном, которого мы нашли вчера. Сегодня утром мой кедди поделился со мной последними известиями. Поразительно, как эти кедди подхватывают что угодно, кроме мячей.

– Какими известиями? – встрепенулся Ривз.

– Говорят, Бразерхуд был застрахован в одной из американских контор. А они гораздо разборчивее, чем наши страховщики. В конце концов, они в своем праве: принято считать страховые компании стаями акул, тогда как на самом деле они всего лишь защищают интересы владельцев их полисов.

– Допустим, – отозвался Гордон. – Далее.

– Так вот, едва услышав о банкротстве и увидев в утренней газете сообщения о «трагедии на линксе», страховая компания насторожилась. По-видимому, в сфере страхового дела банкротства с последующими сомнительными самоубийствами случаются чуть ли не каждый день, поэтому у них имелись свои подозрения. Вот почему я утверждаю, что они вправе требовать освидетельствования человека по его родимым пятнам, прежде чем застраховать его. Поразительная штука эти родимые пятна; на самом деле мы мало что о них знаем…

– И не желаем знать, – перебил Ривз, – пока что. И что же дальше?

– Об этом я как раз и рассказываю. Человек из страховой компании явился опознать труп. Мой кедди услышал об этом от…

– О чем именно услышал?

– Как это о чем? Что это действительно Бразерхуд. Его узнали по родимому пятну.

– Вот, значит, как, – с оттенком разочарования заметил Мордент Ривз. – Будем надеяться, что страховщики не ошиблись. Признаться, после провала версии с носовым платком я уже начинал думать, что погиб действительно Бразерхуд. Полагаю, ваш кедди не удосужился упомянуть, что это было – самоубийство или убийство?

– Он считал, что речь идет о самоубийстве, но, видимо, никакими секретными сведениями не располагал. Как известно, день был туманный. А вы знали, что с точки зрения статистики в ноябре случается больше самоубийств, чем в любом другом месяце?

– Возьму себе на заметку, – пообещал Мордент Ривз.

Глава 5. На железной дороге

Нынешний день казался компенсацией предыдущего, октябрьское солнце сдержанно озаряло поле для гольфа – так добродушный пожилой джентльмен вдруг предлагает конфетку. Щедрое, но недолговечное золото летних вечеров было, казалось, скрыто в этом кратком возвращении тепла к Дню святого Луки; воздух был уже не отяжелевшим от неприятного зноя, а прозрачным и ласковым; листва не поражала летней роскошью, а с чувством собственного достоинства демонстрировала благородно приглушенные оттенки осенней позолоты. Идеальный день для гольфа – такое впечатление сразу же создавалось у завсегдатаев Пастон-Отвила, но к Ривзу мигом явилась и вторая мысль: не самый удачный день для расследования убийства.

– Все замечательно, – сказал он Гордону, – видимость отличная, дождь нам не помешает, но атмосферу мы не прочувствуем – я имею в виду, духовную атмосферу, со вчерашним моросящим дождем и туманом. Мы увидим место, где этот человек скатился с насыпи, но не ощутим подавленность и слезы, побудившие его броситься вниз или заставившие кого-то другого избавить погибшего от таких трудов. Словом, мизансцены этой трагедии мы не найдем.

Вдвоем с Гордоном они поднялись по зигзагообразной тропе на высокую насыпь неподалеку от здания клуба. Взобравшись на уровень путей, тропа пролегала вплотную к подстриженной живой изгороди, обозначавшей границу собственности железнодорожной компании, и тянулась до самого начала виадука, где под рискованным углом ныряла под первую арку и выныривала с другой стороны. Добродушные носильщики из Пастон-Отвила все до единого знали, что кратчайший путь от этой станции до следующей, Пастон-Уайтчерч, проходит по железнодорожным путям – кратчайший потому, что избавляет от необходимости спускаться по крутому склону в долину. Поэтому у местных жителей вошло в привычку в случае спешки взбираться по тропе на виадук, перелезать через запретную живую изгородь и шагать по железнодорожному мосту до продолжения тропы со стороны Пастон-Уайтчерча. Этой местной привычке и следовали сейчас Ривз и Гордон, чтобы достичь той самой точки, откуда двадцатью четырьмя часами ранее тело некоего человека было сброшено на гранитную облицовку опоры моста и в лозняк у его подножия.

– Как видите, это я и имел в виду, – заговорил Ривз. – Мы, конечно, не знаем, с какой скоростью двигался поезд – в тумане она заметно меняется. Но в интересах наших рассуждений, если мы примем силу, с которой я брошу этот камень, за импульс, приданный поездом, то увидим, что изгиб склона уведет его вправо, вон туда, и он упадет либо точно на опору, либо совсем рядом с ним. Вот как мне представляются вчерашние события: погибший делает резкий прыжок – или получает резкий толчок, и падает на самый край; схватиться здесь не за что, и под действием инерции, а также уклона насыпи он падает прямо на опору. Не знаю другого места на этой ветке, где подобное падение получилось бы столь же кратким. Коронер наверняка привлечет внимание к этому факту – поразительно, как коронерам удается привлекать внимание к наименее значимым обстоятельствам дела. Однажды я читал в газете заметку о человеке, которого сбил автомобиль сразу после выхода из церкви, и провалиться мне на этом месте, если коронер не указал на опасную привычку стоять возле церквей.

– Не могу не отметить, что это место кажется специально созданным для подобных инцидентов. Видите, какой изгиб делают пути с этой стороны?

– А его здесь быть не должно?

– Я о том, что увидеть, как Бразерхуд выпал из поезда, мог лишь человек, путешествующий в том же вагоне – находись этот человек в другом вагоне, ему пришлось бы высунуться в окно просто потому, что пути здесь делают изгиб, так что соседний вагон попросту не виден. И конечно, скрыть случившееся помог туман.

– Верно, черт возьми. Должен сказать, что я остаюсь верен своей гипотезе убийства, как бы там ни считали присяжные. Вообще-то я даже надеюсь на то, что они сочтут случившееся самоубийством, потому что в этом случае сюда вряд ли нагрянет полиция. Но по-моему, это все-таки убийство, притом тщательно спланированное.

– Хочу еще раз попробовать этот ваш фокус с бросанием камня. Вот, смотрите, я наклонюсь над самым краем и проверю, как он упадет. Только камень понадобится размером побольше, если удастся найти такой.

– Ладно, только все камни между шпалами мелкие. Сейчас поищу на насыпи… черт, а это что такое?

Зрелище, которое предстало им обоим, в любое другое время почти не вызвало бы удивления: внизу, в долине, оно было привычным, а здесь, наверху, – неожиданным. Застряв в кустике травы, примерно в двадцати ярдах от железнодорожных путей в сторону Пастон-Отвила лежал мяч для гольфа.

– Невероятно! – воскликнул Гордон. – Ни за что не поверю, что Кармайкл в худший из своих дней способен одним ударом подбросить мяч в воздух на сотню футов и закинуть его сюда, на этот куст.

Ривз внимательно осматривал находку.

– Не нравится мне это, – признался он. – Мяч практически новый, не из тех, которые человек небрежно бросит, шагая по путям. Насколько я вижу, «Буффало» – проклятье, у нас по меньшей мере дюжина человек играет такими! Ну и как узнать, был ли в их числе Бразерхуд?

– Да успокойтесь вы! Вы слишком много думаете об этой истории с убийством. Что, если этот мяч пролежал здесь много недель?

– Как видите, мяч сломал стебель цветка – кажется, он называется «скабиоза», – и цветок еще не увял. Когда я нашел мяч, он лежал прямо на стебле. Провалиться мне на этом месте, если мяч упал сюда ранее чем двадцать четыре часа назад.

– Пожалуй, нам пора возвращаться в Отвил, если мы хотим успеть на этот поезд, – напомнил Гордон. – Уже половина пятого, а нам надо еще выбраться на тропу и дойти до сигнальной будки. Дежурному на самом деле все равно, но он притворится, что недоволен.

Гордон был из тех пассажиров, которые всегда слишком спешат, чтобы сесть на поезд. Кстати говоря, до станции Пастон-Отвил они добрались еще до предупреждения о прибытии лондонского поезда в 3.47. Поезд из Пастон-Отвила отправлялся в 4.50 – с таким расчетом, чтобы на него успели пересесть пассажиры, направляющиеся в Пастон-Уайтчерч или Бинвер, поэтому он все еще передвигался туда-сюда по путям, заигрывал с парой молочных вагонов и явно был доволен происходящим. Пассажиров на перроне почти не было, на что Ривз не преминул ловко указать флегматичному носильщику.

– Мало пассажиров, говорите? Вы подождите, когда прибудет поезд из Лондона, сэр; на нем всегда приезжает много народу, который делает здесь пересадку.

– Полагаю, это первый поезд, на котором люди могут уехать после работы?

– Так точно, сэр, после дневного здесь больше никакие не останавливаются. Есть, конечно, еще скорый до Бинвера, но эту станцию он проезжает без остановок. А вам куда, сэр?

– Только до Бинвера. О, вот и касса наконец открылась. Вы не могли бы взять два билета первого класса до Бинвера, Гордон? Грустная эта история с мистером Бразерхудом, – продолжил он, снова обращаясь к носильщику.

– Это верно, сэр. Прямо тоска за душу берет, сэр.

– Вы, наверное, не видели, как он садился в поезд?

– Да здесь столько пассажиров, сэр, что каждого и не заметишь, особенно тех, кто ездит туда-сюда каждый день. А мистер Бразерхуд, он ведь был из таких, от кого лишнего слова не услышишь. Но, само собой, не все такие, как он; знаете мистера Давенанта, сэр, из Хэтчерис? Вот уж кто приятный джентльмен, это да, у него найдется слово для каждого. Я видел, как он сходил с лондонского поезда, он еще спросил, как дела у меня в саду, не погордился. Прошу прощения, сэр.

И поскольку вдалеке показался лондонский поезд, носильщик принялся вышагивать туда-сюда по перрону, невнятно повторяя что-то вроде «Пастон-Отвил» – к сведению не умеющих читать объявления на доске.

Лондонский поезд явно был набит до отказа, и хотя толпа пассажиров уменьшилась на количество прибывших жителей Пастон-Отвила, тех, кто ждал поезд на Пастон-Уайтчерч и Бинвер, осталось достаточно, чтобы среди купе не осталось ни единого незаполненного. Даже в вагоне первого класса Ривзу и Гордону лишь чудом удалось устроиться без попутчиков.

– Позвольте, – начал Гордон, – но почему до Бинвера? Мы же не собирались ехать дальше Уайтчерча, разве не так?

– О, мне пришла в голову одна мысль. Мы еще успеем вернуться на поезде как раз к ужину. Но если не хотите, можете не ехать… Внимание, мы почти на месте.

Они медленно проезжали по тому же участку дороги, который только что обозревали, стоя на твердой почве. Ривз приоткрыл дверь купе, бросил припасенный камень и удовлетворенно отметил, как тот скрылся из виду в точности так, как и предполагалось.

– А теперь, – продолжил он, – в нашем распоряжении есть четверть часа до прибытия в Бинвер. И я был бы несказанно счастлив, если бы вы объяснили мне два момента. Во-первых, как можно задумать и осуществить убийство в вагоне третьего класса, если он так же адски переполнен, как в этом поезде?

– Возможно, они путешествовали первым классом. Билеты никто не проверяет.

– Пусть так, но все-таки представьте, как велик риск. Сейчас мы соседствовали бы с той тучной престарелой особой, если бы я не пыхнул дымом ей в лицо, вдобавок в этом поезде очень мало купе первого класса. Человек, о котором мы говорим, сильно рисковал, это уж точно.

– А во-вторых?

– Почему Давенант вчера приехал этим поездом? Вы, конечно, не в курсе, в отличие от меня, но Давенант – превосходный игрок, он что-то вроде местной знаменитости. Каждому ребенку в округе известно, что Давенант приезжает сюда только по выходным, и сыграть с ним в другие дни, кроме воскресенья, невозможно. Так почему же он внезапно объявился во вторник днем?

– Ну, полагаю, он имел на то полное право, разве не так? Кажется, вы говорили, что здесь у него коттедж?

– Да, но при попытке восстановить прошлое невозможно не обращать внимания на любые отклонения от привычного хода событий. Смотрите, вот и Уайтчерч. Вы не против сойти здесь, побывать в Хэтчерис, вон в том доме, и под каким-нибудь предлогом выяснить, когда Давенант вернулся туда и где он сейчас? Вас, конечно, там не знают, но постарайтесь действовать как можно деликатнее, мы же не хотим кого-нибудь насторожить.

– Ясно! Предвижу, что без вранья не обойтись. Ох, какую же запутанную паутину мы плетем, обучаясь искусству обмана! Пока, Шерлок, встретимся за ужином.


Как выяснилось, когда Ривз сошел с поезда в Бинвере, его дела вновь имели непосредственное отношение к служащим железнодорожной компании. Подойдя к носильщику, он заговорил:

– Прошу прощения, на этой станции в вагонах убирают? Я вот о чем: если кто-то забыл в купе некую вещь, ее найдут здесь?

– Совершенно верно, сэр. Бюро забытого багажа – вот что вам нужно.

– Ну, речь идет всего лишь о книге в бумажной обложке. Я подумал, может, кто-то из ваших забирает такие вещи себе, как газеты.

– А, если это была книга, у нас нет приказа сдавать такие находки в бюро. Чаще всего мы забираем их себе; как называлась ваша книга, сэр?

Ривз совсем не желал услышать этот вопрос, но подготовился к нему.

– Это была «Скорбь сатаны» мисс Корелли, – сообщил он. – Вчера я оставил ее в одном из вагонов.

