Северная звезда (Татьяна Недозор, 2014)

Конец XIX века. Начало «золотой лихорадки» на Аляске, проданной Российской империей Северо-Американским Штатам. Десятки тысяч людей со всего света ринулись сюда в надежде найти золото и тем самым обрести счастье в жизни. С такой же целью прибыл в дикий край и студент Петербургского горного института. Однако счастье улыбнулось лишь единицам… Влюбленная в студента дочь богатого купца, которую ожидала обеспеченная жизнь, отправилась на Аляску, чтобы найти своего избранника. Но… приятное путешествие очень быстро превратилось в сплошную череду испытаний и смертельных опасностей!

Оглавление

Из серии: Исторические приключения (Вече)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Северная звезда (Татьяна Недозор, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Недозор Т., 2014

© ООО «Издательство «Вече», 2014

* * *

Часть первая

Дочь купца

Санкт-Петербург. Май 1898 года

– Машенька!

Голос Дмитрия вывел ее из задумчивости.

– Машенька, тебе пора возвращаться, дорогая. Мы и так рискуем рассердить твоего батюшку…

– Как, уже? – с некоторой растерянностью пробормотала Мария. – А я хотела… Мы могли бы зайти куда-нибудь выпить по чашечке кофе…

Они остановились на углу Лиговского проспекта и Большой Великокняжеской улицы; напротив находилась знаменитая Филипповская булочная. Над входом её висел большой золоченый калач – символ заведения. Внутри посетителей ожидал огромный выбор выпечки – хлеб ситный, хлеб житный, двадцать сортов баранок, пряники печатные и глазурованные, с медом и вареньем, печенья самых разных видов и форм – от миндального до изюмного, калачи и крендели… Кроме того, к магазину примыкала уютная кондитерская – с деревянной буфетной стойкой, зеркалами по стенам, небольшими столиками на двоих. Тут можно было выпить кофе со сладостями, испеченными тут же, или купить товар навынос, поболтать с приятелем или подружкой, полистать газеты и журналы. Не «Вольф и Беранже», положим, но вполне пристойное место.

Из кондитерской тянуло горячим шоколадом, ванилью и еще чем-то очень вкусным. Этот апрельский вечер был на удивление теплым и уютным. Весенний воздух впитал в себя ароматы первой зелени, оттаявшей земли и дух моря. Дурманящий запах весны плыл над городом, и ни дымок от множества печей, ни запах дегтя от извозчичьих телег не могли его перебить.

Женщины были одеты по-весеннему, а мужчины распахивали полы пальто. Господа в цилиндрах смотрели на цветочниц и улыбались. Дамы бальзаковского возраста поглядывали на бравых юнкеров и усмехались, провожая их взглядами, полными сожалений об ушедшей молодости.

А Мария смотрела лишь на Дмитрия и не могла отвести глаз от его лица. В своей студенческой летней шинели и тужурке с петлицами он казался молодым офицером, хотя был студентом Горного института.

Она вспомнила тот день, почти полгода назад, когда они впервые встретились. Это случилось на свадьбе её гимназической подруги Милены Христич, дочери гражданского генерала из Министерства путей сообщения, с которым её отец вел какие-то дела по части железных дорог.

Дмитрий приходился дальним родственником жениху – молодому титулярному советнику и камер-юнкеру Константину Левитину из МИДа. И хотя Константин был видным молодым человеком, Дмитрий с его безупречной лепки лицом, прямым носом и волевым подбородком затмевал новобрачного. Чуть ли не каждая женщина, пришедшая поздравить молодоженов, считала своим долгом наградить этого красавца заинтересованным взглядом.

Но Дмитрий смотрел только на нее…

Дмитрий покорил ее с первого взгляда, а она – его.

Если бы не светские приличия, он танцевал бы в этот вечер только с ней одной…

Не было дня, чтобы Мария не думала о нем и не мечтала вновь его увидеть, даже расставшись час назад.

– Э, милочка, вижу, тебя очаровал мой новый родственник, – как-то сказала Милена. – Но поверь замужней даме, – она улыбнулась многозначительно, – Дмитрий не такая уж завидная партия. Когда-то его семья была богата, но теперь у него, кроме дворянства, нет ни гроша за душой. Так что, вполне возможно, его ослепил не блеск твоих глаз, а твое приданое. Поостерегись, дорогая!

Мария лишь вздохнула в ответ, подумав, что словами этого не объяснишь.

– Машенька! – повторил Дмитрий. – Нам и в самом деле пора. Я возьму извозчика. И… Я люблю тебя, Машенька. Помни это…

Она кивнула. Как такое можно забыть?

* * *

Христина Ивановна Шторх, тетка Маши со стороны матери, сидела в гостиной у окна и вязала. Подняв голову, она увидела, как к дому подъехал извозчик, в пассажирке которого она узнала племянницу. Христина Ивановна улыбнулась. Много лет назад она сама была такой же красавицей, как Машенька. А сколько сплетен ходило про нее!

Но это было очень давно. Теперь она немного располнела, а волосы поседели. Муж ее, управляющий Волго-Камского пароходства Иоганн Иеронимович Шторх, давно умер, и почти десять лет назад она переехала в Санкт-Петербург, к овдовевшему супругу её младшей сестры Калерии, который остался с маленькой дочкой на руках.

Бог не дал ей детей, и всю нерастраченную любовь она отдала племяннице. В то время Маша была юным нежным созданием, отзывчивым на тепло и доброту, так что Христина Ивановна и девочка быстро сдружились. Мария была не самым послушным ребенком и стала не менее свободолюбивой девушкой. Никто не блистал на балах так, как Маша Воронова, и никто из учениц 2-й купеческой гимназии не имел столько поклонников. А еще никто не мог обогнать её, когда она становилась на коньки или ездила верхом.

Обычным, по мнению Христины Ивановны, девичьим занятиям, вроде вышивания или театра (в крайнем случае какого-нибудь амурного французского романа), Маша предпочитала новомодные увлечения в виде спорта. Ну, пусть это были бы музыкальные вечера, любительские спектакли или поездки на пикники, хотя там молодые девушки уж слишком непринужденно общаются с молодыми людьми. Пусть бы их! Но подумать только – её племянница посещает женское спортивное общество (!!!) с пошловато звучащим названием «Левкиппа», в честь какой-то упомянутой у Гомера амазонки.

Христина Ивановна считала это неудобным и пыталась поговорить с зятем о воспитании Маши, но тот лишь качал головой в ответ:

– Я, поверь, очень рад, Христина, что она растет именно такой. Если хочешь знать, терпеть не могу всех этих жеманных барышень, которые чуть что – и в обморок. Не дай бог, чтобы моя дочь была на них похожа.

– Но подумай, ей так или иначе скоро надо подумать о браке, – терпеливо настаивала Христина Ивановна. – Будут ли так благосклонны к увлечениям Марии юноши её круга и их родители?

– Хватит об этом, – хмурился Воронов. – Мария устраивает меня такой, какая она есть. Если хочешь, можешь учить ее рисовать акварели, танцевать менуэт и хорошим манерам. Что же касается остального… – он хитро прищурился, – я полагаю, что с моим капиталом у неё не будет недостатка в женихах… Когда придет время.

Только и оставалось, что согласиться и потихоньку прививать Марии манеры, подобающие девушке её круга, – с большим или меньшим успехом… Да, что говорить, времена такие. Слава богу, что хоть не какой-то кружок вольнодумцев, откуда и до ссылки в места отдаленные недалеко. Чем-чем, а этими новыми веяниями девочка не интересуется совершенно.

Мария стояла перед массивным венецианским зеркалом в золоченой раме, пристально разглядывая свое лицо, как будто видела его впервые.

Христина Ивановна затаила дыхание. Мария никогда прежде не обращала внимания на свою внешность. Черты её лица были лишены мягкости и округлости, так украшающих, по мнению тети, женщину. Она мало походила на свою мать; более того, чем старше она становилась, тем явственнее проступали в ее внешности черты отца – сурового и несентиментального купца, поднявшегося из низов к богатству и положению.

В облике Марии угадывались сила воли и чувственность натуры, а пылающие потаенным огнем глаза могли свести с ума кого угодно.

«Как быстро выросла девочка», – подумала Христина Ивановна.

Но не успела она додумать мысль, как в дверях кабинета показался раздраженный Михаил Еремеевич.

– Христина, будь добра, распорядись, пусть приготовят кофе. Да, пусть принесут кофе! Куда запропастилась эта негодница Марта? Я не могу дозваться ее все утро. Полон дом прислуги, а толку никакого! И куда они все подевались? Может, тебе удастся кого-нибудь найти… Да, и пусть принесут коньяку. Нет, не коньяку, а водки…

– Хорошо, хорошо, Михаил… Только не волнуйся!

Христина Ивановна тяжело вздохнула. Дело в том, что она отправила горничную Марту Роотс, девушку из ревельских мещан, за бельем к белошвейке. Но с тех пор прошло много времени. Наверное, как всегда, строит глазки какому-нибудь мороженщику. И то сказать: у Марты было изящное фарфоровое личико, волосы цвета ржаной соломы, вполне подходившие к бледновато-голубым глазам. Ее стройную фигурку подчеркивало строгое платье, талию перетягивал белый кружевной передник – одеяние горничной очень ей шло.

Будь Михаил помоложе да поздоровее, она бы беспокоилась за невинность Марты, которая была дочерью любимой служанки её покойной сестры, которую, умирая, вручила заботам покойной Калерии, не зная, что той ненадолго суждено пережить свою любимицу. И теперь Христина Ивановна считала себя ответственной за Марту – так же, как и за Марию.

Христина Ивановна заспешила по длинному коридору, увлеченная идеей проучить дерзкую девчонку – воспитания без строгостей не бывает. Она совсем забыла о Марии и не видела, как та снова подошла к зеркалу.

Оглядывая себя, Мария между делом прислушалась к голосам, доносившимся из кабинета.