– Знаете, сэр, вчера я сам убирал в поезде, но такой книги не находил. Скорее всего, ее унес кто-нибудь из пассажиров. Я не нашел в вагонах никаких книг, кроме одной, – вот, сэр, пожалуйста, она лежала на сиденье, – и собеседник Ривза протянул отталкивающего вида том Дж. Б. С. Уотсона «Формирование характера».

Ривз затрепетал от волнения, демонстрировать которое, само собой, в этом случае не следовало.

– Ладно, даю вам за нее шесть пенсов, – предложил он, и носильщик с готовностью согласился, угадав, что шестипенсовик окажется половиной кроны.

Тащиться на малой скорости обратно в Пастон-Отвил и знать, что к расшифровке письма удастся приступить лишь после возвращения в клуб, было сущей мукой. Сама по себе книга воодушевления не внушала. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем Ривз снова очутился в клубе и узнал, что Гордон еще не вернулся. Тем лучше, значит, он сможет поработать над роковым посланием в одиночестве. В случайное совпадение ему не верилось – впрочем, как и в успех этой затеи. Книга такой толщины, убеждал он себя, вполне может оказаться выбранной для чтения в поезде. Бразерхуд мог условиться, чтобы послание ему зашифровали по книге, которую он постоянно носил с собой. Возможно, она была при нем в поезде, но ни у трупа, ни рядом с железной дорогой ее не нашли; убийца мог просто не подумать о том, чтобы избавиться от нее. Значит, книга обязана быть той самой.

Но разобрав послание, Ривз в этом усомнился. Оно гласило: «Держаться и оно мысли с это я высочайший и до».

– Черт, – процедил Мордент Ривз.

Глава 6. Перемещения мистера Давенанта

Гордон считал, что его положение благоприятствует расспросам о местопребывании загадочного мистера Давенанта. Самого Гордона в Пастон-Уайтчерче почти никто не знал, поскольку в клубе он пробыл всего месяц, а на прогулках не заходил дальше линкса. С другой стороны, из клубных сплетен он извлек немало сведений о привычках мистера Давенанта. Хэтчерис не принадлежал к числу оштукатуренных монументов под красной черепицей, которыми современный архитектор усовершенствовал пейзаж по соседству с линксом, – это был солидный коттедж, где в лучшие времена проживал местный рыбак из парка в Пастон-Отвиле, присматривавший за всеми водоемами в поместье. Теперь же коттедж постоянно занимал угрюмый джентльмен по фамилии Салливан, который ухаживал за газоном в гольф-клубе, выращивал на продажу фрукты и овощи, а время от времени (иначе говоря, на выходных) соседствовал с превосходным игроком и загадочной личностью – мистером Давенантом. С юридической точки зрения коттедж был собственностью Давенанта, а Салливан – ее сторожем, в действительности же положение вещей гораздо точнее можно было описать следующим образом: Салливан снимал коттедж у Давенанта, а Давенант каждые выходные гостил у собственного жильца.

Значит, и к мистеру Салливану следовало обратиться, представившись членом клуба; в итоге выбирать маску или предлог Гордону было почти не из чего. Он решил, что наиболее выгодным окажется полный блеф. Поэтому, едва Салливан открыл дверь на звонок, Гордон начал:

– Мистер Давенант не оставлял никаких сообщений для меня сегодня утром, перед уходом?

– А что такое?

– Вчера я встретился с мистером Давенантом на станции и пытался условиться с ним насчет игры в следующее воскресенье, а он пообещал оставить мне записку в клубе. Но там я ее не нашел, вот и подумал, что он, возможно, оставил ее здесь. Вам он ничего об этом не говорил?

– Не говорил. Мистера Давенанта я в глаза не видел с самого утра понедельника.

– Но вчера ведь он был здесь?

– Не был.

– Удивительно, я же встретил его на станции, и, насколько я понял, он направлялся сюда. А он не мог, случайно, остаться в клубе?

– Мог.

– Ну что ж, простите за беспокойство. Всего доброго.

У Гордона создалось отчетливое впечатление, что Салливан подошел к двери не ответить на звонок, услышать который он бы попросту не успел, а потому, что куда-то направлялся. В конце дорожки, ведущей к Хэтчерис, высилась густая живая изгородь; с прискорбием сообщаю, что за ней и спрятался Гордон. Человеком он был самым заурядным и незлобивым, но и на нем начинал сказываться пыл охоты. Уже через полторы минуты Салливан вышел из коттеджа, держа в руках небольшую сумку, и направился по тропе, ведущей к полю для гольфа. Какое-то время наблюдатель размышлял, не последовать ли украдкой за ним, потом решил, что это было бы глупо. Если Салливан направится к полю, на открытой местности преследование невозможно не заметить, и кроме того, на линксе наверняка полно знакомых, которые могут остановить и задержать его. Внезапно Гордон отважился на еще более героический поступок. В коттедже больше никто не жил – так почему бы не проникнуть туда, пока Салливан отсутствует, и не поискать косвенные свидетельства, чтобы узнать, побывал Давенант здесь все-таки или нет?

Как правило, вломиться в дом непросто, даже если это ваш собственный дом, досконально известный вам. А вломиться в незнакомый дом, не зная даже наверняка, есть ли в нем собака, – поступок, требующий недюжинной отваги. Дверь была заперта, окна на нижнем этаже – закрыты и заперты на задвижки. Единственный шанс сулила крыша небольшой пристройки к дому: взобравшись на нее, можно было влезть в открытое окно второго этажа – окно ванной, судя по огромной губке, которая сушилась на подоконнике. Благодаря обуви на резиновой подошве Гордон взобрался на крышу пристройки довольно легко. Окно оказалось более серьезной задачей – мало того что узкое, так еще и заставленное изнутри рядами бутылочек и флакончиков. В такое окно легко просунуть голову и плечи, но в этом случае дальше придется пикировать на пол носом вниз. В то же время лезть ногами вперед означает вероятность ненароком что-нибудь разбить. Очень осторожно Гордон убрал все в пределах досягаемости хрупкие предметы и с величайшим трудом протиснулся в окно ногами вперед. Но несмотря на все предосторожности, был момент, когда ему уже казалось, что он неизбежно сломает себе хребет, не успев пролезть в окно даже наполовину. Наконец благополучно опустившись на пол, он поспешно отправился на осмотр безмолвного коттеджа.

Его интересовала только та часть дома, которую занимал Давенант, – ванная, спальня, маленькая столовая и кабинет. Все они носили следы недавнего присутствия хозяина, но можно ли было судить по ним о чем-либо? Так или иначе, возвращения Давенанта в будний день не ожидалось, а Салливан, по мнению Гордона, не принадлежал к числу людей, склонных наводить порядок по понедельникам, если для этого сгодится и пятница. И действительно, постель была заправлена, но из камина в кабинете не убраны окурки; стол в столовой чист, но газета за понедельник все еще валялась на стуле так, как ее бросили впопыхах. В целом все в доме указывало на понедельник как день отъезда: на отрывном календаре красовался листок с понедельником, а не вторником, принесенное в понедельник вечером письмо еще ждало в прихожей, корзина для грязного белья пустовала. Благодаря опыту, приобретенному в Бинвере, Гордон почувствовал себя таким авторитетом по части стирки, что исследовал и принесенное из прачечной белье, и прилагавшийся к нему список. И тут обнаружился любопытный факт: в списке значились два воротничка, два носовых платка и пара носков как возвращенные бинверским заведением, однако в действительности ничто из перечисленного так и не было обнаружено.

– Бинверу есть чем гордиться, – пробормотал Гордон себе под нос, – по крайней мере, так кажется…

Продолжая осмотр, он вновь заглянул в ванную: губка действительно была там, словно настаивая на том, что Давенанту принадлежат два комплекта того, что в магазинах именуют туалетными принадлежностями, но в таком случае где же бритва, мыло для бритья, зубная щетка? Значит, Давенант все-таки забрал их с собой, вместо того чтобы оставить «воскресный» набор в коттедже. Но… Боже милостивый! Еще любопытнее: в ванной не обнаружилось мыла, хотя следы его наличия еще виднелись. Но кто, проведя выходные за городом, увозит мыло с собой? Не было и полотенца для лица, однако о нем недвусмысленно упоминал список из прачечной. Нет, с отъездом Давенанта определенно было что-то не так.

И еще один любопытный факт: по всем признакам, Давенант курил, однако в кабинете не нашлось ни единой сигареты, ни трубки, ни унции табаку. Разумеется, Салливан мог настолько любить порядок, что убрал их куда-нибудь, или оказался настолько бесчестным, что попросту присвоил. Однако у Гордона сложилось впечатление, что Давенант собирался так, словно покидал временное обиталище надолго, а не так, словно в очередной раз уезжал из коттеджа, где жил с субботы до утра понедельника. Он как будто даже направлялся за границу, иначе зачем ему понадобилось забирать с собой мыло? Следующая любопытная деталь обнаружилась в кабинете. На письменном столе в нем стояла большая, украшенная орнаментом рамка для фотографии, однако снимка в ней не было, а задняя панель рамки снята, словно фотографию совсем недавно и поспешно вынули. Если косвенные улики хоть что-нибудь да значили, из них следовало, что Давенант покинул этот дом в последний раз, по-видимому, в понедельник, покинул так, как уходит человек, не рассчитывающий в ближайшее время вернуться и потому забравший с собой все самое необходимое.

Осмотр продолжался до тех пор, пока Гордон, случайно выглянув в переднее окно, не заметил с тревогой, что Салливан уже возвращается со стороны переулка. Терять времени не следовало; Гордон поспешно сбежал вниз и выскочил в переднюю дверь. Доверяться лабиринтам сада за домом означало бы идти на серьезный риск, поэтому он предпочел устремиться к живой изгороди. Но прежде чем он достиг ее, Салливан вывернул из-за поворота садовой дорожки и столкнулся с Гордоном нос к носу.

– Прошу прощения, – заговорил Гордон, на которого снизошло вдохновение, – не могли бы вы назвать мне адрес мистера Давенанта? Мне необходимо написать ему, а этот адрес – единственный, который известен в клубе.

– Мистер Давенант не оставил адреса, – ответил Салливан, и Гордон, несмотря на все старания, так и не смог понять, почудилась ему подозрительность в голосе собеседника или нет. Тем не менее неловкость была сглажена, и Гордон, мысленно поздравляя себя с удачей, направился к клубу.

По приходе он разыскал Ривза, уединившегося с Мерриэттом и Кармайклом, которым он во всех подробностях живописал свои приключения.

– Надеюсь, вы не сочтете это разглашением тайны, – добавил он, – но последнее разочарование, которое меня постигло, вызвало ощущение, что мы скорее всего на ложном пути и что нам двоим бесполезно проверять и поправлять друг друга. Это все равно что править гранки книги – для этого надо пригласить постороннее лицо. Вот я и подумал: поскольку Мерриэтт и Кармайкл были с нами с самого начала, лучше всего будет посвятить их в детали нашего расследования и действовать вчетвером.

– С удовольствием, – отозвался Гордон. – Мне удалось кое-что узнать, но не могу сказать, что я заметно продвинулся вперед.

– Вы спросили, был ли Давенант в коттедже вчера?

– Да, я расспросил Салливана, и он ответил «нет».

– Этого не может быть, – вмешался Кармайкл.

– Почему это? – с легким раздражением спросил Гордон.

– Я уверен, что Салливан не говорил «нет». Неужели вы никогда не замечали, что даже на простой и понятный вопрос ирландец не в состоянии ответить «да» или «нет»? Если спросить, перестал ли дождь, он ответит ни «да», ни «нет», а «перестал» или «не перестал». Объясняется это предельно просто: в ирландском языке нет ни того, ни другого слова, как и в латинском. А это, в свою очередь, проливает свет на очень важную особенность ирландского характера…

– А вот на это лучше ступайте проливать свет к уткам своей бабушки, – перебил Ривз. – Я же хочу узнать, чем кончилась беседа. Как думаете, Салливан сказал правду?

– Он держался так, что я ему не поверил. Поэтому дождался, когда он уйдет, дерзнул войти в дом и осмотреться, – и Гордон подробно описал, чем занимался тем вечером.

– Ей-богу, это вы погорячились, – заметил Мерриэтт. – Вас следовало бы сдать в полицию, Гордон.

– Так вы говорите, – перебил Ривз, – что вряд ли он побывал дома вчера, то есть во вторник, потому что не забрал письмо. Значит, он уехал в понедельник, взяв с собой все, что обычно берет мужчина, которому предстоит провести следующую ночь в другом доме, также захватил мыло с полотенцем, которые, как правило, в багаже с собой не возят?

– Других объяснений я не нахожу, – подтвердил Гордон. – И эта фотография – конечно, может, виной всему случайность, но я почему-то убежден, что он прихватил ее с собой в последний момент.

– И это чрезвычайно важная деталь, – добавил Ривз, – поскольку она явно означает, что в понедельник, когда Бразерхуд был еще жив, Давенант рассчитывал на некоторое время покинуть дом и при этом не вернуться туда, где он обычно живет, потому что там у него наверняка есть запас воротничков и прочего. Вместе с тем он собирался отсутствовать довольно долго, иначе не удосужился бы забрать с собой фотографию. Как выглядела рамка?

– Довольно современно; фамилии изготовителя на ней не было.

– Боюсь, все это означает, что убийство наверняка было обдумано заранее, – вставил Мерриэтт. – Как бы немилосердно это ни звучало, Давенанта я всегда недолюбливал. Не могу назвать себя человеком крайне ограниченных религиозных взглядов, вдобавок я знаком с католиками, с которыми довольно легко поладить. Но у Давенанта поистине буйный нрав, и об этом не следует забывать.

– Его буйный нрав имел бы больше значения, – возразил Гордон, – если бы убийство не было обдуманным заранее.

– Это еще не все, – настаивал на своем Мерриэтт. – Мне всегда виделось в нем что-то зловещее; у него случались припадки меланхолии, он придирался к окружающим и политикам, которых не любил, так что становилось даже страшно. Не может быть, чтобы такое впечатление сложилось только у меня.

– А как выглядел Давенант? – вдруг спросил Кармайкл.

– Боже мой, – отозвался Ривз, – кому об этом помнить, как не вам! Вы же наверняка встречались с ним в клубе каждые выходные, к тому же он довольно известная особа.

– О да, – подтвердил Кармайкл и пояснил: – Я-то знаю, как он выглядел. И спрашиваю, только чтобы узнать, помните ли вы. Если бы вас вызвали на свидетельскую трибуну, как бы вы ответили на вопрос о внешности Давенанта?

– Ну, полагаю, – растерянно начал Ривз, – можно с уверенностью сказать об очень темном оттенке. Я имею в виду, оттенке волос, вдобавок они густые, и по сравнению с ними его лицо ничем не примечательно. Обычно я обращаю внимание на глаза человека, но о глазах Давенанта ничего не могу сказать, поскольку он всегда носил очки в массивной роговой оправе. И конечно, играет он чертовски хорошо. Если это он убил Бразерхуда, в чем, кажется, уверен Мерриэтт, могу сказать вам, какой именно мотив этого убийства я никак не могу принять: игре Бразерхуда он ни в коем случае не завидовал. Бедолага Бразерхуд играл настолько же паршиво, насколько сам Давенант – превосходно.

– Что меня поражает, – заговорил Кармайкл, – так это то, что, несмотря на все рассуждения, вы так и не приблизились к очевидному факту, относящемуся к этой загадке. Я имею в виду основополагающий факт, который следовало принять во внимание еще до того, как расследовать все прочие обстоятельства. Вы просто не заметили этот факт, хотя он находится у вас под носом. И это чрезвычайно любопытно – то, как можно изучать всю совокупность фактов девяносто девять раз, а всю их суть уловить лишь на сотый. Феномен внимания…

– Довольно! – прервал его Гордон. – Какой факт мы не заметили?

– А-а, это, – беспечно отозвался Кармайкл. – Да просто-напросто что Бразерхуд – это Давенант, а Давенант – это Бразерхуд.

Глава 7. Дело в изложении Кармайкла

– Боже милостивый, – выговорил Ривз, едва оправившись от первого потрясения. – Расскажите об этом подробнее. Как вы узнали?

Кармайкл сложил руки, соединив кончики пальцев, и расцвел улыбкой, наконец завладев вниманием аудитории.

– Итак, признайтесь: все, чем вам запомнился Давенант, – это волосы и очки. То есть его маскировка. Разумеется, он носил парик. С самого начала и до конца он был фальшивкой.

– Во всем, кроме гольфа, – уточнил Гордон.

– Да, играл он по-настоящему – в отличие от Бразерхуда. Неужели вы не видите, что эти два персонажа дополняют друг друга, подозрительно точно дополняют? Бразерхуд проводит здесь всю неделю, но никогда не появляется по выходным; Давенанта видят лишь с субботы до понедельника. Давенант католик, словно для того, чтобы разительно отличаться от атеиста Бразерхуда. Давенант хорошо играет в гольф, поэтому Бразерхуду, чтобы отличаться от него, приходилось играть еле-еле, и по-моему, в этом заключается главная загадка этого дела. Насколько железным должно быть самообладание превосходного игрока, чтобы всю неделю он демонстрировал паршивую игру, лишь бы никто не заподозрил, кто он такой, – ума не приложу. Тем не менее подобные случаи известны; возьмем, к примеру, старого лорда Мерсингема…

– Вы хотите сказать, – потрясенно выговорил Гордон, – что Бразерхуд мазал при каждом драйве нарочно?

– Именно. А вы разве не помните тот день – позвольте, когда же? Кажется, в прошлом феврале, – когда Бразерхуд сыграл на пятьдесят фунтов и прошел партию за восемьдесят девять ударов? Разумеется, даже в гольфе возможно чистейшее везение. Помню, я сам…

– Так, – вмешался Гордон, – думаю, комитет должен что-то предпринять. Вот черт, я же был его партнером в игре двое на двое.

– De mortuis…[13] – напомнил Ривз. – И все-таки я, к сожалению, не понимаю, зачем это ему понадобилось. Ведь это продолжалось годами!

– М-да, никто из нас не в курсе, чем занимается Бразерхуд, но, судя по тому, что люди говорят о банкротстве, это был весьма сомнительный бизнес. Бухгалтерию он содержал в порядке, но если среди нас и есть человек, способный после банкротства дать деру (кажется, это так называется) вместе с тем, что в таких обстоятельствах именуют «награбленным», – так это Бразерхуд. Он годами предвидел вероятность такой ситуации и делал очень тщательные и незаметные приготовления к ней. В подобных случаях важно иметь alter ego. Второпях alter ego не создашь. Бразерхуд это понимал и потому над своим alter ego трудился годами.

– Прямо у нас под носом! – протестующе воскликнул Ривз.

– В том-то и заключалась хитрость, – продолжил Кармайкл. – Если бы некий мистер Бразерхуд жил в Пастон-Отвиле, а мистер Давенант каждые выходные проводил в Брайтоне, это никого не обмануло бы; это давно устаревшая уловка – держать два дома в разных местах. Гениальность выдумки Бразерхуда в том, что от одного его обиталища до другого можно докинуть камнем. Никто из присутствующих не смог бы сказать, что когда-либо видел Бразерхуда и Давенанта вдвоем, это само собой разумеется. Однако эти две персоны реально существовали в одном и том же мире, и найдется тьма свидетелей, способных подтвердить, что видели и ту, и другую. И когда существование Бразерхуда внезапно прекратилось, никому и в голову не пришло разыскивать его в соседнем доме.

– Боже милостивый, какой же я осел! – воскликнул Мордент Ривз.

– Такому человеку особенно полезен отдельный банковский счет, – продолжил Кармайкл. – Если бы мы могли выяснить, услугами какого банка пользовался Давенант, мы, несомненно, обнаружили бы на счету солидную сумму. Но конечно, в местный банк он не обращался.

– Почему? – спросил Гордон.

– Потому что это могло понадобиться Бразерхуду, а оставлять свою поддельную подпись весьма небезопасно. Поэтому Давенант пользовался услугами лондонского банка. Кстати, вот еще довод: вы заметили, что Давенант всегда печатал на машинке? Он не хотел рисковать, меняя почерк.

– Элементарно, мой дорогой Ватсон, – пробормотал Гордон себе под нос.

– И конечно, он заранее знал, когда ожидается крах; все было тщательно спланировано заранее. Он даже имел наглость забронировать место в спальном вагоне до Глазго.

– А вот тут возникает загвоздка, – вмешался Ривз. – Потому что он забронировал место на имя Бразерхуда, а не Давенанта. Как мы установили, Бразерхуд исчез не далее как вчера, а Давенант обрел постоянство. Так почему же он не забронировал место в спальном вагоне на имя Давенанта?

– Сколько еще раз мне повторить вам, мой дорогой Ривз, что мы имеем дело с гением? Если бы в такой момент место в спальном вагоне забронировал Давенант, это привлекло бы к нему внимание. Но бронирование места на имя Бразерхуда только усилило впечатление, что именно Бразерхуд исчез. Если так и обстояло дело, лично я считаю подобный план более дерзким. Я убежден, что Давенант намеревался уехать, по крайней мере, на время, притом именно этим поездом. В обычном вагоне первого класса он достиг бы места пересадки в Кру. Затем в Уигане… Господи помилуй!

– Что такое? – спросил Гордон.

– Я обнаружил, что непостижимым образом не могу припомнить, останавливается ли в Уигане поезд, отправляющийся в 7.30 с Юстонского вокзала. А в интересах разговора это не помешало бы знать.

В Уигане неизвестный пассажир – само собой, Давенант – спросит проводника, нет ли в спальном вагоне свободного места. А пассажир, место которого неизбежно останется свободным, – Бразерхуд. И единственный человек в мире, в котором никто не заподозрил бы Бразерхуда, совершенно случайно займет место последнего.

– Удивительно! – воскликнул Мерриэтт.

– Но конечно, все это лишь домыслы. А теперь переходим к обстоятельствам, о которых мы можем поговорить подробнее, – к планам, согласно которым Бразерхуд-Давенант осуществлял свою метаморфозу. Насколько я понимаю, она далась ему непросто: Бразерхуд и Давенант, что довольно естественно, не знали друг друга. Если бы Давенант выходил из лондонского офиса Бразерхуда, это навлекло бы подозрения, – значит, подмена ни в коем случае не должна была происходить в Лондоне. Если бы Давенанта вдруг заметили выходящим из бунгало Бразерхуда, он вновь попал бы под подозрение; следовательно, подмена не должна была происходить в Пастон-Уайтчерче. Должно быть, она совершалась в пути между двумя конечными пунктами. Вот почему Бразерхуд-Давенант носит ничем не примечательную одежду – носки, по которым после инцидента его невозможно опознать; носовой платок, который он берет с собой, оказался у него по ошибке, а вообще принадлежит другому человеку. У него при себе даже двое часов, для каждого персонажа свои. Таким образом, как видите, он может быть и Бразерхудом, и Давенантом по собственному желанию, достаточно только нацепить парик и очки.

Но действовал он отнюдь не грубо – не превращался разом из Бразерхуда в Давенанта в какой-то момент поездки. Он чередовал две своих роли всю дорогу – меня, кстати, всегда занимало происхождение любопытной фразы «всю дорогу»; здесь я, как вы понимаете, употребил его в сугубо буквальном смысле. Давенант вышел в Пастон-Отвиле – носильщик на станции видел его. Но как нам теперь известно, поездом в 4.50 из Пастон-Отвила ехал не кто иной, как Бразерхуд. Однако в Пастон-Уайтчерче он вышел как Давенант.

– Как вы узнали? – спросил Ривз.

– По билету, конечно. У Бразерхуда, естественно, имелся сезонный проездной, поскольку он ездил туда-сюда ежедневно. Следовательно, в Пастон-Уайтчерче Бразерхуд предъявил бы сезонный билет. Обычный билет в один конец требовался Давенанту. Цель всех этих действий – одновременно создать впечатление, что тем днем в Пастон-Уайтчерч вернулись и Бразерхуд, и Давенант, причем одним и тем же поездом. В этом плане был лишь один изъян, который вряд ли удалось бы предвидеть. Если бы вышло так, что Бразерхуда по дороге убили, это выглядело бы, словно его убил Давенант. А его, к сожалению, действительно убили.

– Значит, вы не считаете эту смерть самоубийством? – спросил Мерриэтт тоном, в котором сквозил подвох.

– Если это и было убийство, то оно явилось результатом минутного помешательства, почти до невероятности внезапного в своем возникновении. Самоубийство в этот план определенно не входило. Такая уловка, как инсценировка самоубийства, вполне возможна; она могла бы стать единственным способом избавиться от нежелательного существования Бразерхуда. Но задумаемся о том, что это означает. А означает это необходимость разыскать подмену, в точности похожую на Бразерхуда – предвидеть, что лицо окажется обезображенным до неузнаваемости, невозможно, – застать этого человека врасплох и убить его. В конечном итоге Давенант стал бы подозреваемым в убийстве. Более сложный и неудобный план трудно себе представить.

– Так вы имеете в виду, – отозвался Мерриэтт, – что нам надо искать убийцу, которого мы совсем не знаем?

– Этого я не говорил, – возразил Кармайкл, и на его лице возникло странное выражение. – Я имел в виду, что мы должны искать убийцу среди тех, кого мы до сих пор не заподозрили. Если Давенант убил Бразерхуда, это определенно было самоубийство, ибо Давенант и был Бразерхудом. Но по-моему, это невозможно. Все указывает на то, что предполагалось осуществить тщательно продуманный план, которому воспрепятствовал совершенно непредвиденный контрплан.

– Но послушайте, – заговорил Ривз, – значит, если бы изначальный план увенчался успехом, он собирался вернуться сюда и жить дальше под именем Давенанта?

– Напрасно вы считаете, что мне известно все; я ориентируюсь лишь по некоторым признакам. Но должен заметить, что он действительно вернулся бы сюда как Давенант, возможно, недели через три, и прочно поселился бы в Хэтчерис, а может даже – он ведь был незаурядным человеком, – купил бы бунгало Бразерхуда. Видите ли, ему нравились здешние места, нравилось общество, не нравилось лишь одно: скверно играть в гольф, а необходимость в этом отпала бы, как только он решил бы остаться Давенантом. Парик – неудобство, но, с другой стороны, и лысина тоже. А искать мистера Бразерхуда, последняя известная подробность из жизни которого – отъезд в Глазго, лишь в последнюю очередь стали бы в Пастон-Уайтчерче, где мистер Бразерхуд жил ранее.

– Видимо, я безнадежно туп, – признался Гордон, – как я сказал вчера, один из прирожденных Ватсонов. А как же быть с теми нелепыми, хоть и мелкими, свидетельствами, которые я обнаружил в Хэтчерис час назад? Они подкрепляют вашу теорию или не имеют к ней никакого отношения?

– Все идет так, как и было задумано, – объяснил Кармайкл, – но по причине, разительно отличающейся от всех, какие вы только можете вообразить. Следует учесть, что, оказывается, по-настоящему трудно изменить не такие важные вещи, как наши нравственные, религиозные или политические взгляды, а наши самые обычные, повседневные житейские привычки. Пусть Бразерхуд атеист, а Давенант – католик; Бразерхуд – воинствующий радикал, а Давенант – убежденный тори. Но у каждого мужчины есть свои предпочтения в выборе бритв, мыла для бритья и зубного порошка, и если подойти к делу с этой стороны, то мы обнаружим следующее: если Давенант пользовался мылом А, то же самое делал и Бразерхуд, а если Бразерхуд чистил зубы порошком В, то и Давенант поступал так же. Вот где кроется истинная опасность разоблачения. Существовал риск, что кто-нибудь – допустим, назойливый старый профессор – случайно узнает тайну и приступит к расследованию. Значит, надо избавиться от мелких следов и улик. И от них избавились: Давенант предусмотрительно увез их с собой. Как и фотографию – копия которой, подозреваю, хранилась в доме Бразерхуда: дело в том, что ни Бразерхуд, ни Давенант жить без нее не могли.