Значит, сегодня отец встал с постели. Последние два года здоровье его сильно ухудшилось, его все чаще беспокоили сильные боли в животе. И свояченица, и дочь намекали Воронову, что невредно бы обратиться к врачам, но всякий раз он решительно отнекивался.

– Ах, да оставьте! – восклицал он. – Что они понимают, все эти шарлатаны и надувалы? Что могут они мне сказать, чего я не знаю сам? Что за свою жизнь я выпил слишком много водки? Или что в юности работал, как вол, мерз в чертовой тайге и питался всякой дрянью? Или что не надо съедать по две отбивных за обедом, а надо морить себя голодом, платя кучу денег какому-нибудь ученому дураку в пенсне, чтобы он составил эту… как её, диэту из вареной морковки и шпината?! Я им что, кролик? Или осел?

Она решила пойти на кухню посмотреть, не оставили ли Глаша или Перфильевна чего-нибудь вкусненького для нее. Проходя мимо кабинета отца, она слышала, как Михаил Еремеевич совещался с кем-то из своих приказных.

– Тоже мне, выгодное дельце! – басил папенька. – Мы понимаем: медведь любит мёд, а кузнец железо куёт! А эти господа нас, видать, за дурачков считают! Золоторудная компания в Маньчжурии – выдумают же такое! Только и мыслей – найти самородок размером со свою глупую голову. Знаю я это все, я восемь лет провел на Алдане как-никак… А недоумки, рассчитывающие «взять фарт», как говорили разные варнаки во дни моей молодости, могут идти, куда им заблагорассудится. Хоть к черту в пекло! Так дела не делаются – ни в нефтяной добыче, ни в золотой, ни даже в торговле дровами и горшками! Ни полушки им не видать из капитала Товарищества! Я еще с ума не сошел!

Как поняла Мария, у отца в кабинете сейчас находился Виктор Петрович Арбенин – столбовой дворянин и отставной офицер, сменивший мундир и шашку на счеты и гроссбух. Этот тридцатипятилетний импозантный красавец, не по-русски темный брюнет с блекло-серыми глазами был любимцем папы и не так давно даже стал младшим компаньоном в Товариществе на вере «Воронов и К°».

Невольная улыбка проскользнула по лицу Марии, но тут же пропала.

Многие её подруги – гимназистки, которые заглядывали к ней в гости, считали Арбенина интересным за солидный вид, подтянутую фигуру бывшего кавалергарда и уверенную походку. Но Маше он почему-то не нравился.

Девушка направилась в кухню. Задняя часть их питерского особняка, построенного в пятидесятых годах каким-то заезжим голландцем, состояла из прачечной, кладовых и комнат прислуги. Дом этот, надо сказать, был воздвигнут по заказу богатого пензенского помещика по его вкусу, но вскоре после того, как стройка была закончена, хозяин окончательно промотался, и дом пошел с торгов и был выкуплен дедом Маши, став частью маминого приданого. Так что она, можно сказать, выросла в самом настоящем «дворянском гнезде».

К дому примыкал солидных размеров задний двор, где нашлось место конюшне, каретному сараю, флигелю для прислуги, где жили сейчас дворник и смотревший за их семейным выездом кучер Гурий, и маленькому садику с английским газоном. Но центром дома, несомненно, была кухня, в которой можно было приготовить еду на роту солдат, с огромной плитой и теплым ароматом свежеиспеченных булочек. (Хотя комната Марии, где имелся эркер с двумя пальмами в кадках и французской козеткой, нравилась ей больше.)

Пока Глаша готовила, Мария села за стол и стала думать о том, что в последнее время, когда рядом не было папы, Виктор Петрович слишком часто стал позволять себе нескромные взгляды. А на прошлой неделе намекнул на совершенно абсурдную вещь: свадьбу. Ей стало неприятно от одной только мысли об этом. Какая может быть свадьба с Арбениным, если она любит Дмитрия и только его?!

Не утруждая себя походом в столовую, Мария прямо на кухне наскоро перекусила холодным ростбифом с французской булкой, пончиками и стаканом холодного молока – европейский завтрак, как гласят новейшие кулинарные книги.

В том, что касалось еды, она была прогрессисткой – кулебяки, блины с икрой, огромные расстегаи и чуть ли не полуведерные тарелки щей, обожаемые её отцом, казались ей вульгарными. Она же не какая-то старозаветная купчиха вроде Кабанихи из любимой ею «Грозы» Островского…

Когда она возвращалась, Арбенин как раз вышел из отцовского кабинета. Одетый в безупречную чесучовую пару, статный, с пышной шевелюрой, с правильными, если не сказать, античными чертами лица, чуть удлиненным носом, этот господин, бывший ротмистр конной гвардии, сейчас почему-то напоминал ей утомленного жизнью частного пристава или приказчика из модного магазина.

Как Маша знала, Арбенин вырос в семье провинциального земского деятеля, человека либеральных взглядов, временами даже почти социалистических, гремевшего в свое время среди «общества» и даже один раз арестовывавшегося – после цареубийства 1 марта. Но вот его сына никакие прогрессивные идеи не волновали. Он страстно мечтал вырваться из провинциальной глуши и разбогатеть. Потому быстро вышел в отставку и заложил свое небогатое имение в Костромской губернии, чтобы с получившимся капиталом явиться к Воронову, ибо знал его тестя, отца покойной матери Маши. Выбор был безошибочный, и разбогатеть Арбенину вполне удалось, хотя, как она знала, многие родственники и друзья семьи не особо его привечали, посматривая косо за уход из полка и обращение к делам купеческого сословия.

Выйдя, Арбенин остановил взгляд на Маше. С полминуты он стоял молча, а потом вдруг решительно направился к ней:

– Мария Михайловна!

– Что вам, Виктор Петрович?

Мария искоса взглянула на него. Тетя Христина настаивала, чтобы при визитах Арбенина она выказывала ему больше расположения. Девушка её круга не имеет права забывать о вежливости и этикете. Но племянница не умела притворяться…

– Мария Михайловна, позвольте вас пригласить на прогулку… Прекрасная погода.

– Сейчас? Нет, спасибо. Мне нужно отдохнуть…

Арбенин нетерпеливо пожал плечами.

– Я думаю, мы всё же могли бы найти время для небольшой прогулки.

– Виктор Петрович, я же сказала! – надула она губки.

– Извините. Мне нужно с вами поговорить. Я уже давно собираюсь с вами поговорить… это важно.

– Не сейчас, Виктор Петрович. У меня действительно нет времени.

Его глаза рассерженно блеснули, губы упрямо поджались.

– Я должен поговорить с вами, Мария Михайловна, но здесь не могу. Разговор должен остаться между нами.

Мария тяжело вздохнула:

– Ну ладно.

Она взяла свою мантилью и быстро завернулась в нее, потом надела шляпку, в то время как Арбенин подхватил с изящного столика цилиндр и изящную трость.

Ладно, она выслушает его признание (не дура, догадалась, о чем пойдет речь).

Потом откажет, и все. Пусть ухлестывает за её подругами, тем более они не прочь.

Они прошли Конногвардейский переулок, в просвете которого был виден тяжеловесный Юсуповский дворец. Слева остался дом Якобсона – громадное строение, занимавшее почти целый квартал и выходившее сразу на Садовую улицу, Вознесенский и Петергофский проспекты. Этот доходный дом включал в себя целый лабиринт с бесчисленным множеством квартир, дававших приют множеству народа. В грязных и темных полуподвальных комнатах ютились истопники, мастеровые, каменщики. В меблированных квартирках, душных и тесноватых, квартировали чиновники, студенты посостоятельнее, приказчики средней руки и девицы, «живущие от себя», – из тех, что получше да почище. Ну а в квартирах бельэтажа – разные статские советники, маклеры, рестораторы, модные врачи и прочая чистая публика.

Через пять минут она решительно остановилась на перекрестке Литейного и Конногвардейского. Тут возвышался обнесенный чугунной оградой особняк князя Гурятинского. Князь этот прославился тем, что в царствование Николая I, прадеда нынешнего царя, он, штабс-капитан гвардейской артиллерии, отверг предложенную ему руку фрейлины Нелидовской – беременной фаворитки императора, хотя к ней прилагались сто тысяч приданого и чин флигель-адъютанта. Он оставил службу в гвардии, покинул Петербург, женился на дочери деревенского священника и уехал на Кавказ, где проявил удивительное мужество. Но карьеры так и не сделал. Князь вышел в отставку после Крымской войны, с тех пор и вел отшельнический образ жизни. При этом отклонял все приглашения вернуться на службу от сменивших Николая Павловича царей, как говорят, будучи не в здравом рассудке.

Все это пронеслось у неё в голове, пока они стояли напротив мрачного дома, словно чего-то ожидая.

– Так о чем вы хотели поговорить со мной, Виктор Петрович?

– Мария Михайловна… – выдавил он. – Я хочу, чтобы вы… стали моей женой.

Девушка тянула время, размышляя над тем, как бы повежливее отказать неожиданному претенденту на руку и сердце. В душе вдруг возникло теплое чувство и даже жалость к Арбенину. В конце концов, она же не виновата, что не любит его.

– Вы хотите, сударь, чтобы мы поженились? – наконец вымолвила она, растягивая слова.

– Да, хочу, – порывисто забормотал он. – А что же в этом странного, скажите на милость? Мария, я… мечтаю о вас с того самого дня, когда впервые пришел в дом вашего отца. Тогда я увидел в юной девочке прекрасную женщину и решил, что придет время и она станет моей.

Воронова молча смотрела на него. Его напор и страстность удивляли и даже пугали девушку. Молодые люди, которых она знала, никогда не говорили ей подобных слов. И тут же возникло резкое раздражение.

Скажите, пожалуйста, какой кавалер! Напорист и прямолинеен, словно она не дочь его патрона, а субретка! Да и комплимент на грани. Хотя, надо признать, не переходит её.

Он нервно сжал губы, а потом вдруг схватил её за руку.

Подавив непонятный страх, она вырвалась и отступила назад.

– Вы забываетесь, сударь! Я не давала повода!

Боже мой, если бы на его месте был Дмитрий!