– А как же воротнички и носки? Ведь никто не предан одной конкретной марке воротничков настолько, чтобы…

– А это для отвода глаз. Давенант делал вид, будто бы укладывает вещи перед отъездом, поэтому ему пришлось взять с собой и одежду, а не только принадлежности для бритья.

– Но как же быть с полотенцем и мылом? Уж они-то совсем необязательны для полноты иллюзии!

– Нет, их роль гораздо важнее. У Давенанта – неужели не помните? – брови гораздо темнее, чем у Бразерхуда. Это впечатление достигается очень просто с помощью краски. Но ее надо чем-то смыть, а в поездах, идущих с малой скоростью, проходных коридоров нет.

– Да, но послушайте, – продолжал возражать Ривз, – зачем ему понадобилось брать все эти вещи с собой в понедельник? Ведь исчезнуть он должен был во вторник, или, скорее, в среду: место в спальном вагоне было забронировано на среду.

– Не думаю, что он собирался провести ночь вторника в Хэтчерис. Он уже перебрался в другое место – полагаю, в Лондон, – а в Пастон-Уайтчерч якобы за оставленными вещами приезжал на самом деле для того, чтобы продемонстрировать нам: он не Бразерхуд, а другой человек.

– В таком случае еще один момент, – произнес Мерриэтт. – Сожалею, но это нечто вроде профессионального возражения. Возможно ли, чтобы человек, который на самом деле придерживается атеистических взглядов, удосужился каждое воскресенье ходить к мессе в Пастон-Бридж? Видите ли, Давенант был пунктуален в этих посещениях. Или же, если исходить из предположения, что на самом деле он католик, мог ли он заставить себя проповедовать атеистические учения на деревенской площади?

Кармайкл поморщился.

– Увы, Мерриэтт, вы чересчур доверчивы. Неужели вы не поняли, что он был католиком и трудился на благо своей церкви, настраивая жителей деревни против вас и ваших учений? Неужели не ясно: если бы ему удалось сделать из ваших прихожан атеистов, тогда священнику из Пастон-Бридж было бы легче обратить их в католичество?

– По сути дела, – заметил Гордон, – отсюда следует вот что: нам надо искать преступника. Что толку искать Давенанта?

– В этом случае вы погнались бы за призраком, – ответил Кармайкл.

Глава 8. Коронерское расследование и новая улика

Коронерское расследование было проведено на следующий день (то есть днем в четверг) в школе Пастон-Уайтчерча. Сидя в ожидании, когда придет его черед давать показания, Ривз обнаружил, что в нем, как обычно бывает в такие моменты, почти всецело преобладают неуместные чувственные ощущения. В классной комнате присутствовал своеобразный запах, по непонятной причине неизменно напоминающий про мел и чернила. Снаружи в открытые окна врывались пыхтение и ворчание автомобилей и мотоциклов. По стенам были развешаны неизбежные изображения животных, похожие на эмблемы чуждых тотемистических культов. Картинка напротив Ривза была очень крупно подписана: «СВИНЬЯ – МЛЕКОПИТАЮЩЕЕ», как будто для того, чтобы развеять у юных школьников даже малейшие сомнения в том, что же такое на самом деле свинья. На партах красовались вырезанные и написанные чернилами имена; особенно интригующе выглядела подпись «Г. Прешес»[14] – откуда у жителей провинции такие имена? И почему в лондонском телефонном справочнике их встречается так мало? У Кармайкла наверняка есть теория на этот счет…

Вот такие мысли вяло шевелились у Ривза в голове как раз в те минуты, когда он считал своим долгом принять важные решения. Что сказать, когда его вызовут давать показания? Намекнуть ли на то, что он подозревает нечестную игру, или пусть лучше полицейские дойдут до этого своим умом, без посторонней помощи? А если все-таки высказать свои подозрения, стоит ли упоминать про мяч для гольфа, найденный на насыпи? А если его спросят, как он провел время между моментом обнаружения трупа и приездом полиции? Ривз жалел, что не успел обсудить эти вопросы заранее с Гордоном – или это был бы заговор с целью помешать правосудию? Так или иначе, он с нетерпением ждал, когда закончатся предварительные действия по делу.

Когда же Ривза наконец вызвали, он обнаружил, что никто и не собирается выяснять его мнение по каким-либо теоретическим вопросам, и действительно, ему ни разу не представилось возможности хотя бы словом упомянуть о впечатлении, которое оставило у него рассматриваемое дело. Ривза спросили лишь о том, когда именно он нашел труп (этот вопрос порядком озадачил его) и в какой позе этот труп лежал. Вместо того чтобы раскритиковать за уничтожение улик в процессе переноски трупа, Ривза поблагодарили за то, что труп был убран с прежнего места. В целом судебные процедуры поразили его странной непродуманностью в том, что касалось раскрытия тайны. Скорее казалось, что общество производит некий торжественный акт очищения над останками покойного. Наконец Ривз сел на место, чувствуя себя (в том числе и благодаря атмосфере) в точности так, словно он вернулся в школу, был вызван провести синтаксический разбор, но не отрывка, который специально вызубрил, а соседнего, и справился с этой задачей лучше, чем мог рассчитывать. Это ощущение усилилось, когда поднялся Мерриэтт: тот по-прежнему изводился, опасаясь вердикта «самоубийство», и отвечал на вопросы, которые ему задавали, путано и наобум, совсем как школьник, пренебрегший соблюдением такой условности, как выполнение домашних заданий.

Безусловно, героиней дня стала миссис Брэмстон. Коронер оказался не готов к встрече с ней, а она, воспользовавшись тем, что он застигнут врасплох, обрушила на него поток беспорядочных сведений, о которых он не спрашивал и слышать которые не желал. Затем пришла очередь незнакомых людей – из лондонской конторы Бразерхуда, из страховой компании, представителей кредиторов, а также представителей железнодорожной компании, подолгу распространявшихся о том, что по чистой случайности вывалиться из поездов их компании невозможно. В сущности, никому из них, по-видимому, не было ровным счетом никакого дела как до обезображенного храма человеческой души, лежащего в соседней комнате, так и до того, взывает оно к небесам об отмщении или нет. Значение имели лишь два момента: будет ли платить страховая компания и причитается ли компенсация с железнодорожной компании. Как выяснилось, у Бразерхуда не было в этом мире ни родных, ни друзей, поэтому, пожалуй, не удивительно, что его смерть сочли самоубийством. Однако и Мерриэтта избавили от сомнений и опасений: в последнее время в конторе замечали, что Бразерхуда что-то беспокоит, он жаловался на головные боли и даже как-то раз прикрикнул на лифтера: «Да отойдите же с дороги, черт бы вас побрал». Он покончил с собой явно по причине душевной болезни, поэтому ничто не мешало Мерриэтту организовать похороны.

На состоявшейся позднее встрече товарищей, желающих обсудить дело, Мерриэтт казался помолодевшим на пять лет. Странно, размышлял Ривз, как в некоторых натурах стремление порождает мысль. Не далее как вчера вечером Мерриэтт рвался исследовать свидетельства убийства, чтобы отделаться от навязчивой идеи самоубийства; теперь же, когда акт самоубийства был признан безоговорочно, он не проявлял желания это оспаривать.

– Это загадка, – твердил он, – и вряд ли мы когда-либо разгадаем ее. Если бы мы могли выследить Давенанта, нам было бы чем заняться далее. Но теперь, когда нам известно, что Давенант – вымышленный персонаж, к чему беспокоиться? У нас нет никаких улик, способных помочь нам в дальнейших действиях. Если, конечно, вы не хотите отправиться в полицию и рассказать там все, что вам известно.

Но на это Ривз не соглашался. С тех пор как он служил в военной разведке, а полиция проявляла очевидное безразличие к его предостерегающим письмам, Ривз ждал подходящего случая, чтобы доказать полицейским, как они ошибаются.

– Осталось одно или два обстоятельства, – указал он, – которым еще предстоит найти объяснения. А именно: зашифрованное послание, найденное в кармане Бразерхуда, и список на его обороте: всего четыре слова – и множество предположений. А также мяч для гольфа, который мы нашли на насыпи: вот эта настоящая улика у нас в кармане.

– Не бог весть какая улика, – возразил Гордон. – Оставьте этот мяч валяться где-нибудь, и каждый третий в этом клубе будет готов забрать его себе, как свою давно потерянную собственность.

По-видимому, Кармайклу было суждено и впредь ошеломлять их неожиданными заявлениями. В этот момент он вдруг заметил:

– Знаете, а ведь это не все улики, которыми мы располагаем. Еще одна вывалилась из кармана бедняги Бразерхуда, пока кедди переносили труп в сарай для инструментов. По крайней мере, кедди сами так сказали, но лично я полагаю, что юные негодники обшарили его карманы…

– Но с какой стати им это понадобилось? – спросил Ривз.

– Ну вы же знаете этих кедди – их развращает род занятий. Не то чтобы я свято верил в ценность учебы, однако чем больше мальчишки ходят в школу, тем меньше проказничают. А эти двое, по-моему, сами додумались порыться у покойного в карманах.

– И оставили там четыре шиллинга, – напомнил Гордон.

– Да, забрать деньги они побоялись: в их представлении кража денег прочно связана с тюрьмой. Но от кражи других вещей они не удержались; по-моему, они могли бы рассказать, почему кисет был пуст, а в портсигаре осталась всего одна сигарета – они слишком сообразительны, чтобы полностью опустошить и то, и другое. Знаете, ведь не так много времени прошло с тех пор, как в Корнуолле отказались от «берегового права»[15]. Помнится, я имел прелюбопытную беседу с одним человеком в гостинице «Логгер» в Фой…

– Вы собирались рассказать нам про улику, – мягко прервал Гордон.

– Ах да: один из кедди позднее обратился ко мне – тот, которого другой звал Имбирем. Странно, почему рыжим мальчишкам достается такое прозвище? Ведь, если вдуматься, имбирь имеет зеленовато-желтый оттенок… так о чем я? Да, он принес мне снимок, сказав, что тот выпал из кармана покойного, пока они несли труп. Но видите ли, это практически невозможно, так как мужчины носят снимки в нагрудных карманах, а содержимое нагрудного кармана может выпасть лишь в том случае, если перевернуть мужчину вверх ногами и потрясти. Видимо, Имбирь побоялся скрыть то, что посчитал уликой, – он сам так назвал ее, – но и нести ее в полицию не хотел, поэтому отдал мне.

– И что же вы?

– Она здесь, у меня в кармане, – заметьте, в нагрудном. Сказать по правде, я немного рассеян, поэтому вспомнил про фотографию только на коронерском расследовании и решил, что уже слишком поздно упоминать о ней при всех.

– Кармайкл, – с предельной серьезностью произнес Гордон, – если вы не выложите этот снимок сейчас же, полагаю, придется перевернуть вас вверх ногами и потрясти.

– Конечно, конечно. – Кармайкл сунул руку в карман и со всяческими предосторожностями извлек из пухлой записной книжки предмет, вызвавший нетерпение слушателей. Это был погрудный портрет молодой женщины с тонкими и, наверное, в жизни красивыми чертами лица. Фотоаппарат не лжет, но фотоаппарату местного фотографа обычно бывает непросто говорить одну лишь правду, а снимок был сделан мистером Кэмпбеллом, студия которого располагалась не далее чем в Бинвере. Между тем женщина была запечатлена на снимке отнюдь не в первом цвете юности, а прическа (как и видимая часть платья) указывала, что фотографию сделали примерно десять лет назад. Ни инициалов, ни других надписей на снимке не обнаружилось.

– Ну что ж, – заговорил Ривз, пока находку передавали из рук в руки, – это еще не значит, что мы хоть сколько-нибудь продвинулись вперед. Но мы, кажется, узнали о той стороне жизни Бразерхуда, о которой на коронерском расследовании ни словом не упомянули.

Гордон пожал плечами.

– Только представьте себе: некто внезапно отдал концы, а люди собрались и роются в его прошлом, судят о нем по старым фотографиям и памятным вещицам, спрятанным в дальних углах ящиков комода! Нет, надо уничтожать их, определенно надо уничтожать их все до единой.

Но Ривзу была чужда сентиментальность; он походил на ищейку, ведущую носом по следу.

– Посмотрим… – задумчиво произнес он. – Что-то я не припомню фамилии нынешнего бинверского фотографа.

– Вы найдете ее, – подсказал Кармайкл, – у себя над головой.

Смысл его слов дошел до Ривза не сразу.

– Да, точно – Кэмпбелл, – спохватился он. – Итак, если кто-нибудь из нас отправится в Бинвер, объяснит, что нашел этот снимок, и спросит, не будет ли мистер Кэмпбелл так любезен сообщить нам адрес, по которому этот снимок был отправлен, чтобы мы могли вернуть его, уловка должна сработать. У фотографов есть своя профессиональная этика, но в нашем случае я не вижу оснований для отказа.

– Я не прочь съездить туда, – отозвался Мерриэтт. – Вообще-то мне как раз туда и надо, встретиться с одним человеком по делу.

– Боже упаси меня, – заметил Ривз, – от каких бы то ни было дел с жителями Бинвера!

– С этим человеком вам все равно рано или поздно придется иметь дело.

– Почему это? Кто он такой?

– Гробовщик, – ответил Мерриэтт.

– Гробовщики, – подхватил Кармайкл, – ужасно оклеветаны в литературе. Их вечно изображают исполняющими свои обязанности мрачно или с подчеркнутым цинизмом. На самом же деле я слышал, что нет более внимательных или деликатных людей.