Из-за этой мысли она пропустила мимо ушей продолжение разговора.

– … Поверьте, я сделаю все, чтобы вы были счастливы! И вы будете счастливы со мной, сударыня! Да, вы будете счастливы, когда рядом с вами окажется человек, понимающий, что к чему в этой жизни, – услышала она, придя в себя.

– Я не собираюсь… – придав голосу как можно большую надменность, начала она и запнулась.

Как бы поэффектнее отказать этому приказчику?

– Короче, вы и сами все понимаете. Тем более что…

Однако, прежде чем она успела сказать что-то, Арбенин обнял ее и поцеловал.

– Пожалуйста, только не на улице, мсье Арбенин! Это, в конце концов, дурной тон! – как можно более холодно произнесла Мария. – Или вы сошли с ума? – сурово сдвинув брови, продолжила она, запоздало подумав, что стоило бы дать ему пощечину. – Вряд ли мой отец будет рад, узнав о таком поведении своего компаньона и друга семьи.

– Думаю, он уже знает о моих намерениях! – вдруг рассмеялся Арбенин. – Я как раз хотел сказать, что ваш батюшка говорил со мной о вас, Марья Михайловна, и о том, что хотел бы видеть свою дочь за солидным и надежным человеком. При этом почти открыто сообщил, что он любит и ценит меня и будет рад видеть своим зятем.

– Врете, господин Арбенин! – вспыхнув, гневно бросила Мария, за показной яростью пытаясь скрыть растерянность. – Мой батюшка никогда в жизни не захочет видеть меня замужем за тем, кого я не люблю. Я достаточно долго выслушивала ваш бред! Я возвращаюсь домой, и не вздумайте меня провожать!

– Нет, наш разговор еще не закончен. И вы не уйдете, пока не выслушаете всего, что я считаю нужным сказать.

– Я же сказала, что никогда не выйду за вас замуж, Виктор Петрович! И я не желаю продолжать этот бессмысленный разговор! Оставьте ваши бессмысленные глупые мечты!

– О, вы правы… – вздохнул Арбенин. – Как же вы правы! Вы – моя безумная мечта! Моя принцесса Грёза, как выражаются поэты!

– Что вы хотите этим сказать? Вы точно сошли с ума! Я сейчас пойду и расскажу все папá!

– Расскажите! – Арбенин недобро улыбнулся.

– Думаете, не расскажу? Расскажу! Я и в самом деле все расскажу батюшке! – сорвалась Мария на крик, теряя всякий контроль над собой. – Не забывайтесь, я его дочь. Я для него важнее всего на свете. А вы… милостивый государь, пустое место, ноль, конторская крыса! – Она возмущенно топнула ножкой, обутой в модный ботинок на тонком каблучке.

Арбенин схватил её за плечи и сильно встряхнул. Девушке вдруг стало страшно.

– Что вы себе позволяете? – тем не менее осведомилась она как можно спокойнее.

– Я всего лишь привожу в чувство свою невесту. Не хотелось бы, ну да ладно… Мне пора, видимо, сообщить вам, Мария Михайловна, почему Михаил Еремеевич решил поторопиться с вашей свадьбой.

Он выдержал паузу секунд пять.

А потом будничным тоном сказал нечто такое, отчего у Маши подкосились ноги, а окружающий мир поплыл перед глазами…

– Дело в том, сударыня, что ваш отец на краю могилы. Я говорил с врачами. Жить ему осталось недолго. И к сожалению, медицина бессильна – рак…

– Это… это неправда! Этого не может быть! – пролепетала она.

Да, она знала, что отец действительно болен. Но что он при смерти… Мария глубоко вздохнула, и мысли ее несколько прояснились.

– На прошлой неделе, в день, когда вы, сударыня, изволили-с развлекаться на театре, – с бесконечным ехидством сообщил Арбенин, – его скрутил очередной приступ, и я по его поручению привез трех лучших врачей, каких нашел в справочнике «Весь Петербург». Состоялся консилиум, и двое из трех поставили единодушный диагноз: Михаил Еремеевич может умереть в любой момент.

– Что вы несете?! – всхлипнула Мария.

Голос её дрожал и срывался. Мир все еще плыл в зрачках, как будто этот человек со всего маху обрушил ей на голову удар дубины.

Лицо Арбенина было скорбным, но в глазах она заметила что-то похожее на спокойное удовлетворение. Мария вспылила:

– Лжете!

В горле застрял комок. В одном Арбенин был прав: батюшка очень болен, он тает на глазах. Но «умирает»! Её отец не может умереть!

Шатаясь, сделала несколько шагов.

– Я должна пойти домой и…

– И что? Спросить у Михаила Еремеевича, правда ли, что он умирает? А заодно сообщить, что намерены отвергнуть его последнюю волю, чтобы он, покидая этот мир, знал, что его имущество в руках юной девчонки пойдет по ветру, и дочь его впадет в нищету? Доктор Верховцев, – вы, наверное, слышали про это восходящее светило медицины (Мария не слышала, но какое это имеет значение теперь?) – сказал, что вашему отцу осталось самое большее год-полтора и что малейшее волнение, любое потрясение может убить его. Вы ведь не захотите взять на себя такой грех? Вот почему, моя дорогая, – развязный тон заставил её замереть, – вы будете вести себя как послушная дщерь. Сообщите ему в ближайшие дни о нашей помолвке. Уверяю, он будет рад…

Все это было похоже на страшный сон! Это и было страшным сном наяву!

Мария попыталась справиться с чувством безотчетного страха. Как будто со стороны она услышала бесцветный, чужой голос:

– Вы используете болезнь отца, чтобы шантажировать меня! Вы заставили его согласиться…

– И кто тут говорил о сумасшествии? Вы, сударыня, полагаете, что Михаила Еремеевича можно заставить что-то сделать, если он того не хочет? Так что смиритесь, все равно мы поженимся, – сухо закончил он.

– А я вам говорю, сударь, никогда!

В ответ он достал из кармана жилета маленький футляр розового бархата, открыл его нажатием на бронзовую кнопку. Внутри оказалось обручальное кольцо с крупным бриллиантом в изящной оправе белого золота.

– Наденьте в знак нашей помолвки…

Все было как во сне. Маше казалось, что она вот-вот проснется и увидит знакомые стены своей комнаты. Этого не могло быть на самом деле! Она любила Дмитрия и собиралась выйти за него замуж…

– Это вам. Ну же, возьмите.

– Нет! Я не надену его!

Девушка не могла отвести взгляда от кольца, словно оно обладало какой-то дьявольской властью.

– Наденете. И будете носить… Пока, так сказать, смерть не разлучит нас!

Мария не успела ничего ответить – Арбенин взял её за руку и положил кольцо на ладонь. Затем резко развернулся и ушел.

Неудержимые слезы горя и безысходности хлынули из ее глаз.

* * *

Мария вернулась домой, подавленная и уничтоженная. Из зеркала в прихожей на нее глянуло отражение: испуганный взгляд, растрепанные волосы, лихорадочный румянец на щеках.

В ее голове ворочался клубок тягостных мыслей. Действительно ли батюшка при смерти или это ложь Арбенина? Но неужто он осмелился врать подобным образом?

«Господи, спаси меня!»

К счастью, никто, кроме Марты, не заметил ее прихода.

– Батюшка?..

– Он наверху у себя, Мария Михайловна.

– С ним все благополучно?

Девушка кивнула в ответ, но от Вороновой не ускользнул ее напряженный взгляд.

Папенька и в самом деле, наверное, болен… Даже слуги об этом знают! Болен, но наверняка несмертельно, иначе не может быть! Эту ложь придумал Арбенин, чтобы запутать ее. Но он сделал предложение, не мог же он так нагло врать! Мария почувствовала, что у нее начинает кружиться голова.

Две минуты спустя она постучала в спальню отца.

– Войдите. Это ты, доченька?

Девушка вошла и увидела отца сидящим на диване, удобно облокотившимся на подушки. На нем был уже привычный архалук из сине-желтой полосатой ткани, под которым была рубашка безупречной белизны, брюки в серую полоску и расшитые домашние туфли – с тех пор как здоровье Михаила Еремеевича пошатнулось, и он часто стал работать дома, в этом одеянии он даже принимал коллег-купцов и приходивших по делам чиновников.

Вокруг были разбросаны подшивки «Русской мысли», страницы «Коммерсанта» с биржевыми котировками, какие-то справочники. Тут же на ночном столике стояла бронзовая пепельница в виде фривольно раскинувшейся нимфы с недокуренной гаванской сигарой.

– Извини, доченька, вот, заработался… – как-то виновато улыбнулся отец. – И то сказать: разрослось дело, крепкого пригляда требует. Дело – оно не плесень в погребе аль бурьян, те-то своей волей растут.

Мария ничего не сказала, но ей вдруг стало стыдно, что она отвлекает отца от забот. Человек работает, даёт кусок хлеба не одной сотне людей, день и ночь думает о делах, не видит, не чувствует себя в заботах. А она со своими девичьими страхами! В конце концов, она не кисейная барышня и отвадить ухажера, забывшего приличия, уж сумеет. Её отец как-никак…

И тут она почему-то подумала, что ведь не очень хорошо знает отца.

Прошлое Михаила Еремеевича было довольно таинственным. Рассказывал он мало, игнорируя слишком настойчивые вопросы дочери, и каждое слово приходилось вытягивать буквально клещами. Приехал он в Петербург двадцать с небольшим лет назад, уже с приличным капиталом. С тех пор тут и жил, женился и обзавелся домом.

Никого из родственников по отцовской линии Мария не видала, да, по его словам, их давно уже не было в живых. Мать, бабку Марии, он потерял в три годика. Дед Марии, умерший, когда отцу было шестнадцать, был конторщиком на захудалом хлебном складе в Царевококшайском уезде. Юноша должен был сам устраивать свою жизнь. Трудился и конюхом, и берейтором в бродячем цирке, торговал вразнос мелким товаром. Затем судьба занесла его на Алдан. Там он за несколько лет накопил на то, чтобы открыть дело. Как он сам говорил, не благодаря удаче и богатой золотой жиле, о которой мечтает всякий старатель, а потому, что все то, что приносил ему тяжелый труд в тайге, не спускал в кабаках да на гулящих баб, как прочие товарищи, а старательно копил.