– Я вернусь минут через сорок пять, – пообещал Мерриэтт, бережно убирая снимок. – Кармайкл, надеюсь, в мое отсутствие вы не предоставите никаких новых улик.

Когда Мерриэтт ушел, а Кармайкл решил прогуляться до бильярдной, Ривз остался ерзать в нетерпении и обсуждать возможное значение недавней находки.

– Странно, – начал он, – как можно годами вести двойную жизнь в клубе, подобном нашему, и не иметь ни малейшего представления о том, кто находится с тобой рядом. Мы – целый мир в себе, и лицо постороннего человека ничего нам не говорит; скорее всего, даже имя не сказало бы. Но чего я сейчас не понимаю в этой фотографии, так это… насколько давно она была сделана, по-вашему?

– Увы, я не знаток дамских мод, но несомненно, снимок довоенный.

– Вот именно. А Бразерхуд появился здесь лишь в самом конце войны, по крайней мере, тогда он вступил в клуб – я выяснял у секретаря. Давенант же вступил в него еще позднее, год или два назад. Когда человек находит здесь дом, подразумевается, что он приехал исключительно ради гольфа. Но похоже, Бразерхуд, или его призрачный двойник Давенант, к тому времени уже успел познакомиться с обществом Бинвера – по крайней мере, настолько, чтобы обзавестись снимками местных красоток.

– Необязательно, – возразил Гордон. – Может, у нее просто не было более поздних фотографий и она подарила ему эту год или два назад.

– Верно. Однако женщины обычно не забывают обновлять запас своих портретов. И еще одно: по словам кедди, этот снимок лежал в кармане, но не могли же всегда держать его там… Боже милостивый, какой же я остолоп! Какого размера была рамка в коттедже Давенанта?

– Как раз такого. Размер, конечно, самый обычный, но мне думается, вероятнее всего, именно этот портрет Давенант прихватил с собой в спешке, покидая дом, и сунул в карман. При условии, разумеется, что Кармайкл прав.

– Да, в этом случае все ясно как день – по крайней мере, пока. Надеюсь, Мерриэтт потратит время не зря. Только подумайте, как медленно мы движемся по следу убийцы: мы уже дали ему целых два дня.

– Кстати, – сказал Гордон, – только сейчас вспомнил: четверг в Бинвере – сокращенный рабочий день.

Глава 9. Оживший снимок

– Итак? – нетерпеливо спросил Ривз, когда Мерриэтт, припозднившись, вошел в столовую. – Вы узнали?

– Да, я заходил к Кэмпбеллу…

– Но сегодня сокращенный рабочий день.

– Да, вот только… у Кэмпбелла почему-то было открыто. Он не затруднился узнать портрет или дать мне адрес. А когда я услышал имя этой дамы и ее адрес, я довольно много вспомнил о ней.

– Так кто же она?

– Мисс Рэндолл-Смит. Ее отец, старый каноник Рэндолл-Смит, долгое время служил священником в Бинвере – бесспорно, образованный старик, но довольно нудный. Он умер за несколько лет до войны, кажется, году в 1910-м, и оставил дочь практически без средств к существованию; тогда она покинула округу – это было перед самым моим приездом. В начале войны она вернулась, и, видимо, дела ее заметно поправились, потому что она поселилась в старом кирпичном доме с белыми наличниками, который стоит рядом с церковью и выглядит как дом священника, но на самом деле не является таковым. Она и теперь там живет; во время войны она вела большую общественную работу – собирала пожертвования и прочее, но лично я с ней не сталкивался. Кэмпбелл сказал, что она все еще хороша собой – кстати, самого Кэмпбелла молчаливым и сдержанным не назовешь. Он показал мне сравнительно недавно сделанную фотокарточку той же особы – этим портретом он чрезвычайно гордится – и выразил сожаление, что такая дама не замужем. Словом, мы имеем дело с общественной деятельницей и замечательной женщиной, судя по тому, что о ней говорят.

– Хм… – отозвался Ривз, – и Бразерхуд хранил ее портрет… точнее, Бразерхуд в образе Давенанта хранил этот портрет и забрал его с собой, собираясь на некоторое время покинуть эти места. Сдается мне, мисс Рэндолл-Смит могла бы кое-что поведать нам о нем.

– Боже милостивый! – воскликнул Мерриэтт. – Вы же не собираетесь и ей представляться репортером из «Дейли мейл»? Господи, да ведь одно дело – обмануть миссис Брэмстон…

– И совсем другое – обмануть мисс Рэндолл-Смит, потому что она леди? Увы, для меня это пустые сантименты.

– Я хотел сказать, если вы представитесь мисс Рэндолл-Смит репортером, она выставит вас за дверь.

– М-да. Вполне возможно. Но я могу и не говорить, что я из «Дейли мейл», а назваться репортером из «Каунти геральд», сказать, что мне поручили написать о Бразерхуде как об известной фигуре в здешних краях.

– Но чем вы объясните сам факт, что вы явились к ней? – возразил Кармайкл. – Не забывайте, что она может и не знать, кто такой Бразерхуд. Дело в том, что фотографию она подарила не Бразерхуду, а Давенанту. И неудивительно: окажись я в том же положении, я скорее добивался бы ее расположения как Давенант, а не как Бразерхуд.

– Я мог бы просто сказать, что обратился к ней как к одной из старейших жительниц наших мест.

– Деликатное вступление номер один, – подсказал Гордон. – Нет, Ривз, так не пойдет. Я не прочь вновь увидеть вас в образе репортера – по-моему, в нем есть нечто весьма привлекательное. Но не думаю, что даже в этом обличье вам удастся завоевать сердце зрелой женщины. Вам придется придумать другую уловку.

– Полагаю, вы хотели бы, чтобы я вломился к ней домой в ее отсутствие, – с излишним раздражением отозвался Ривз.

– Но вы же хотели увидеть не ее дом, – возразил Гордон, привыкший мыслить буквально, – а ее саму.

– Прекрасно, – сказал Ривз, – тогда я пойду и скажу ей правду. По крайней мере, объясню, что мы расследуем убийство Бразерхуда и что этот снимок нашли у покойного. Я постараюсь убедить ее рассказать мне, не было ли у Бразерхуда врагов или каких-нибудь секретов, которые могли бы пролить свет на его кончину.

– Пока что это лучшее из решений, – согласился Гордон. – Всегда говорите правду, и люди вам ни за что не поверят.

– Но с чего ей не верить мне?

– Для этого нет ни единой причины, просто не поверит, и все. Хотя это и выглядит сатирой на человечество, но я неизменно убеждаюсь, что самый надежный способ скрыть что-нибудь – прямо заявить об этом факте. При этом люди всякий раз полагают, что ты морочишь им голову или язвишь, в итоге тайна остается тайной.

– Вы старый недоверчивый саддукей[16]. Ни за что не поверю, что такая женщина столь низкого мнения о людях.

– Какая «такая»?

– Как на снимке.

– Вы уже влюбились в нее? Мерриэтт, сдается мне, у вас прибавится хлопот со всеми этими похоронами и свадьбами.

– Не болтайте чепухи, – перебил Ривз. – О женщинах я не имею ни малейшего представления – разве что некоторые из них настолько уродливы, что я узнаю их, встречая на улицах. Эта явно не относится к их числу. Но я немного научился судить о людях по лицам, и, по-моему, это лицо женщины, которая откровенна сама с собой и ждет от окружающих такой же прямоты.

– Давайте посмотрим еще раз, – предложил Гордон. Мерриэтт вынул снимок, его снова пустили по рукам. – Пожалуй, вы правы, – признал Гордон. – Меня занимает то, что женщина привлекательная, но не красавица – я о том, что ее красоту не назовешь классической, – приняла столь серьезный вид, пока фотограф снимал ее. Мне кажется, мистеру Кэмпбеллу могло бы хватить сообразительности пошутить с ней или, по крайней мере, посоветовать ей облизнуть губы.

– Вы правы, – согласился Кармайкл. – Вид у нее чрезвычайно серьезный, но мне кажется, тем лучше, когда речь идет о портрете. Вы когда-нибудь задумывались о том, какое преимущество по сравнению с нами будут иметь историки будущего? Вспомните, как поздно сама портретная живопись вошла в историю: пожалуй, справедливо будет указать, что миниатюрный набросок Эдварда II на полях старинной хроники – самый ранний из портретов, какой только сохранила для нас английская история. А когда портретная живопись наконец появилась, как быстро это искусство стало искажать действительность! Мы видим, что Гольбейн говорил правду, но уже к временам Ван Дейка ее начисто вытеснила придворная лесть. А историки будущего смогут увидеть, какими мы были на самом деле.

– А мне это лицо, – признался Ривз, – кажется печальным – лицом женщины, которая видела немало бед. Почему-то мне кажется, что она привыкла вот так серьезно сжимать губы.

– Едва ли вы получили представление о типичном для нее выражении лица, – вставил Мерриэтт.

– Откуда вы знаете? – изумился Ривз.

– Видите ли, Кэмпбелл показал мне ее недавний снимок, и на нем она выглядит совсем иначе.

– В таком случае, – высказался Гордон, – бессмысленно обсуждать портрет, если завтра же Ривз намерен увидеть прелестный оригинал. Я хотел бы узнать вот что: есть какие-нибудь возражения против игры в бридж?

– Удачная мысль, – ответил Мерриэтт, – так мы отвлечемся от убийства. По-моему, все вы слишком увлеклись этим делом.

– Ладно, – согласился Ривз, – но тогда не внизу, а у меня. Что толку иметь собственный камин, если не разводить огонь в октябре?

Комната Ривза заслуживает, пожалуй, более подробного описания, нежели приведенное ранее. Некогда она была лучшей спальней вдовьего дома, а к моменту перестройки под клуб, когда другие комнаты разделили перегородками, ее по какой-то причине пощадили. В итоге бывшая спальня осталась почти не пострадавшим образцом архитектуры ранней эпохи Тюдоров: здесь были окна в частых переплетах, помещающиеся в глубоких нишах; темные несимметричные балки поддерживали оштукатуренный белый потолок; стены были обшиты дубовыми панелями, а открытый камин сложен из настоящего старого кирпича. Когда огонь в нем, нехотя после долгого бездействия, наконец разгорелся и принялся отбрасывать мерцающие отблески там, где электрическое освещение создало приглушенные полутона, возникшее ощущение комфорта будто бы рассеяло все мысли о сложностях расследования, об убийцах, безнаказанно разгуливающих по всему миру, и о разверстой могиле, ждущей на кладбище в Пастон-Отвиле.

Гордон пристроил фотографию на выступающий карниз стенной панели.

– Вот, Ривз, – объявил он, – садитесь напротив дамы и вдохновляйтесь, глядя на ее изображение. Не стану обнадеживать вас и обещать, что она улыбнется в ответ на ваши старания, но эта перспектива и вправду могла бы воодушевить.

Вскоре все присутствующие погрузились в почтительное молчание и сосредоточенность, которым способствовала игра, и портрет мисс Рэндолл-Смит почти не удостаивался их внимания, хотя, вероятно, и с самой дамой, присутствуй она здесь, обращались бы столь же бесцеремонно. Ривзу, однако, было сложно отвлечься от этого предмета, и когда ему, как «болвану», недолго приходилось бездействовать, его взгляд сам собой устремлялся на снимок. Может, это лицо и заманило Бразерхуда к его необъяснимой участи? И эта женщина даже была сообщницей, ныне обремененной хранением постыдной тайны? А может, в этом деле она потерпевшая, тщетно ждущая вестей от Давенанта и понятия не имеющая, что это Давенант ждет погребения в Пастон-Уайтчерче? Несчастная женщина, в любом случае казалось, что ее ноша слишком тяжела – гуманно ли причинять ей боль настойчивыми и докучливыми расспросами по расследованию? Ривз растоптал в себе росток слабости: другого пути нет, мисс Рэндолл-Смит придется поставить перед фактами. В отблеске огня в камине, заслоненное от яркого света лампы, это лицо казалось еще милее. Ривз подошел взглянуть на него как раз в тот момент, когда сыграл последний козырь.

– Боже милостивый!

Обернувшись в раздражении от прерванного хода мыслей, остальные увидели, как Ривз в ужасе уставился на фотографию. Быстро шагнув к лампе, Ривз повернул ее в сторону, чтобы она светила прямо в стену. И тогда все присутствующие тоже слегка побледнели. Дама на снимке улыбалась.

Конечно, это был лишь легчайший намек на улыбку, которому невозможно дать определение или обвести очертания. Тем не менее у всех четверых мужчин одновременно сложилось впечатление, что выражение лица, находящегося перед ними, и характер его обладательницы в целом изменились за то время, которое понадобилось, чтобы сыграть три партии в бридж. Неопределенным образом лицо стало более одушевленным и красивым, но почему – неизвестно.

– О, ради всего святого, давайте покончим с этим ужасом! – воскликнул Мерриэтт. – Ни к чему ввязываться в такие дела, неизвестно, с чем столкнешься. Ривз, я понимаю, что незаконченное расследование ранит ваше самолюбие, но, по-моему, продолжать его было бы ошибкой. Видите ли, Бразерхуд не производил впечатления благоразумного человека, я всегда чувствовал в нем какую-то ненадежность. Так что давайте на этом и остановимся.

– Это невероятно, – с расстановкой выговорил Ривз. – Видимо, все дело в разнице освещения; внизу свет не такой яркий. Забавно, как устроено воображение.

– Сам я никогда не бывал в домах с привидениями, – произнес Кармайкл, – но прекрасно помню, что колледжу принадлежала раньше земля в Латтеркомбе, знаете, где жили де Мамфорды, так вот наш старый казначей вечно уверял, что там по ночам он слышал вопли. Впрочем, я в такие вещи не верю; фантазия еще и не на такое способна.

– Но послушайте, мы же все заметили разницу, – возразил Мерриэтт.

– Ну, есть такая штука, как групповая галлюцинация. Кто-нибудь говорит нам, что некое лицо выглядит мрачно, и наше воображение приписывает ему мрачность; потом кто-то другой утверждает, что лицо изменилось, и мрачности на нем мы уже не видим.

– Вот-вот, – поддержал Ривз, наливая себе крепкого виски с содовой. – Это групповая галлюцинация. Не иначе.

Гордон действовал типичным для него образом: не высказывая никаких мнений, он единственный из четверых с готовностью поднялся и взял снимок. И теперь держал его на свету, разглядывая под разными углами.

– Провалиться мне на месте, если он не выглядит по-другому, – наконец высказался он. – Симпатические чернила? Нет, это же абсурд. И все же чертовски подозрителен этот случай со снимком: хотел бы я знать, может, от тепла в комнате проступила какая-то тень на лице, которой мы прежде не замечали?

– Скорее было какое-то влажное пятно, – предположил Ривз, – которое поблекло. Снимок ведь находился довольно близко к огню. Но к чему терзаться напрасными вопросами? Идемте спать. А снимок я запру здесь, в ящике комода, и мы снова рассмотрим его утром. Сейчас все мы переволновались.

– Вот именно, – согласился Кармайкл, открывая дверь. – Помню, однажды в Восточной Румелии… – Но, к счастью, воспоминания оказались забытыми, как только он вышел в коридор.

Глава 10. В которой книга оказывается разговорчивее дамы

Утром, как и следовало ожидать, мнения разделились. Теперь Мордент Ривз не находил разницы между тем, каким он видел снимок в настоящий момент и за ужином накануне вечером. Кармайкл соглашался с ним, хотя продолжал разглагольствовать о групповых галлюцинациях. Гордон никак не мог принять решение, и только Мерриэтт был убежден, что фотография все-таки изменилась. Как бы там ни было, Ривз положил недавно ужаснувший его предмет в карман и после завтрака отправился в путь в коляске мотоцикла Гордона. Гордон вызвался подвезти его, хотя решительно заявил, что в дом мисс Рэндолл-Смит ни за что не войдет; Кармайкл пытался отговорить их, прибегая к мудрым изречениям и современным примерам, но его оставили в дверях клуба, multa volentem dicere[17].

Следует признаться, что Ривз испытывал некоторые опасения, ожидая в гостиной мисс Рэндолл-Смит. Интерьер отражает характер хозяина, и эта гостиная говорила о волевой натуре; со стратегической точки зрения обстановка была идеальной, цветы расставлены продуманно, книги явно коллекционировали, а не просто накапливали. Как впоследствии сказал Ривз, в этой комнате пахло так, словно в ней никогда не курили. Хозяйка дома подтверждала первое впечатление о нем. Ее красота по-прежнему была несомненна, но обезоруживала отнюдь не она. Сразу же чувствовалось, что эта женщина и добра, и властна, но если бы она могла выбирать, то предпочла бы скорее властность, чем доброту. Ей пришлась бы впору должность старшей медсестры в большой больнице – вместо положения праздной домовладелицы в провинциальном городке.

– Доброе утро, мистер Ривз, – заговорила она, – с вашей стороны было очень любезно навестить меня. Мы ведь, кажется, не знакомы? Разумеется, я знаю секретаря клуба и еще нескольких членов, но мы здесь почти не соприкасаемся с миром гольфа. Однако моя горничная говорит, вы хотели увидеться со мной по срочному делу – прошу, объясните, чем я могу быть вам полезна.

С непостижимым чувством, будто из следователя он вдруг превратился в подследственного, Мордент Ривз вынул из кармана снимок и драматическим тоном спросил:

– Прошу прощения, мисс Рэндолл-Смит, вы узнаете эту фотографию?

Последовала краткая пауза, еле заметный намек на изумленный возглас. Потом женщина ответила:

– Ну конечно! Правда, не знаю, способно ли мое зеркало… но ведь без ведома человека это невозможно, верно? Кажется, снимок был сделан, когда я приезжала сюда раньше, еще при жизни моего отца. Что вы хотите узнать о нем?

– Боюсь, мои расспросы могут показаться неслыханной дерзостью, но речь идет о чрезвычайно важном деле. Думаю, лучше будет изложить ситуацию полностью. Вы, конечно, слышали прискорбные известия о бедном старине Бразерхуде из Пастон-Уайтчерча?

– Разумеется, я читала о нем в газете.

– Так вот, некоторые его друзья, то есть знакомые по клубу, недовольны позицией, которую заняли полицейские. По мнению этих друзей… то есть по нашему мнению, полиция слишком легко поверила в версию о самоубийстве, не изучив все факты, и… словом, нам кажется, что тут не обошлось без нечестной игры.

– Нечестной игры? Но зачем кому-то понадобилось…

– О, мы тоже не можем даже представить себе, каковы могли быть мотивы. Вот мы и подумали, что вы нам поможете. Видите ли, тело нашел я и один из моих друзей, и по некоторым признакам мы смогли предположить, что Бразерхуда… убили. К примеру, место, где была найдена его шляпа… но не будем вдаваться в подробности. Наши подозрения весьма сильны, вот только улик в нашем распоряжении недостаточно, чтобы проверить их, – надеюсь, вы понимаете, о чем я. Единственное, что, как нам кажется, могло бы нам помочь продвинуться в расследовании, – эта фотография. В руки полиции она не попала ввиду чистейшей случайности, к которой я не имею никакого отношения.

– Так полиция ничего о ней не знает?

– У нас нет оснований полагать обратное. Но снимок обнаружился в кармане Бразерхуда – по крайней мере, был найден при обстоятельствах, ясно свидетельствующих о том, что он выпал из кармана, когда… когда тело Бразерхуда переносили в другое место.

Мисс Рэндолл-Смит снова взглянула на портрет, который по-прежнему держала в руках.

– В таком случае, – произнесла она, – как же я, по-вашему, должна поступить с ним?

– Ну, вам, разумеется, следует понять, что нам совсем не хочется поднимать тему, которая может оказаться тягостной для вас. И в то же время, поскольку вам, по-видимому, кое-что известно о прошлом Бразерхуда и обстоятельствах, о которых мало кто знает, мы думаем, что вы могли бы поделиться с нами своими соображениями о его смерти, если они у вас сложились. Спрошу напрямик: вы не знаете, у кого могли быть причины желать Бразерхуду зла? Или кто мог бы лишить его жизни?

– Понимаю. Вы хотите, чтобы я помогла правосудию. Только не полиции, а вам.

– Мы сами помогаем полиции. Вот только в полиции не всегда… – как бы выразиться? – не всегда приветствуется помощь со стороны, в их методах работы немало формализма. Во время войны я сам служил в военной разведке и имел возможность видеть злополучные последствия соперничества и зависти между различными отделами полиции. Мы не обращались к полицейским, решив, что лучше всего будет проделать работу самостоятельно, а затем представить ее как fait accompli[18]. Вот почему мы ни словом не упомянули в присутствии полиции о существовании снимка, найденного у погибшего.

– Мистер Ривз…

Женщина способна орудовать фамилией, как дубинкой. Уважительное обращение «мистер Такой-то», выражающее наши взаимоотношения с внешним миром, зачастую звучит зловеще. Священники пользуются им, протестуя против нашего пренебрежения посещениями церкви; прокторы – когда убеждают, что неприлично являться к ужину без мантии и шапочки. Но никто не в силах придать ему столько уничижительной силы, как исполненная презрения женщина. «Мистер» – вы мужчина, а я беззащитная женщина. «Мистер» – вы называетесь джентльменом, а ведете себя по-хамски. «Мистер» – как видите, я обращаюсь с вами предельно вежливо, хотя вы вообще не заслуживаете моего уважения. В обращении «мистер» чувствуется ирония: оно вынуждает жаждать титула.

– Мистер Ривз, к сожалению, вынуждена сказать, что вы говорите неправду.

Ривз ошеломленно замер. Обидно было сознавать, что он, сбросив маску, добился лишь обвинений во лжи. И еще обиднее – понимать, что Гордон оказался прав, уверяя, что нет лучше обмана, нежели правда. Пристыженный Ривз сидел и ждал продолжения.

– Разумеется, я понятия не имею, почему вы и ваши друзья сочли возможным так обойтись со мной. Единственное, что кажется мне ясным, – несправедливо ждать от меня откровенности по отношению к вам, если вы не были откровенным со мной. К сожалению, я ничем не могу помочь вам.

– Вы позволите мне высказаться? Боюсь, вы считаете, что вас оставили в неведении, потому что я не рассказал вам обо всех подозрениях, которые возникли у нас, а также о фактах, ставших известными нам. Если именно это вы имеете в виду, я могу вас понять, но…

– Ничего подобного в виду я не имею. Я хотела сказать лишь одно: мне достоверно известно – все, что вы сказали мне, неправда.

Ривз принужденно улыбнулся.

– Вы не могли бы объяснить мне, в каких именно словах вы усомнились?

– Право же, мистер Ривз, вы слишком многого от меня хотите. Вы, совершенно незнакомый человек, явились ко мне с просьбой о приватных сведениях. Вы просите о них на том основании, что вы якобы проводите частное расследование, о котором и рассказываете мне. Я не знаю, есть ли в вашем рассказе хоть слово правды. Мне известно только, что одна деталь в нем – заведомая ложь. И теперь вы хотите, чтобы я объяснила вам, что это за деталь, чтобы вы могли исправить единственную часть вашего рассказа, которая, как мне известно, является неправдой; разумно ли это? Ну же, мистер Ривз, расскажите мне свою историю еще раз, в точности такой, какова она на самом деле, и я посмотрю, смогу ли я помочь вам.

– Мне действительно очень жаль, но я уже рассказал вам всю правду так хорошо, как только мог. Боюсь, я не в состоянии уточнить «мою историю», как вы ее назвали, не исказив ее.

– В таком случае, боюсь, наши цели прямо противоположны. Пожалуй, лучше будет, если вы продолжите свои изыскания самостоятельно, поскольку договориться мы так и не смогли.

Не уловить в последних словах намек на входную дверь было невозможно. Со всем достоинством, на какое он был способен, Ривз поднялся и вышел. Следует с прискорбием отметить, что Гордон, выслушав его отчет, разразился буйным хохотом, так что Ривз порадовался тому, что в движении мотоцикл с коляской окутан плотным звуконепроницаемым коконом.

Кармайкл, который встретил их у дверей клуба, проявил больше сочувствия. По его мнению, мисс Рэндолл-Смит подарила фотографию Давенанту, не подозревая, что он и есть Бразерхуд, и считала, что Давенант никак не мог расстаться с этим ценным даром. Сам Кармайкл был в духе – как он объяснил, ему удалось сделать маленькое открытие.

– Помните, вы рассказывали мне, как пытались выяснить, из какой книги взят шифр – тот самый, в письме? Так вот, вы шли по верному пути, вот только, если мне будет позволено так выразиться, приняли во внимание далеко не все возможности. Допустим, вышеупомянутая книга действительно была при Бразерхуде, когда он покидал Лондон. Как вы помните, он сделал пересадку в Пастон-Отвиле. И я задал себе вопрос: а если по небрежности или с неким умыслом он оставил эту книгу в вагоне первого класса? Этот поезд, видите ли, делает конечную остановку в Пастон-Отвиле, и тем же вечером в вагонах проводят уборку.

– Ну конечно! Я сглупил, не подумав об этом.

– Словом, пока вы были в отъезде, я отправился на станцию и повторил ваш фокус.

– И, полагаю, назвали другую вымышленную книгу?

– Нет, вдали от больших городов одна история предпочтительнее двух. Я объяснил, что один мой друг потерял экземпляр «Скорби сатаны» и очень хотел бы вернуть его. Один носильщик отправил меня к другому, и тот другой сообщил мне, что нашел в поезде экземпляр книги под названием «Бессмертие».

– Но книги с таким названием нет.

– Знаю. Их могло быть много, но нет ни одной. Вскоре выяснилось, в чем дело. Проследить ход мыслей носильщика я так и не сумел, однако он отнес книгу домой, своей жене, и я ничуть не удивился, когда она показала мне проповедь Момери «Бессмертие». По-видимому, жену носильщика она разочаровала, поскольку та без сожалений рассталась с находкой.

– Но есть ли у вас причины полагать, что это та самая книга, которую мы ищем?

– Есть. Множество пометок на полях, а также восклицательных и вопросительных знаков убедили меня, что это издание побывало в руках Бразерхуда. И конечно, теперь нам нужна только ваша копия шифра, чтобы прочитать письмо.

– Молодец. Пойдемте сразу же наверх. Мне надо немедленно найти письмо, хотя я не уверен, что получится. С горничной, которая убирает мои комнаты, я веду нескончаемую игру: почему-то ей кажется, что с бумагами легче иметь дело, если они собраны в высокую стопку, а не разложены повсюду. Каждое утро я раскладываю их, и каждое утро они неизменно оказываются вновь в стопке. – К тому времени они вошли в комнату Ривза. – Посмотрим… это налоговые бумаги, это от моей тетушки, это от того человека… Так, что это? Нет-нет… не может быть… чтоб мне провалиться! Оно, похоже, исчезло.

– А вы уверены, что не клали его в карман?

– Вряд ли… нет, и в кармане тоже нет. Вот, посмотрим еще раз… Знаете, это выглядит чертовски странно, потому что я изучал шифр не далее как прошлой ночью.

– А теперь он исчез. Больше ничего не пропало?

– Насколько я могу судить, нет. Ну, знаете, это уже слишком! Сначала у меня был шифр без ключа, а теперь есть ключ без шифра.

– Такова жизнь, – высказался Гордон.