Про те времена он, казалось, особенно не любил говорить. Лишь по отрывочным воспоминаниям в минуты откровенности девушка представляла себе дремучую, вековую тайгу – чем дальше, тем суровее и мрачнее. Переходы по диким нехоженым тропам, где целыми днями вокруг тишина и полумрак, ночевки на выработанных приисках, в полуразрушенных бараках, когда на ночь выставляли караульного, а то пропадешь ни за грош. Трупы людей, умерших от цинги или иной хвори, от голода, раздавленных рухнувшей крепью или убитых «лихими людишками». Дороги через горы, завалы, каменистые россыпи, когда лошади ломали ноги или просто падали, не выдержав тяжести пути, а люди шли дальше. Тяжкий непосильный труд летом в воде по колено, тучи комаров и гнуса, а зимой морозы такие, что птицы замерзают на лету…

Когда она думала об этом, то невольно преклонялась перед отцом – такое мог выдержать только человек крепкий не только телом, но и духом.

Мария знала, что в обществе слухи об её отце ходили самые разные.

Говорили, что деньги, с которых пошла разжива, он добыл не в старательском шурфе, а выиграл на каком-то захолустном постоялом дворе у допившегося до полного сумасшествия графа, причем не в карты, а в «гусарскую рулетку». Он выстрелил первым, и удар бойка пришелся в пустое гнездо барабана. Граф, расхохотавшись, положил на зеленое сукно полста тысяч ассигнациями, нажал курок револьвера и упал под стол с раздробленным черепом. Ну а Михаил Еремеевич забрал деньги, да и был таков. Иные считали его крещеным евреем, что секретным образом ведет дела соплеменников, другие – тайным раскольником, делающим то же самое. Находились и такие, что числили его раскаявшимся душегубом, который носит на теле уличающие его следы от плетей и кандалов. Отец, иногда вспоминая эти слухи, посмеивался. Сам он был типичный купец первой гильдии – солидный господин крепкого сложения, с аккуратной бородой и цепким прищуром глаз, в меру честный, в меру хитрый, в меру образованный.

Отец поднял на неё глаза, отложив бумаги. По осунувшемуся лицу и бледности, покрывавшей высокий лоб, она поняла, что он, пожалуй, и в самом деле сильно нездоров.

– Ох, доченька, – улыбнулся Михаил Еремеевич. – Ты сегодня такая хорошенькая, что хоть сейчас портрет рисуй.

Она сделала над собой усилие и улыбнулась со всем очарованием, на какое была способна.

– Папа, я хочу поговорить с тобой.

– Хорошо, хорошо. Ну, выкладывай, что случилось? Надеюсь, не лошадь купить хочешь для этих своих конных прогулок? Лошади нам, конечно, не хватает… – притворно тяжело вздохнул он.

Видимо, Михаил Еремеевич вспомнил, как пару лет назад Маша упрашивала его купить кобылу Пантеру арабских кровей, которую продавала за три тысячи ассигнациями семья её соученицы по гимназии Лиды Роговой.

– Нет, папа, что ты…

Она потупила глаза под пристальным взглядом отца.

– Я хотела поговорить с тобой о… о моем замужестве. И об остальном.

– Ах, вот оно что! – как-то натянуто улыбнулся отец. – Я давно подозревал, что у тебя не только этот… лаун-теннис и театр на уме.

– Батюшка, мы с… с господином Дмитрием Ивановичем Одинцовым решили пожениться, если ты благословишь нас, – сказала Маша, будто прыгая в ледяную воду. – Мы снимем квартиру… недорогую… мы уже все решили. Вот увидишь, Дмитрий сможет содержать меня. Он будет много работать, ведь он сам зарабатывает, и…

Она тараторила и не могла остановиться. Потом запнулась на полуслове, по лицу отца поняв, что услышанное его совсем не обрадовало.

– Что я могу сказать, доченька… – процедил купец первой гильдии Воронов. – То и скажу, что лучше б ты выезд с рысаками попросила… Ты знаешь, этот твой Дмитрий сразу не понравился мне, еще когда я увидел его на свадьбе Милены. Скажу так: если бы у него был миллион, он тебе бы подошел. Ибо сам по себе он ни на что не годен. И потом, не зря говорят: красивый муж – чужой муж!

– Батюшка! – возмутилась Мария.

– Что «батюшка»? – посуровел Воронов. – Я хочу видеть рядом с тобой надежного, состоятельного человека, который умеет работать, а не самодовольного щеголя, который пустит по ветру твое состояние…

Отец говорил солидно и обстоятельно, как будто обсуждал важную сделку. Для него её – дочери, родной кровиночки – брак и был сделкой!

– Но Дмитрию совсем не нужны мои деньги! – слабо запротестовала она.

– Э-э, – махнул рукой отец, и в голосе его зазвучало застарелое презрение. – Слыхали мы эту песню! Только вот и другое нам ведомо: «Был бы сват насквозь свят, кабы душа не просила барыша». Или еще говорят: «И святой барыша ради молится». Жизнь есть жизнь, и раз ты этого не понимаешь, то уж позволь батюшке с такими вещами разбираться!

Тон, каким говорил отец, не оставлял ни малейшей надежды на то, что его можно переубедить.

– Мария, ты хорошо поняла меня? – строго произнес он, давая понять, что разговор закончен. – Выкинь из головы этого Одинцова… Тем более его отец под конец жизни стал горьким пьяницей и мотом, даром что статский генерал. Отчего, собственно, и разорился. Да и матушка… – он замялся, – так сказать, не была безупречной…

– Но мы решили пожениться… – растерянно пролепетала девушка. – И при чем тут родители Дмитрия, если они давно умерли?

– Нет, этого не будет, – сурово отрезал Михаил Еремеевич. – И хватит говорить об этом. Я не хочу, чтобы вы вообще виделись. Ты слышала?

Мария поняла, что, по крайней мере, сегодня к этому разговору возвращаться не стоит.

– Я слышала, папенька. Но если ты против моего брака с Дмитрием, то тогда и мне будет позволено отказать кое-кому?

– Это о ком же ты?

– Твой компаньон… Господин Арбенин меня домогается. Он требует, чтобы я согласилась стать его женой. Он уверен, что ты хочешь видеть в нем своего зятя и с радостью примешь в семью. Вот так. – Она выпалила это на одном дыхании.

К ее ужасу, отец с ничего не выражающим лицом откинулся на подушки и стал молча перебирать биржевые сводки. Большие, черного дерева с бронзой, напольные часы отсчитывали секунды тягостного молчания.

– Папа! Объясни мне, что все это значит! Ты хочешь сказать, что… господин Арбенин не лжет, ты действительно хочешь этого? Это ведь неправда, да? Я не хочу за него замуж! – Мария почти кричала.

– Я… видишь ли, Маша, – тяжело вздохнув, начал отец, – не желал говорить тебе об этом сейчас. Думал дождаться более подходящего момента, когда ты выкинешь из головы этого своего никчемного сопляка.

– Дмитрий не сопляк, папенька! Как ты можешь так говорить о нем? Он не богат, но сам прокладывает себе дорогу в жизни, и… я люблю его! Он…

– Я запрещаю тебе даже думать о нем! – рявкнул Воронов, привстав. – Успокойся и послушай меня, Мария, – продолжил он, уже смягчившись. – Я всего лишь хочу, чтобы ты вышла замуж за взрослого, солидного мужчину, который будет в состоянии заботиться о тебе так, как это до сих пор делал я. Виктор Петрович как раз из таких!

– Он… грубиян! – невпопад ляпнула Маша, совершенно потерявшись.

– Он и в самом деле, наверное, не столь обходительный, как этот… – Михаил Еремеевич явно проглотил ругательство, – Одинцов. Но он – молодчина, деловой, умница! Таких не часто встретишь! Дворянин, если тебе уж так это важно! Но не из светских вертопрахов!

И, усмехаясь, прибавил:

– Я, представь, видывал, как другие из моего сословия соблазнялись титулом или погонами жениха, а потом были вынуждены выкупать зятьев из долговой тюрьмы. Так что… Потому как… все мы ходим под Богом, – махнул он рукой. – Не знаю, говорил ли господин Арбенин тебе о том, что думают о моих делах врачи… Уж не знаю, какая дрянь завелась во мне, – Воронов вздохнул, огладив живот, – но так просто подыхать я не собираюсь. Тем более что Фельцер с диагнозом не согласился, а ему я верю больше, чем этим новомодным умникам… Но, так или иначе, я не допущу, чтобы после моей кончины рядом с тобой оказался человек, который тебя разорит, а потом выбросит, как ненужную вещь или надоевшую игрушку. Я уже позаботился об этом. Не хотел говорить, ну да чего уж теперь. Не знаю, долго ли я еще протяну. В конце концов, каждую минуту может случиться так, что…

Мария не верила своим ушам. У неё перехватило дыхание от ужаса, она была не в силах пошевельнуться.

– Батюшка, ты не умрешь… – пролепетала она.

– Все мы рано или поздно умрем, дочка, – вздохнул отец. – И я хочу принять это спокойно, чтобы потом не ворочаться в гробу при мысли, что какой-нибудь смазливый щеголь с пустой головой может обобрать тебя до нитки. На мне и так хватает грехов, чтобы я еще добавил к ним небрежение судьбой родного дитяти.

Страшная в своей очевидности догадка промелькнула в голове Маши.

– Ты… отдаешь меня за Арбенина?

Михаил Еремеевич как-то мгновенно ослаб. Казалось, что силы оставили его.