– А это что? «Держаться и оно мысли…» А, прекрасно! Смотрите, я воспользовался для расшифровки не имеющей к ней никакого отношения чудовищной книгой «Формирование характера». При этом я открывал все требуемые страницы и подчеркивал найденные слова. Значит, и старина Ватсон еще на что-то годится. Погодите минутку… да, именно. Ну что, готовы? Слово «держаться» – пятое в седьмой строчке на восьмой странице. А что на этом месте у Момери?

– Там «вы». Очень похоже на начало письма.

На этот раз работа над расшифровкой прошла более плодотворно. Когда процесс завершился, Кармайкл взял половину листа, слова на котором сложились в предложение: «Вы непременно погибнете, если решите отступиться от своей веры».

– Да, – задумчиво произнес Гордон, – слишком гладко для простого совпадения. Значит, вот какое сообщение – что это, угроза или предостережение? – прислали Бразерхуду, и старина Бразерхуд расшифровал его, очевидно, по своему экземпляру Момери, но никакой пользы из этого знания извлечь не успел. Теперь мы знаем, о чем говорится в письме, вот только это мало что нам дает.

– Полагаю, письмо означает, – заметил Кармайкл, – что Бразерхуд пообещал что-то предпринять, а потом решил пойти на попятный.

– Вполне возможно, – согласился Ривз.

– А почему «возможно»? Что еще могут значить эти слова?

– О, даже не знаю… Разумеется, не знаю, в том-то и дело. Как говорит Гордон, это мало что нам дает.

– Само по себе – да, – согласился Кармайкл. – И в то же время случайным образом обеспечивает нам еще одну улику.

– Это какую же? – спросил Гордон.

– Скажу в другой раз. Позвольте, пора обедать. Идемте вниз.

И лишь внизу он объяснил, что имел в виду:

– Еще одна улика – исчезновение шифра. С ним дело обстоит не так-то просто – конечно, если я не ошибся.

Глава 11. Похороны и вигилия

– Не вполне понимаю вас, – признался Ривз, когда они сели за стол.

– Не беда, – сказал Кармайкл, – еще посмотрим, прав я или нет. И кроме того, похороны сегодня днем, а до них предпринимать что-либо едва ли было бы прилично, так? Эй, Мерриэтт, когда начинается?

– В половине третьего. Присутствовать пожелали многие члены клуба, и желательно, чтобы они успели вернуться как раз к дневной партии. Признаться, клуб проявил великодушие к бедняге Бразерхуду, учитывая, что его знал мало кто из нас. Комитет клуба прислал превосходный венок.

– И венок этот, видимо, оказался единственным, – добавил Гордон.

– Как ни странно, нет. Есть еще один – на вид весьма дорогой, присланный из Лондона. Но на нем нет ни имени, ни каких-либо надписей.

– Хм… – отозвался Ривз. – Любопытно.

– Дорогой мой Ривз, – принялся увещевать его Гордон, – я не позволю вам изучать венки у гроба с помощью ваших луп и пинцетов. Существуют же пределы приличия.

– А я и не собирался, пока Кармайкл не… эй, постучите-ка его по спине, Гордон!

Кармайкл зашелся в припадке кашля, которым порой подвержены даже самые благовоспитанные из нас.

– Любопытная штука, – откашлявшись, заговорил он, – как когда-то, в моем детстве, было принято говорить, что питье «не в то горло попало». Но насколько я понимаю, трахея тут ни при чем.


Похороны, признаться, оказались разгулом иронии. Присутствующие члены клуба постеснялись брать на кладбище с собой клюшки, но их одежда явно была компромиссом между уважением к памяти покойного и решимостью заняться любимым делом сразу же, как только все будет кончено. Никто из этих людей не пролил ни слезинки. Жители Пастон-Отвила явились все, вплоть до малых детей, из чисто патологического любопытства – посмотреть, как «хоронят того малого, который вывалился из поезда». Высокопарные заверения заупокойной службы пришлось читать в пределах слышимости от деревенской площади, на которой менее чем неделю назад Бразерхуд старательно опроверг учение о бессмертии души. Отвилских вельмож с тех самых пор, как они отступились от прежней веры при Вильгельме III, под те же возвышенные каденции провожали на покой в этих же стенах —

Доблесть, что гроша не стоит, жизнь, что кончилась, как тень…[19]

однако в их манере оставлять сей мир чувствовалось благородство феодалов. А этот временный житель, не знающий в местном приходе ни души, не любивший в окрестностях ничего, кроме восемнадцати маленьких ямок на поле для гольфа, – каким мог быть траур по нему, покойнику с обезображенным телом и душой, само существование которой он отрицал?

Нетрудно понять, почему люди соглашаются на кремацию. Мы приберегаем всю свою серьезность для пустяков, и что удивительного, если у людей возникает чувство несоразмерности при виде традиционных и торжественных ритуалов погребения? С деревенскими жителями, однако, дело обстоит иначе: было бы справедливо отметить, что час, ради которого они живут, – это час их похорон. В этот момент они становятся единым целым с землей, которую возделывали, наконец-то получают свое, личное владение среди полей, где работали с незапамятных времен. «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями»[20] – сами того не осознавая, они учатся измерять свою жизнь вековыми дубами в большом парке, обветшалой древностью самой деревенской церкви. А эта чуждая раса беспечных интервентов, для которых каждая пядь земли не более чем удобна или же неудобна для удара, – какую роль они играют в общественной жизни долин, которые наконец-то обрели покой? Для пришельцев ничто не имеет значения.

За заупокойной службой мы наблюдали глазами Гордона; Ривз, по всей вероятности, терялся в догадках насчет дарителя таинственного венка, а Кармайкла, несомненно, происходящее наводило на тысячи мыслей. Но наконец все кончилось, и Ривз, которому не терпелось вновь взяться за дело, принялся умолять Кармайкла изложить свои соображения насчет исчезновения зашифрованного письма.

– Подождите, когда мы вернемся к вам в комнаты, – был единственный ответ. А когда желанный приют был достигнут, Кармайкл объявил: – Еще раз пересмотрите бумаги и убедитесь, что вы не пропустили письмо по ошибке.

– Боже милостивый, – вдруг воскликнул Ривз, – вот оно! Но я готов поклясться, что когда я искал его раньше, его здесь не было. Послушайте, Кармайкл, неужели вы сыграли с нами шутку?

– Нет, – ответил Кармайкл. – Ничего подобного.

– Тогда кто же?

– В том-то и вопрос. И я был бы рад, имея возможность просветить вас. Видите ли, я точно знаю, что в пропаже этого документа горничная не виновата. Она убирает комнаты лишь рано утром; так вот, а я заходил после завтрака, когда вы уехали в Бинвер. Я собирался еще раз взглянуть на шифр – на случай, если вдруг мне удастся разобрать его. И письмо было на месте.

– А вы уверены, что не уносили его с собой?

– Абсолютно. И заметьте: должно быть, документ унесли, пока вы с Гордоном находились в Бинвере, а я – на станции.

– Но как же он вновь попал сюда?

– Его вернули на прежнее место. И вернули не во время обеда, потому что после обеда я снова заходил, чтобы удостовериться, а пока мы были на похоронах. Отсюда следует, что этим днем никто из нашей компании не трогал ваши бумаги – к примеру, могу с радостью отметить, что секретарь избежал подозрений.

– Но вы и вправду считаете, что в этом доме есть кто-то, кто заходит ко мне в комнаты и роется в моих бумагах с некими корыстными целями?

– Не стоит так возмущаться по этому поводу. Последние три дня вы провели, шпионя за другими людьми; что же такого невозможного в том, чтобы другие люди шпионили за вами? Смотрите: письмо находится в вашей комнате в половине одиннадцатого, в половине первого его здесь уже нет, а в четыре часа оно снова здесь. И вы уверяете, что никто из людей, знакомых с вашими привычками, не рылся в ваших бумагах?

– Но как вы это заподозрили?

– Вот в этом и заключается странность. Вам не случалось замечать, как порой ошибочный расчет подводит нас к верному решению? Ломая голову над удивительным случаем, который произошел вчера вечером с фотографией, я вдруг задумался вот о чем: могло ли быть так, что кто-то проник в комнату и подменил снимок в ваше отсутствие? Поразмыслив, я понял, что это невозможно, ведь мы вчетвером все время находились в комнате. Однако вместе с тем я сообразил, что мы, пожалуй, слишком открыто вели расследование. Задумайтесь, как много в этом дорми-хаусе сравнительно незнакомых людей; любой из них, насколько нам известно, может быть убийцей Бразерхуда или, по крайней мере, его сообщником. А когда вы обнаружили, что зашифрованное письмо пропало, меня сразу же осенило: я был прав, здесь есть тот, кто следит за каждым нашим шагом! Вот почему за обедом я изобразил приступ кашля: вы как раз собирались завести разговор об исчезновении зашифрованного письма в переполненной столовой, и я счел это неблагоразумным.

– Но послушайте, что за игру ведет этот человек? Зачем ему понадобилось сначала уносить вещь, а потом возвращать ее на прежнее место?

– Дорогой мой Ривз, вам не следовало присутствовать на похоронах – это зрелище оказало угнетающее воздействие на ваш интеллект. Зашифрованное письмо унесли сегодня утром, когда оно могло бы вам пригодиться, – подозреваю, это сделал тот, кто видел, как я разглядываю его, и понял, что это важный документ. А потом по чистой случайности выяснилось, что письмо вам ни к чему – вы и без него сумели прочитать зашифрованное сообщение. Я догадался, что будет дальше: если мы покинем вашу комнату, бесполезный зашифрованный документ вернут на прежнее место. Так и вышло. Гипотеза превратилась в достоверный факт.

– Боже мой! – воскликнул Ривз, шагая туда-сюда по комнате. – И что же теперь нам делать?

– Прежде всего – не распространяться о наших намерениях. По мере возможности я не стал бы обсуждать их даже с Мерриэттом – он, видите ли, недогадлив, а поболтать любит, поэтому все, что вы скажете ему, может стать известным кому угодно. Гордон – другое дело, при нем говорить можно. Следующий шаг очевиден. Мы должны подстроить некую ловушку и поймать его с поличным.

– Вы имеете в виду убийцу?

– Не обязательно убийцу. Человека, который следит за нами; возможно, он и не убийца вовсе.

– И как же вы предлагаете поймать его?

– Предлагаю двоим из нас – предпочтительно вам с Гордоном, я слишком уж люблю поспать – сегодня ночью покараулить под дверью. Вместе с тем мы должны так распалить любопытство вашего гостя, чтобы вызвать у него желание наведаться в вашу комнату и провести в ней поиски. Предлагаю повесить объявление – разумеется, с разрешения секретаря, – в котором сообщить, что у вас есть одна-две книги Бразерхуда, а также вещи, которые вы хотели бы отдать на память тем, кому он был дорог, просьба обращаться к вам завтра. А теперь пойдемте выпьем чаю.

– Но у меня же нет никаких вещей Бразерхуда! – возразил Ривз, пока они спускались в столовую.

– Вот именно. И память Бразерхуда никто в грош не ставит. Вместе с тем есть немалая вероятность, что неизвестный джентльмен пожелает узнать, что же все-таки у вас есть, и явится к вам в комнаты с ночным визитом. Если вы заметите кого-нибудь, можете неожиданно накинуться на него и поймать. Если никто так и не появится, на вашем месте в час ночи я бы отдался сновидениям. Обидно отказываться от возможности поспать.

– В таком случае мы поработаем на совесть. Сегодня вечером я куда-нибудь уйду и вернусь с саквояжем, словно сходил за вещами домой к Бразерхуду.

– Неплохая мысль. Минутку, мне надо отойти к юному Ван Берену за жевательной резинкой.

– Кармайкл, – заговорил Ривз, когда его собеседник вернулся, – в последнее время вы часто удивляете нас, но об одном я даже не догадывался и вообразить себе не мог, что вы жуете резинку.

– А я и не жую, – отозвался Кармайкл и больше на подобные вопросы не отвечал. Впрочем, и Ривзу не представилось шанса задать их, так как подошел Мерриэтт и подсел к ним. – Это правда? – спросил у него Кармайкл. – Что Бразерхуд – первый член гольф-клуба, похороненный здесь?

– Правда. Был, конечно, еще Перри, который умер здесь, но похоронили его в Лондоне. Владельцы Отвила, которые на протяжении последних двух столетий устраивали себе здесь пышные похороны, удивлены, должно быть, тем, что пришлось потесниться и дать место постороннему.

– Двух столетий? А почему не трех? – спросил Ривз.

– Просто, видите ли, Отвилы были католиками – вплоть до правления Якова II. Говорят, комната, которой мы ныне пользуемся как бильярдной, одно время служила часовней. И кажется, Отвилов не хоронили здесь до времен королевы Анны.

– Вот как, Мерриэтт? – переспросил Кармайкл. – Очень интересно. Видимо, они умирали за границей, поскольку в Англии законным считался только протестантский обряд погребения. Вы не замечали, как мало образцов архитектуры раннего Ренессанса можно увидеть в английских деревнях? Вот, по-моему, еще одно свидетельство живучести католицизма. Разумеется, тут не обошлось и без пуританства, но если вспомнить, какую тягу к архитектуре принес Ренессанс, мы видели бы его наследие чаще, если бы лодианская вера упрочила свое положение.

– Судя по приходской книге записей, Отвилы были ревностными диссидентами и доставляли немало неприятностей моим предшественникам. Кроме того, в округе они занимали видное положение еще до того, как построили большой дом, – в то время они жили во вдовьем доме.