– Да… да, Мария, – тихо и серьезно сказал он. – Что тут сказать, никогда не любил этих уверток да околичностей… Я и в самом деле хочу, чтобы вы с Виктором Петровичем поженились. Потому-то и переписал завещание. Слушай мою волю, да не вздумай лить слезы! – прикрикнул он. – Не к лицу тебе плакать, моя кровь как-никак…

* * *

Мария лежала, уткнувшись лицом в подушку, и, с трудом сдерживая слезы, думала над словами отца.

Условия завещания были просты. Немалые деньги предназначались тетушке и прислуге. Но это мелочи. Иное дело – основной капитал. Если Мария выходит замуж за Арбенина, они вдвоем становятся полноправными владельцами всего отцовского дела и прочего имущества. Если же она не выйдет за Арбенина, то унаследует только пятую часть отцовского состояния. Десятую часть получит Арбенин, а остальное пойдет на благотворительность и в Троице-Сергиеву лавру. Но даже своей частью она не сможет распоряжаться, как захочет. Три душеприказчика будут выплачивать ей хотя и солидное, но ограниченное содержание. Даже дом перейдет к Христине Ивановне – с условием, что Мария будет там жить, сколько ей вздумается, но без права продажи и залога.

Завещание было составлено таким образом, чтобы вынудить Марию выйти замуж за Арбенина. Они могли стать полноправными наследниками только вместе. Если Маша откажет ему или захочет выйти замуж за другого, то получит лишь жалкие крохи.

Она отказывалась верить в то, что отец мог так безжалостно поступить с ней. Может, он сошел с ума? Но как бы то ни было, завещание существует, оно подписано, одна его копия у их нотариуса – старика Гольдштейна, другая – в сейфе в отцовском кабинете. Это документ, который имеет законную силу.

«Но это несправедливо. Я ведь не могу выйти замуж за этого Арбенина. Я не люблю его».

Отец сказал ей напоследок:

– Машенька, поверь старику, видевшему жизнь во всех видах. Любовь хороша тогда, когда есть деньги. Мне, что скрывать, нравится Арбенин. Пусть он не красавчик и не утонченный щеголь, но неплохой человек – с ним ты будешь устроена, и я смогу быть уверенным в твоем благополучии. А теперь иди. Я немного устал.

Он вытер испарину с побледневшего вдруг лица.

Мария вскочила и опрометью выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

Завещание отца многое объясняет. Теперь понятно, почему Арбенин так хочет, чтобы они поженились! Если это произойдет, он станет безраздельным хозяином дела отца. Вот чего он добивается! Плевать ему на Машу! А батюшка доверяет ему, раз хочет сделать своим наследником!

«Любовь хороша тогда, когда есть деньги».

Как папенька может быть таким циничным! Неужели он действительно так считает? Но их любовь с Дмитрием не нуждается в презренном металле и каких-то акциях с облигациями! Ей не нужно папиного состояния! А вот Арбенин ничего не получит – ни ее, ни капитал, хоть он лопни!

Боже мой, что же делать?!

Вытирая глаза, Мария решила не думать об этом сейчас. Надо сначала поговорить с Дмитрием. Надо увидеться с ним, чего бы это ни стоило. Ей было необходимо почувствовать его рядом, услышать его голос, еще раз убедиться в том, что он ее любит. Она расскажет ему все, и они вместе что-нибудь придумают!

Она поднялась с кровати, отыскала перо, бумагу и чернильницу и села писать письмо. Потом позвонила в колокольчик. Сейчас Марта отнесет послание Дмитрию в контору, и сегодня вечером они встретятся. Они обязательно найдут выход!

* * *

Мария бежала по улице. Ее кружевная мантилья сползла с плеч, частый стук каблуков отдавался гулким эхом на пустынной улице. Ей удалось выбраться из дома незамеченной, воспользовавшись черным ходом с кухни. Но сейчас это не имело значения. Если все будет хорошо, она скоро увидит Дмитрия.

Запыхавшись, девушка быстрым шагом дошла до угла, где назначила ему свидание. С наступлением сумерек жизнь переносится с улиц внутрь домов. Как бы в подтверждение этого из ближайшего окна, задернутого шторой, донесся громкий женский смех, гитарные переборы…

Низкий чувственный голос невидимой певицы выводил под аккорды семиструнной гитары:

Ты пришел воистину от Бога!

Ждет тебя дорога впереди,

А в дороге той лишь слезы и тревога…

Затем из переулка донесся пьяный рык подгулявшего чернорабочего или извозчика.

Мария подумала, что ей не следовало выходить поздним вечером из дома одной. Девушка инстинктивно отступила глубже в тень дома. Потом вдруг устыдилась своих мыслей и попробовала их отогнать.

Чего ей бояться, в конце концов? Она не какая-то трусливая маленькая девочка, которая боится темноты, а дочь Михаила Еремеевича Воронова, мильонщика, сколотившего капитал не обманом и биржевыми спекуляциями, а лопатой и кайлом!

Однако ей не удавалось справиться с собой. К горлу подкатывала дурнота, ладони стали холодными и влажными, плечи дрожали.

Шло время. Возвышенные романсы, доносившиеся из-за окон, по мере того, как компания поглощала горячительные напитки (о чем говорили учащавшиеся взрывы смеха), сменялись развеселыми городскими песенками…

Там, где Крюков канал

И Фонтанка река,

Словно брат и сестра обнимаются,

Через тумбу-тумбу раз,

Через тумбу-тумбу два

Вереницы студентов шатаются.

Они курят и пьют,

На начальство плюют

И еще кое-чем занимаются.

Через тумбу-тумбу раз,

Через тумбу-тумбу два,

Через тумбу-тумбу три, спотыкаются.

Сам Харлампий святой

С золотой головой

Сверху смотрит на них, ухмыляется.

Он бы тоже не прочь

Провести с ними ночь,

Но на данный момент не решается…

Она почувствовала истинное облегчение, когда из темноты вынырнул торопливо шагавший Дмитрий.

– Дмитрий! Дмитрий! Господи, наконец-то!

Девушка подобрала юбки и бросилась к нему.

– Машенька, ради бога, что случилось? Я очень испугался, когда получил твою записку. Что-нибудь стряслось?

Она не обращала внимания на его слова. Она прижалась к груди любимого, жадно вбирая в себя тепло его тела и постепенно успокаиваясь. Она любила его без памяти и ни за что не смогла бы с ним расстаться. Никогда!

– Любимая, пойдем отсюда. Не нужно, чтобы нас видели.

И они поспешили прочь, а в спину им летело залихватское:

Через тумбу-тумбу раз,

Через тумбу-тумбу два,

Через тумбу-тумбу три, спотыкается…

… – Ну хорошо. Так что же все-таки произошло?

Мария любовалась его чеканным профилем с резко выступающими скулами и четкой линией подбородка. Она знала каждую черточку его лица, но чистота этого профиля не переставала притягивать ее.

– Давай поговорим об этом позже, ладно? Я просто хочу побыть с тобой и не думать при этом о неприятностях.

Он внимательно посмотрел на нее:

– Что еще за неприятности? Расскажи мне все как есть. Давай пойдем ко мне и там спокойно поговорим.

Она тяжело вздохнула.

– Я вижу, разговор предстоит действительно серьезный, – глядя на неё, резюмировал Дмитрий. – И не стоит вести его на улице. Пойдем ко мне.

Дома перемежались какими-то сараями и заборами, полуразвалившимися флигелями времен чуть не Елизаветы Петровны, проходными дворами, тупичками, крошечными чахлыми садиками и еще черт знает чем.

Наконец, они подошли к двухэтажному дому с жилым цоколем, явно знавшему лучшие времена, широкую лестницу которого украшали два гипсовых облупившихся льва. Каково же было её изумление, когда Дмитрий открыл перед ней маленькую дверь, почти вровень с землей, и повел ее вниз по крутым ступенькам.

Хотя две меблированные комнатенки, в которых обитал Дмитрий, не были просторными, гостья заметила, что мебель аккуратно протерта и на ветхом ковре – ни пылинки. Окна почти вровень с тротуаром. На подоконнике – «Санкт-Петербургские ведомости», раскрытые на статье о «золотой лихорадке» на Аляске.

– Мне повезло, что я нашел такую дешевую квартиру. Все потому, что я поладил с хозяйкой дома. Я иногда помогаю ей…

Дмитрий осекся.

Мария, не слушая его, отошла к окну и увидела колеса проезжающего экипажа. Бедный Дмитрий! Наверное, он делает какую-нибудь грязную, тяжелую работу, может, даже выносит мусор, и ему стыдно признаться в этом. Но из-за этого она не станет любить его меньше. Наоборот, она восхищается его умением не бояться никакой работы. И потом, не вечно же он будет бедствовать…

Он подошел к ней сзади и обнял за талию. Мария почувствовала его дыхание. Кровь застучала у нее в висках, сердце забилось так сильно, что готово было выскочить из груди. Только Дмитрий мог привести ее в такое волнение…

– Я боюсь, что отец не даст согласия на то, чтобы мы поженились. Но это полбеды. Главное… он изменил завещание.

По мере того как она говорила, лицо Дмитрия постепенно темнело от ярости.

– Но это нонсенс, бессмыслица! Ставить условием завещания твой брак с этим типом! О чем он только думал?

– Он думал о моем будущем, – заступилась Маша за отца. – И я его люблю за это. Но как мне теперь быть? Я не хочу выходить замуж за Арбенина. Он… Он мне отвратителен!

Дмитрий, казалось, не слышал ее слов.

– Ты должна уговорить его переписать завещание. Если он один раз это сделал, то сможет сделать и другой. Тебе будет трудно, я понимаю, но все же легче, чем… потом просить милостыню.

Мария попыталась улыбнуться.

– Но если ты выйдешь за меня, то получишь лишь малую толику капитала! Как ты не понимаешь? Этого нам не хватит для настоящей жизни!

– Ну и что? Мне вообще не нужны папины деньги. Мы с тобой прекрасно обойдемся и без них.

Лицо Дмитрия стало чужим и неприятным. Она никогда его таким не видела.

– Тогда… Самое лучшее, что ты можешь сделать, это вернуться к своему отцу и попросить у него денег на какое-нибудь бриллиантовое колье, – с обреченной горечью процедил он. – Боюсь, теперь-то мы уж наверняка не увидим ни гроша из твоего наследства…

– Тебя так волнуют деньги моего отца?! Тебе действительно так важно их получить?

– Да.

– Он, между прочим, еще не собирается умирать!

На мгновение серые глаза Дмитрия приобрели жесткий стальной блеск. Но только на мгновение. Он улыбнулся.

– Мария, ты, наверное, считаешь меня жадным и… сребролюбивым?

Он подошел и обнял ее.

– Ты никогда не знала нужды и поэтому не можешь понять, что такое жизнь без денег. Я тоже родился в богатой семье, ты знаешь! Мой отец был действительным статским советником, его прочили в товарищи министра… хотя это уже не важно. Он потерял все свое состояние, когда лопнул Генеральный Русско-Азиатский банк. Это подкосило мою мать, она умерла от горячки в том же году. Он не вынес этого и через год покончил с собой. После его смерти не осталось ничего, кроме долгов. И я пошел в приказчики к биржевику… К бывшему крепостному деда… – уточнил он. – Работал, бывало, по десять – двенадцать часов, не вставая из-за стола, так, что к концу дня тряслись руки и воспалялись глаза. Слава богу, получил от дядюшки грошовое наследство, но его хватило лишь на то, чтобы с голоду не умереть. Я и в Горный поступил лишь потому, что только в нем двоюродная бабка могла мне выхлопотать обучение на казенный счет…

Дмитрий снова прошелся по комнате, по пути сняв соринку с полированного стола.

– Но я не собираюсь быть нищим. И я не буду нищим, как какой-то… Акакий Акакиевич с его рваной шинелью! Меня, если хочешь знать, еще в гимназии тошнило от всех этих бедных, но честных героев, умиравших от голода и холода! И я сделаю все, чтобы не быть похожим на них! – повторил он.

– Все? В том числе женишься на мне?

Мария поразилась. Словно что-то непонятное заставило ее произнести эти слова.

– Нет! Ты ошибаешься, если думаешь, что… – прижал юноша руки к груди. – Я люблю тебя! Я мечтаю о тебе и хочу, чтобы мы поженились. И мы поженимся.

Потом Воронова не могла вспомнить, с чего все началось…

Сначала она просто внимала словам возлюбленного и была полна сострадания к нему. Да, она не знала, что такое бедность. Она никогда не работала в конторе по двенадцать часов в день и не думала, что будет есть завтра. А Дмитрий действительно ее любит. Она явственно чувствует, что он не обманывает ее. Возможно, он рассчитывает на приданое, но это не главное для него.

Теперь, когда он обнимал ее, она уткнулась ему в грудь. Да, он любит ее! Мария больше не думала ни о папином завещании, ни о домогательствах Арбенина.

Она чувствовала на своей щеке его неровное дыхание и слышала учащенное биение сердца.

Прежде чем Мария успела что-либо сказать или возразить, Дмитрий вытащил заколки, и высокая прическа, которую так тщательно уложила Марта, обрушилась тяжелой волной на плечи девушки. Она почувствовала, как Дмитрий прикоснулся к ее затылку и стал гладить по волосам.

Нет, ей не нужно было позволять ему этого. Он ласкал ее нежно и с любовью, как котенка. Машу охватила слабость и томительное волнение. Они сели на диван, занимавший почти целую стену в маленькой комнате Дмитрия. Как случилось, что она среди ночи оказалась в жилище Дмитрия, наедине с ним?

– Что с тобой?

– Я… да…

– Мария… Мария, знаешь ли ты, как часто я мечтал о том, чтобы ты… была так близко, как сейчас… Я не могу поверить… И… я хочу, чтобы ты стала моей, любимая!

– Дмитрий, дорогой, я не могу. Я должна идти домой. Я…

Он прервал поток ее слов поцелуем. Он целовал ее… О боже, как он ее целовал!

Девушка почувствовала, как рука Дмитрия скользнула вдоль ее корсажа, расстегивая пуговицы, и дальше… туда, где нежная девичья грудь томилась в ожидании… И сладостный огонь разлился по всему ее телу.

«Он хочет меня соблазнить! А я хочу, чтобы он это сделал! Я хочу, чтобы это продолжалось! Боже мой, пусть это продолжается…»

Ее одежда оказалась на полу. Мария лежала на диване обнаженная, покорная, трепещущая в предвкушении невероятного, а Дмитрий покрывал ее поцелуями.

Она непроизвольно вскрикнула от страха и восторга одновременно. Молодой человек шептал ей какие-то слова, задыхаясь от волнения.

– Любимая!!

Остатки здравого смысла вернулись к девушке.

– Любимый, я не могу…

– Можешь, дорогая! Я знаю, ты этого хочешь. Ты хотела этого с самого начала, с того момента, как мы встретились. И я тоже…

Дмитрий снова стал целовать ее. Мария чувствовала, что, если она позволит ему продолжить, это будет счастье. Такое счастье, о котором она и не мечтала.

Руки юноши становились все более требовательными. Но она не замечала этого, охваченная счастьем быть так близко к Дмитрию, как только возможно. Их тела слились в горячем, сладостном единении. Она крепко прижалась к нему, дрожа всем телом. Страсть и возбуждение в ней нарастали, девушка жаждала слиться с любимым воедино. Вдруг между двумя ударами сердца она ощутила, что возносится вместе с возлюбленным в какую-то неведомую высь и парит в сияющем просторе. И все, что она читала во фривольных французских книжках, померкло перед живой жизнью и любовью.

Но, увы, всё рано или поздно кончается. Ее колотила мелкая дрожь, которая постепенно уступила место блаженной истоме. Дмитрий нежно обнял ее и укутал пледом. Потом молодые любовники некоторое время отдыхали…

Маша лежала на животе и смотрела на него, поглаживая по спине. Она была счастливейшим человеком в мире. Ведь рядом с ней был Дмитрий, ее возлюбленный, которого она любила и которому только что отдала свою невинность.

* * *

Девушка закрыла за собой дверь черного хода на ключ. Щелчок замка эхом разнесся по спящему дому.

Из угла, где стоял сундук, на котором дремала Перфильевна, донесся старческий вздох.

– Гуляли-с? – осведомилась кухарка.

– Гуляли, – кивнула Мария. – С подружками вот засиделась…

– Что ж, дело молодое… Мы, бывалоча, так-то все ночи напролет погуливали… Одна заря выгонит, другая загонит…

Уже у себя девушка зажгла свечу и подошла к огромному, в человеческий рост, зеркалу.

Она внимательно изучала свое лицо. Не остались ли на губах следы поцелуев Дмитрия? Не изменилось ли выражение глаз? Не заметила ничего необычного, кроме яркого румянца на щеках и слегка расширенных зрачков.

Умылась холодной водой, это взбодрило, и остатки сна улетучились. Вспомнила извиняющийся голос Дмитрия.

– Мария, ты, наверное, считаешь меня подлецом… Но клянусь тебе, я не думал, что все зайдет так далеко. Это произошло потому, что я давно мечтал о тебе, а когда ты вошла в мой дом, я… я действительно хотел остановиться. Но не смог. Простишь ли ты меня когда-нибудь?

Она целовала его и говорила, что все хорошо, что ей нечего прощать, он не сделал ничего дурного. Ведь все равно они поженятся. Поэтому Дмитрий не должен корить себя. Она последует его совету и завтра же поговорит с папой. Она добьется, чтобы он благословил их брак.

– А у тебя получится? Ты сможешь уговорить его?

– Ну, конечно. Ведь завещание абсурдно и несправедливо. Я уговорю его.

Не задумывалась как. Главное – Дмитрий был рядом, а остальное как-нибудь устроится.

Юноша поймал раннего извозчика и даже проехал с ней почти до дому. Перед тем как высадить Марию на углу, он прижал ее к себе и, глядя в глаза, спросил:

– Ты прощаешь меня?

– За что прощать? Мы ведь любим друг друга.

Она поцеловала его и побежала вверх по улице, зная, что он все еще смотрит ей вслед…

Насухо вытерлась мягким полотенцем, выходя из ванной. Может быть, попробовать заснуть? Но как тут заснешь! Она была так счастлива! Этой ночью она стала женщиной. И дело не в утраченной девственности – она даже почти не ощутила, как это произошло. Дело в другом, в том, что она чувствовала. Она воистину родилась заново! Ей казалось, что она одна такая во всем мире, и ей было так хорошо, как, наверное, никогда в жизни. У неё было такое чувство, что она теперь будет жить вечно и будет так счастлива, как никто в мире!

Задремала она под утро, и из царства Морфея её вернула Марта, которая внесла в комнату поднос с завтраком. Поставив его на стол, девушка доложила:

– Мария Михайловна, там… господин Арбенин хочет вас видеть.

– Он бы еще ночью пришел! – ляпнула Маша первое, что пришло в голову.

На какую-то секунду она испугалась, что Арбенин неким образом узнал о случившемся с ней этой ночью прекрасном событии. Но тут же опомнилась: что это она, в самом деле, удумала?

– Он знает, что слишком рано, Мария Михайловна, – кивнула Марта, – но, так или иначе, хочет вас видеть. Он дожидается в гостиной.

– Сейчас нет и девяти. Я даже не завтракала, во-первых, и я не хочу его видеть, во-вторых. Так что отправляйся к нему и скажи, чтобы он уходил.

Девушка улыбнулась.

– Он сказал, что визит не займет много времени и он не собирается нарушать ваши планы, Мария Михайловна.

– Но он уже их нарушает! Я… я не хочу его видеть, Марта. Иди и передай ему это.

– Слушаюсь.

Марта удалилась, шелестя юбками, но через пару минут вернулась и сказала, что господин Арбенин не намерен уходить, не поговорив с Машей.

– Хорошо, передай ему, что я спущусь, только сначала позавтракаю и оденусь. Если он считает возможным приходить с визитом так рано, пусть возьмет на себя труд подождать.