Гордона ознакомили с программой на вечер лишь после ужина; свою роль он согласился сыграть с недовольной миной, но с приятным внутренним возбуждением. Он пообещал зарядить револьвер впервые с тех пор, как расстрелял последние патроны в ноябре 1918 года. Напротив комнат Ривза, дверь в дверь, располагалась маленькая, никем не занятая комнатушка; обычно ее дверь оставалась приоткрытой, и вероятность, что ее вдруг займет без спросу какой-нибудь нежданный гость, была невелика. Гордон и Ривз тихонько прокрались в комнатушку в двенадцать часов и просидели в полной темноте до часу ночи. Они молили разрешить им сыграть в безик при свете электрического фонарика, но Кармайкл был непреклонен. Даже перешептываться им разрешили лишь в случае крайней необходимости, курить им было строжайше запрещено. До двенадцати они играли в бридж в комнате Ривза, в компании Мерриэтта, а потом разошлись, хотя Кармайкл настоял на своем желании задержаться ненадолго, пока Ривз и Гордон выходили и делали вид, что готовятся ко сну, – «на всякий случай, – как сказал Кармайкл, – если наш визитер решит явиться пораньше».

Поразительно, как много всего можно услышать даже в загородном доме, если просидеть, насторожившись, в темноте примерно час. Через Пастон-Отвил со свистом пролетали скорые поезда; один товарняк миновал ближайшие семафоры лишь после нескольких остановок, каждая из которых сопровождалась неоднократным повторением мелодичных «звяк-звяк», с которыми товарные вагоны сталкиваются друг с другом. Где-то за домами завыла собака в приступе тоски; кошки вели еженощную повесть о любви и ненависти. Где-то далеко на решетку камина сыпался уголь, периодически неестественно громко потрескивало дерево. Но ни разу в коридоре не послышались шаги, ни разу рука не коснулась двери комнаты напротив. Оба стража устали сидеть неподвижно и изнемогли к тому моменту, как часы на колокольне старой конюшни пробили час ночи, отпуская обоих спать.

– Слушайте, – прошептал Ривз, – почему бы нам не зайти ко мне и не выпить виски с содовой на сон грядущий?

– М-да? – отозвался Гордон. – А разве Кармайкл не говорил вам? Нам ни в коем случае нельзя входить в вашу гостиную.

– Негодяй! – выпалил Мордент Ривз. – Надеюсь, он знает, что делает.

Глава 12. Поиски под аккомпанемент фортепиано

Если своих товарищей Кармайкл заставил засидеться допоздна, то он отчасти искупил свою вину, поднявшись необычно рано. Ривз встретил его уже одетым, когда сам, еще в пижаме, отправился умываться.

– Что это вы бродите в такой ранний час? – спросил Ривз.

– Видите ли, – ответил Кармайкл, – мне пришлось встать и навести порядок в вашей комнате до того, как туда явится горничная. Горничные, знаете, не любят, когда к их подошвам липнет жевательная резинка.

Этим частичным объяснением Ривзу пришлось удовлетвориться до тех пор, пока они не сели выкурить трубку после завтрака в тихом углу гостиной.

– Ради всего святого, давайте объяснимся, – поторопил Ривз. – Мотив жевательной резинки, выступивший на первый план с недавних пор, тревожит меня так, что я и высказать не могу.

– А меня беспокоит не столько он, – добавил Гордон, – сколько то, что Кармайкл поднялся и оделся в половине восьмого.

– Ну, если вы настаиваете, скажем так… – отозвался Кармайкл. – Мне пришлось встать ни свет ни заря, чтобы отпереть вашу комнату, Ривз, иначе горничная не смогла бы навести в ней порядок для вас.

– Отпереть? Когда же вы заперли ее?

– Когда уходил, конечно, – в двенадцать часов минувшей ночью.

– Что?! Хотите сказать, мы с Гордоном просидели битый час, ожидая, когда некто войдет в мою комнату, а ее дверь все это время была заперта? Послушайте, Кармайкл, если вы просто морочите нам голову…

– Нет, не морочу, если я правильно понимаю смысл этой весьма туманной метафоры. Вы ждали того, кто попытается проникнуть в вашу комнату; если бы кто-то попытался, на него напали бы со спины два крепких молодых человека, и возможность войти в дверь представляла бы чисто теоретический интерес.

– А мне показалось, вы сказали, что надо поймать его с поличным. Изрядными же глупцами мы выглядели бы, если бы выяснилось, что кто-то из гостей ошибся комнатой или пришел попросить взаймы ершик, чтобы прочистить трубку!

– Согласен. Но с другой стороны, у меня было предчувствие, точнее, почти что уверенность, что гость, появлявшийся в вашей комнате, входит не через дверь.

– О, вот как? Стало быть, нас с Гордоном просто принесли в жертву вашему своеобразному чувству юмора и никакого толку от наших бдений на самом деле не было? Право слово, Кармайкл…

– Вечно вы слишком спешите с выводами. На самом деле от вашего пребывания в комнате напротив была огромная польза. Вы убедили таинственного джентльмена, что я жду его появления со стороны двери. И эта убежденность придала ему храбрости и побудила прошлой ночью нанести вам визит. Сожалею, что пришлось обмануть вас обоих, но я не придумал другого способа выманить из-за кулис того джентльмена и заставить его повести себя так, как хотел. В конце концов, я вынудил вас просидеть в засаде всего один час.

– Один час, – возразил Гордон, – невозможно как следует измерить с помощью хода часов, бездушного прибора, который ведет счет времени, но не чувствует его. Есть много причин, по которым время тянется медленнее, и три главные среди них – темнота, молчание и отсутствие возможности курить. Дозор, который мы несли прошлой ночью, вполне эквивалентен трем часам, проведенным у камина, но в отсутствие курительной трубки.

– Ну что ж, приношу извинения. Но вы наверняка будете рады узнать, что эксперимент увенчался успехом. Кто-то действительно приходил к вам в комнату вчера ночью, Ривз, и бродил повсюду, хотя, конечно, не нашел ничего, представляющего хоть малейший интерес для него, потому что и искать-то было нечего.

– Но как вы все это узнали?

– Вот для этого и понадобилась жевательная резинка. Подошел бы и костный клей, но резинка гораздо надежнее. Я даже не пытаюсь понять, зачем люди жуют ее; у меня сложилось впечатление, что просто от нервов. Те, кто толкует о подсознании, наверняка объяснили бы, что вся эта нервозность – одна из форм компенсации. Обратите внимание на это слово, ибо в нем заключен главный провал в их логике. Согласно их представлениям некто не убивал свою бабушку, однако у него есть привычка крутить большими пальцами. Следовательно, вам объяснят, что кручение большими пальцами – своего рода компенсация за отказ от убийства бабушки. Но чтобы быть убедительными, их доводы должны опираться на способность доказать связь между этими двумя действиями, а ее, вместо того чтобы доказать, неизменно подразумевают. Однако о чем это я? – Особенность жевательной резинки Ван Берена в том, что ее можно растягивать в длину сколько угодно, при этом она образует тончайшие, почти невидимые нити. Если растянуть такие нити, допустим, между одним креслом в комнате и соседним в ней же, как я проделал прошлой ночью в вашей комнате, Ривз, велика вероятность, что ничего не подозревающий визитер пройдет между креслами и унесет оборванные нити резинки на своей одежде, так ничего и не заметив.

– Как! – воскликнул Ривз. – Вы имеете в виду – как у Шерлока Холмса с сигаретным пеплом на ковре?

– Ну, это был не самый удивительный фокус Холмса. В сущности, его предвосхитил пророк Даниил. Вам следовало бы прочесть историю о Виле и драконе[21], Ривз.

– А теперь, – вмешался Гордон, – мы, полагаю, проследуем на станцию и станем приглядываться к штанинам наших товарищей по клубу, пока те ждут лондонский поезд?

– Нет, зачем же? Вряд ли этот метод что-то нам даст. В мои планы не входило выяснить, кто именно бывает в комнате Ривза, а убедиться, что кто-то в ней бывает, и входит при этом не через дверь.

– Значит, через окно?

– Нет, дорогой мой Гордон, далеко не все наделены вашим умением лазить в окна. Окна, о которых идет речь, находятся на высоте добрых двадцати футов над землей, поблизости нет водосточной трубы, а всякий, кто попытается приставить к окнам лестницу, оставит среди бегоний под ними столько следов, что по ним без труда пройдет даже кедди.

– Ну, довольно напускать таинственности. О чем речь? О потайном ходе?

– Пожалуй, это единственное разумное предположение. Разумеется, никто не ожидает найти потайной ход в клубе. С другой стороны, как вам известно, наш клуб не похож на другие, и вас, Ривз, наверняка так же, как меня, поразил смысл слов Мерриэтта, сказанных вчера вечером.

– А что такого говорил Мерриэтт вчера вечером?

– Ну, как же? Что Отвилы были католиками, более того – известными диссидентами вплоть до времен правления Вильгельма III. А это, само собой, означает, что они давали приют католическим священникам, а так близко от Лондона обеспечить священнику надежное убежище невозможно, если в доме нет тайника. Был один человек – в настоящий момент его имя вылетело у меня из головы, – который только тем и занимался, что сооружал такие тайные убежища. Значит, априори ясно, что в старом поместье Отвилов должен быть некий архитектурный секрет. И, возможно, в данном случае речь идет о потайном ходе.

– Ривз, старина, – подхватил Гордон, – только никому об этом не рассказывайте, не то вам поднимут арендную плату.

Ривз по-прежнему выглядел несколько недовольным.

– Но раз уж мы взялись за это дело, Кармайкл, нам следовало устроить засаду прямо в комнате и узнать, где находится потайной ход и кто из него появляется.

– Попытаться мы бы могли. Но скажите, сколько наших разговоров подслушал этот джентльмен? И где именно в вашей комнате вы могли бы затаиться, не подвергая себя опасности? Честно говоря, не верю, что он вышел бы, не зная наверняка, что вы с Гордоном бдительно стоите на страже по другую сторону двери.

– И вы, конечно, подразумеваете, что он не мог просто войти в дверь, воспользовавшись дубликатом ключа, после того как мы с Ривзом ушли спать?

– Не подразумеваю, а знаю. Я взял на себя смелость налепить комочек на редкость полезной жевательной резинки на дверной замок, и утром этот комочек обнаружился на том же месте. В то же время резинка, растянутая между креслами, выглядела так, словно между ними прошлись во всех направлениях.

– Ну хорошо, но мы все равно не знаем, где находится потайной ход.

– Именно так. И я думал, мы могли бы скоротать утро в поисках. Посмотрим… вижу, у вас тут фортепиано. Вы играете?

– Очень скверно.

– Это нам и нужно.

– Что это значит?

– Как это что? Если вы сядете играть на фортепиано у себя в комнате, джентльмен по другую сторону стены наверняка решит, что здесь не происходит ничего особенного. А если вы станете играть достаточно громко, то заглушите любой шум, который мы неизбежно произведем. Если же вы играете очень скверно, джентльмен по другую сторону, если он хоть сколько-нибудь музыкален, отступит к дальним пределам своего убежища.

– Но послушайте, – заговорил Гордон, – мы же не уверены, что он и есть убийца. Гуманно ли будет?..

– О, помолчите, – велел Мордент Ривз. – Вы правы, Кармайкл, как всегда. Может, прямо сейчас и начнем?

Следует признать, что со своей частью задачи Ривз справился блестяще. Он даже спел под собственный аккомпанемент. Когда он заиграл «Землю надежды и славы», Гордон осведомился, нельзя ли ему воспользоваться берушами. Он также выразил опасение, что сейчас сбегутся другие жильцы, умоляя Ривза прекратить. Но к счастью, время было дневное, обитатели клуба или уехали в Лондон по делам, или ушли на линкс играть партию, как подобает здравомыслящим джентльменам.

А тем временем под прикрытием шумовой атаки Ривза продолжались энергичные поиски.

– Вопрос с потолком отпадает, – рассуждал Кармайкл. – Даже если в нем есть замаскированный люк, было бы слишком рискованно опускать лестницу и снова втаскивать ее наверх. Так, а пол? Под ковром есть подкладка – полагаю, она прибита со всех сторон, Ривз?

В точности по кра-аю, —

запел Ривз. —

Сам ее прибил.

На Тотнем-Корт-роуд

Год назад купил.

– Ну что ж, значит, никто не осмелился бы поднимать ковер, это очевидно, а он доходит до самых стен, поэтому, думаю, пол мы тоже исключим. Итак, Гордон, в вашем распоряжении четыре стены на выбор: в одной дверь, в противоположной – окна, возле третьей – камин, а четвертая заставлена книжными стеллажами. Вы на какую ставите?

– Ни на какую. Но считаю, что первой следует осмотреть стену, в которой находится дверь, – достаточно только открыть дверь, чтобы узнать, какова толщина этой стены.

– В этом что-то есть… Ага! Дверь находится в небольшой нише. Где рулетка? Фут с половиной – пожалуй, маловато, а? Вот видите, если постучать здесь по стенной панели, звук будет довольно глухим, а это значит, что за панелью скрывается кирпич. А со стороны коридора стену прикрывает лишь штукатурка. Вряд ли таинственный джентльмен настолько тощ. И никаких выступов на стене – если не считать этого большого дубового сундука. Вы знаете, что в нем находится, Ривз?

Да, я знаю сундук, он под крышку набит,

Всяким хламом, и ящиков тьма в нем.

Мне не верите – ключ над камином лежит.

Едет с горном и гончими утром.

Ответ прозвучал убедительно, хотя Ривз и не совсем попал в размер.

– Значит, с этой стеной покончено. Так, стена с окном довольно толстая – это видно по оконным проемам. С другой стороны, это наружная стена, а в зданиях эпохи Тюдоров наружные стены обычно весьма массивны. Видите ли, артиллерия упразднила саму идею крепости, но в силу привычки наружные стены продолжали возводить толстыми – мало ли что. И конечно, некоторые из кирпичных домов того времени выдержали осаду – вам наверняка известен Астон-Холл в Бирмингеме. Если постучать, стена, судя по звуку, сплошная, верно?

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Убийство на виадуке
Из серии: Золотой век английского детектива

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Убийство на виадуке. Три вентиля (сборник) (Р. А. Нокс) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я