В гневе Мария села за стол и придвинула к себе поднос с испанским омлетом, приготовленным по вычитанному во французской кулинарной книге рецепту, и чашкой кофе. Ее любимое блюдо не доставило ей на этот раз никакого удовольствия. Она едва притронулась к нему и отставила поднос в сторону.

Направилась в гардеробную одеваться, потом Марта причесала ее. Она придирчиво осмотрела себя в зеркале. Локоны, которые служанка специально оставила ниспадающими по бокам прически, и кремовая блузка оттеняли румянец и блеск ее глаз.

– Ну вот, я готова. Я выйду к нему, а ты отправляйся к тете. Ей может понадобиться твоя помощь.

Арбенин ждал в гостиной, развалившись в кресле, как у себя дома. Он окинул Марию жадным взглядом.

И вдруг она ощутила веселье пополам с гордостью.

«Ты мечтаешь обо мне? Так вот, я уже не твоя и никогда твоей не буду! Я женщина! Настоящая!»

– Доброе утро, сударыня!

– Я вижу, мой женишок считает верхом галантности являться к даме с визитом в такую рань? – справилась она, скорчив презрительную гримасу и вспоминая говорок уличных торговок и Глаши.

Арбенин поднялся, лениво и самодовольно улыбаясь. Его глаза беззастенчиво изучали ее грудь, затянутую в тонкий расшитый шелк.

– Вы прекрасны, Мария Михайловна. В гневе особенно!

– Боже, как бы я хотела, чтобы вы оставили меня в покое! – всплеснула она руками.

– В вас есть что-то, что не дает мне оставить вас в покое, – серьезно сообщил он. – Знаете, бывает такое, что самая заурядная женщина притягивает, как магнит, и заставляет творить невероятные безумства…

«Заурядная! – всколыхнулась в её душе обида. – Это он про меня, что ли?!»

– Михаил Еремеевич сообщил вам об условиях нового завещания, не так ли? – сухо осведомился он, оборвав лирические излияния.

– Да, он сказал мне… – пробормотала Мария.

– В таком случае вы уже смирились с тем, что мы станем мужем и женой?

– Не дождетесь! Я собираюсь поговорить с папа́ и убедить его в том, что он поступил неправильно, составив такое… абсурдное завещание.

– Не думаю, что у вас что-то получится, мадемуазель, – нахально подмигнул он Маше.

– И тем не менее я это сделаю. В конце концов, я дочь своего отца! А ты всего лишь… прихлебатель!

Лицо Арбенина стало каменным, но он тут же улыбнулся.

– У тебя, невестушка, строптивый характер. Но ничего. Придется надеть на него узду… после нашей свадьбы…

Мария так и не поняла, как ей удалось выпроводить Арбенина. Когда за ним закрылась тяжелая дубовая дверь, она прислонилась к ней и подумала: где бы взять такой замок, который никогда больше не позволил бы этому мерзавцу переступить порог их дома?

* * *

– Мария! Открой, пожалуйста. Что с тобой сегодня? С чего ты стала запирать дверь? Или ты боишься, что к тебе явится привидение, как у этого вашего Брэма Стокера?

Девушка отскочила от двери. Это была тетя.

– Я… нет, я не боюсь привидений.

– А, понимаю, – кивнула Христина Ивановна, – ты бы, видимо, предпочла визит привидения визиту Виктора Петровича? Тебе ведь не нравится этот господин, не так ли? Или я ошибаюсь?

– Нет, совсем не нравится, тетя. Папенька говорил тебе о своем завещании? Он хочет выдать меня за этого ужасного Арбенина! Но я никогда не пойду на это. Он…

Тетя Христина мягко обняла племянницу за плечи и нахмурилась.

– Я говорила ему, что он не прав, что нельзя так поступать с тобой, что это ничем хорошим не кончится… Но он даже не стал меня слушать.

Она печально улыбнулась.

– Он относится к тебе как к неразумному ребенку, который сам не понимает своего счастья. Я ему одно, он мне другое! Мужчины – невозможные создания! Ну ладно, все равно с ним сейчас невозможно разговаривать. Он занят делами и просил не беспокоить. Поешь вот французских блинчиков… Глаша приготовила.

– Мне не нравится креп-сюзет, – огорченно надула губки Мария. – Намешано все вместе – и сироп апельсиновый, и цедра лимонная, и ежевика, и туда еще рому! Да еще миндальное тесто прогорклое!

Тетя Христина лишь всплеснула руками.

После обеда, который подали раньше обычного, они сразу же принялись за сборы – Воронов решил посетить Александринский театр. Нет, он не был завзятым театралом. Михаил Еремеевич вообще мало разбирался в тонкостях сценических искусств.

– Ну что мне с этих визитов и балета, – бурчал он временами. – Если я чего-то не сильно понимаю, так и не понимаю. Медведь сходил в театр и вынес оттуда свои пальто и галоши!

Но ему не хотелось быть похожими на тех старозаветных купцов из газетных фельетонов, что и грамоту знают с трудом, поэтому время от времени вывозил дочку в театры и на концерты с вернисажами.

А вот Мария театр любила – просто обожала.

Она полюбила не только спектакли. Ей нравились театральные коридоры с зеркалами в тусклых золотых рамах, гардеробы с солидными седыми швейцарами, перламутровые бинокли, блеск карет у театрального подъезда.

Девушка время от времени бегала к тете Христине за советом, какие украшения лучше надеть: кораллы, бирюзу в серебре или медальон с аметистами. Сама тетушка, к слову, в театр не собиралась – разыгралась мигрень. Машу это не огорчало – ведь она собиралась поговорить с папой вечером, на обратном пути из театра, и лишние уши для такого разговора ни к чему. В душе её воодушевление боролось с опасениями. А что, если отец все-таки не поддастся на уговоры и не изменит завещания? И хотя она старалась отогнать от себя дурное предчувствие, прежняя самоуверенность покинула ее.

Остаток дня тянулся очень медленно. Мария пребывала в подавленном настроении, к тому же небо затянулось тучами, и стал накрапывать нудный мелкий дождик. Потом почему-то вспоминались жуткие рассказы покойной уже няньки Прохоровны о женщинах, пленённых татарами, житиях святых отшельниц и великомучениц, о разбойниках и ведьмах, о том, как ночами к неутешным вдовам и мечтательным девицам летают огненные змеи…

Пришло время ехать в театр. Отец уже ждал её, облаченный в старомодный черный сюртук с бархатными обшлагами, к которому прилагался белый галстук-бабочка и зеленый атласный жилет с золотым шитьем, поверх которого был накинут клетчатый редингот. Довершал облачение котелок простецкого вида.

Их кучер Гурий, называемый по английской моде грумом, уже второй день страдал от зверской ломоты в спине, и Воронов решил сам править упряжкой. Иногда он себе такое позволял – нарушить сложившиеся приличия. Марии порой казалось, что он делает это даже с удовольствием, поддерживая образ диковатого лихого купчины.

По дороге Михаил Еремеевич, выглядевший непривычно веселым (с ним вообще случались в последние месяцы приступы странного веселья), поведал, как однажды пошел посмотреть оперетту-буфф «Мадам Жюдик» со знаменитой мадемуазель Ривье. Собравшиеся купцы при появлении столь очаровательной дамы устроили овацию и поволокли прямо на сцену корзины с шампанским вперемежку с цветами. В итоге труппа в полном составе, включая примадонну и героя-любовника, напилась в дугу, а полиция во главе со знаменитым приставом Селивановым забрала всех в участок.

Михаил Еремеевич и его дочь расположились в ложе.

В Александринке давали в тот вечер «Кин, или Гений и Беспутство», с самим Первухиным-Горским в главной роли.

Бóльшая часть действа прошла мимо её внимания…

В антракте Мария с отцом прогуливались в театральном фойе вместе с остальной публикой. Она с восхищенным любопытством разглядывала гостей: элегантные кавалеры в идеально пошитых сюртуках и дорогих галстуках сопровождали своих дам, распространявших тонкий аромат парижских духов. Глаза слепил блеск алмазов, сапфиров и жемчуга.

Боковым зрением видела, как останавливаются на ней заинтересованные взгляды не только молодых людей, но и степенных мужчин в черных и серых сюртуках, беспокойных газетчиков в клетчатых пиджаках и, конечно, офицеров, к сожалению, немногочисленных в собрании. Девушка с удовольствием отметила, что на ее долю приходится изрядное число восхищенных женских взглядов. Надо полагать, её новое платье, купленное за двести рублей в магазине Альшванга, украшенное тонкой вышивкой, имело успех.

Раздался звонок, и они вернулись в ложу.

Мария была поглощена своими мыслями и не услышала почти ни слова из того, что говорили актеры…

Когда они вышли из театра, на улице был настоящий ливень. Сквозь потоки дождя тускло мерцали фонари, на мокрой мостовой гулко раздавался стук копыт, скрип колес, звенел смех и гомон театрального разъезда.

Кинув рубль смотревшему за повозками бородатому мужику в ливрее, Воронов вскочил в фиакр и тронул лошадей.

Экипаж катился вверх по улице, и копыта лошадей скользили на мокром булыжнике. Мария решила приступить к задуманному разговору.

– Папенька…

– Да, доченька?

– Папа, я хотела поговорить с тобой о завещании. Ты… Ты желаешь соединить мою жизнь с Арбениным, но я не смогу с ним жить. И… ну ты понимаешь… все остальное! Я… я ненавижу его! Мне отвратительна сама мысль о том, что он будет меня… будет со мной… – Она запнулась, мотая головой, будучи не в силах высказать то, что у неё на языке. – Ты всегда учил меня быть независимой, всегда говорил, что рад тому, что я расту не… кисейной барышней, а могу жить собственным умом. Папа, ну подумай, своим завещанием ты противоречишь себе. Ты собираешься устроить мою судьбу без моего согласия! Ты хочешь принять за меня самое важное решение в жизни! Как будто я так глупа, что не в состоянии это сделать сама!

Он вдруг обнял ее за плечи.

– Нет, доченька, ты не глупа. Видит Бог, я много сил положил на то, чтобы ты не выросла похожей на тех особ женского полу, у которых вместо мозгов в голове пудра и помада, пополам с карамелью!

– Тогда измени свое завещание. Не отдавай меня этому Арбенину. Позволь мне решать самой.

– А ты знаешь, доченька, – вдруг с неожиданной доброй улыбкой сказал отец, – наверное, ты права, пусть так и будет. Твоя матушка перед смертью просила, чтобы я разрешил тебе выйти замуж за того, кого ты сама захочешь. Негоже, наверное, уж так силой толкать тебя под венец… Может, ты и сама поймешь, что Виктор Петрович не так уж плох! Да, в конце концов, я пока еще не собираюсь умирать, что бы ни говорили эти ученые крысы со своими пенсне и стетоскопами! – Он вдруг рассмеялся, совсем как раньше, когда еще была жива мама.

– Да, да! – радостно воскликнула Мария. – Так ты изменишь завещание? Правда?

– Раз я обещал, значит, так и сделаю. Купец Воронов – человек слова, да будет тебе известно, – с оттенком тоски в голосе сообщил Михаил Еремеевич, поглаживая бородку.

Дождь все усиливался. Клеенчатый верх фиакра намок, струи дождя обдавали брызгами лица и одежду седоков. Она с тревогой посмотрела на отца.

– Батюшка, поехали быстрее, а то, не дай бог, простудишься.

– Не волнуйся, дочка, не простужусь. Я семь лет в тайге прожил, на снегу бывало спал…

Маша засмеялась от переполнявшей её радости. Отец собирается изменить завещание! Она все-таки уговорила его! Теперь все будет хорошо! Так недалеко и до того, чтобы он понял, что сейчас не старое время и девушки сами могут выбрать себе спутника жизни. А зачем ждать?

И она решилась…

– Папа, я хотела попросить тебя еще об одной вещи… мы с господином Одинцовым все-таки можем пожениться? Пусть не сейчас, но скажем через год, когда ты убедишься, что он не вертопрах и не…

– Пожениться с этим твоим недоделанным Одинцовым?! – Лицо Михаила Еремеевича побагровело. – Ты что забыла, что я запретил тебе говорить со мной об этом?

– Да, но… Я надеюсь, что если ты узнаешь его поближе, то изменишь свое мнение о нем. Видишь ли…

Михаил Еремеевич вдруг выпустил вожжи и развернулся к дочери. Глаза его свирепо блестели, взгляд стал жестким и пронзительным, благодушие улетучилось без остатка, словно его и не было.

– Я, кажется, понимаю… – процедил он. – Ты с ним… Так вот почему ты просила поменять завещание?! Пока я сдохну, дождаться не можешь, дрянная девчонка!! – взревел Воронов раненым зверем.

– Я… Нет… Что ты, папа! – Но голос и лицо выдали бы Машу и не столь проницательному человеку.

– Ах ты, дрянь этакая!!!

Мария замерла, ни жива ни мертва от страха.

– Потаскуха! – ревел купец первой гильдии Воронов, как пьяный деревенский мужик. – Думала, я не знаю, что ты к нему бегаешь? Знаю, да вот не знал зачем!! Ты… моя дочь, бегала из дома, будто трактирная девка, цена которой кружка пива да полтина?! Говори, этот щенок тебя обрюхатил?! – грозно прогремел он, нависая над девушкой.

Мария не могла вынести этого ужаса, не могла поверить в то, что отец произносил такие слова.

– Папочка, папочка… – лепетала она, сжавшись, как испуганный зайчонок.

Но он не слышал ее.

– И вот теперь моя собственная дочь… Как ты могла отдаться этому недоноску… Боже мой! Как ты могла?

На глазах её отца выступили слезы горя, и от этого Маше стало еще страшнее, ибо последний раз он плакал на похоронах её мамы.

Вдруг из пелены дождя прямо на них вылетела ломовая телега…

Мария смогла лишь закричать, а вот её отец не поспел перехватить вожжи…

Сильнейший удар…

Вспышка света…

Навалившаяся тьма…

И все исчезло…

* * *

Пять дней спустя

Христина Ивановна Шторх остановилась у дверей спальни. Она не могла набраться мужества, чтобы переступить порог комнаты. Совсем недавно оттуда вышел доктор медицины Павел Альбертович Фельцер, их семейный врач, приват-доцент Военно-медицинской академии. Он хмурился и беспрестанно потирал руки, как будто ему было холодно. Лицо его не обещало надежды.

Полицейский врач, который вскрывал тело Воронова, подтвердил диагноз доктора Верховцева – отец Марии и в самом деле страдал раком желудка и вряд ли бы прожил более двух лет. Но и их ему не отпустила судьба. Не вовремя подвернувшаяся телега, опрокинувшийся фиакр и вот…

Ее деверь, как гласит бумага, заверенная печатью полицейского врача, умер на месте от «обширного внутреннего кровоизлияния» – разорвалась изъеденная болезнью требуха. Как попутно выяснилось, тот последние месяцы заглушал приступы пилюлями опиума, коробочку которых постоянно носил в кармане. Китайское снадобье, видать, и притупило реакцию бывшего циркового возничего и таежника. К тому же он еще и прикладывался к этому новомодному белому зелью – кокаину, которое, по словам докторов, не так опасно, как опиум (чем и объяснялись посещавшие его приступы внезапной веселости)[1]. При нем даже нашли табакерку с белым порошком.

Оставалось лишь благодарить Бога, что Мария осталась жива. Но она лежала, не приходя в сознание, и никто не мог поручиться за её выздоровление.

А вот ломовой извозчик «номер 654», Сидор Кукша, отделался легким испугом, как и его лошадь. По этому поводу в газетке «Будильник» даже тиснули фельетончик под псевдонимом А. Хинеев.

Похороны Михаила Еремеевича состоялись два дня назад. Пышные, хорошие похороны, как и пристало купцу первой гильдии. Огромные дубовые двери открылись, и появилась мрачная процессия – впереди шел священник с кадилом в руках, его сопровождали певчие. Следом несколько крепких бородачей в сюртуках и цилиндрах – обслуга из похоронной конторы – вынесли массивный гроб, покрытый тяжелым покрывалом с золотыми кистями. За гробом шла траурная процессия: старые друзья, с которыми Воронов начинал свое дело, рабочие с его фабрик, домашняя прислуга.

Гроб установили на черный катафалк, запряженный парой гнедых, на лошадей были накинуты траурные попоны с серебряными кистями. Пара репортеров с разлапистыми фотографическими аппаратами была тут как тут – не письмоводитель из зачуханного департамента помер и не какой-нибудь спившийся актеришка, а купец первой гильдии.

Процессия остановилась на Георгиевском кладбище, возле принадлежавшего еще деду Маши участка с недавно построенным склепом. Девять лет назад тут упокоилась мать Марии, а за три года до того – её маленький братик Еремей, который не прожил и недели. Тут же возвышалась часовня во имя Архистратига Михаила. Строили её лет пять, и виновником подобной неторопливости был сам Михаил Еремеевич.

«Бог подождёт, Ему спешить некуда», – как-то пошутил он и дважды тратил выделенные на стройку деньги на нужды торгового дома.

Теперь Вседержитель, видимо, решил призвать своего раба Михаила, не считаясь с планами смертного…

Тогда, на кладбище, слушая священника, Христина Ивановна пыталась угадать, какие мысли скрываются под бесстрастной, холодной маской на лице Арбенина. Она знала о его планах относительно племянницы и сейчас пробовала угадать, есть ли под этим ледяным спокойствием страх за её жизнь. Или он намерен быстро утешиться, если Мария все же умрет?

Нет! Даже невозможно помыслить об этом! Смерть мужа покойной сестры она как-нибудь переживет, но если умрет Мария, ей самой останется лишь сойти следом в могилу! Она еле удержала рвущиеся рыдания.

В доме стояла тишина. Было лишь слышно, как Перфильевна, бормоча молитвы под нос, рубит на кухне большим ножом лёд в медном тазу, хрустящие удары сопровождают звяканье стали о медь и всхлипывания Глаши. Некстати подумалось, что Глаша в последнее время пыталась обратить на себя внимание Михаила Еремеевича. Христина Ивановна даже намеревалась поговорить с глупой девчонкой и объяснить всю неуместность её надежд. И вот все решилось само собой.

За эти дни многие приходили навестить Марию и справиться о ее здоровье. Её бывшие соученицы из купеческой гимназии, господин из дамского спортивного клуба «Левкиппа», где она занималась лаун-теннисом и верховой ездой, какие-то мимолетные знакомые. Разве что её ухажер – этот разорившийся дворянчик Дмитрий Одинцов не появился.

Зато господин Арбенин наведывался по два-три раза в день.

Христина Ивановна отвечала одно и то же:

– Она по-прежнему без сознания. Доктор говорит, что у нее есть шанс. Хотя… остается только молиться…

По мнению приват-доцента медицины Фельцера, шансов было не слишком много. Он терпеть не мог приносить дурные вести, поэтому во время разговора с Христиной Ивановной был хмур и нервно пощипывал бакенбарды.

– В таких случаях результат может быть двояким. Либо пациент идет на поправку, либо… В общем, если нет, тут уж ничем не поможешь. Я делаю все, что в моих силах. А в остальном надо положиться на волю Господа.

Госпожа Шторх услышала в голосе доктора нотки равнодушия и холодно ответила:

– Да, конечно.

Она готова была разрыдаться, да что там, в голос, истошно завыть, как простые бабы. Господи, ну почему Ты хочешь забрать жизнь у этого юного невинного существа?

– Я приду завтра в это же время. Продолжайте растирать ее льдом. Не думаю, что это принесет много пользы, но это единственное, что мы можем сделать сейчас. Как последнее средство остается только трепанация черепа.

Почтенная дама покачала головой… Это ей уже говорили, и, не очень веря врачам местной выделки, все же Европа есть Европа, она за три тысячи рублей вызвала из Берлина виднейшего специалиста в этой области, профессора Августа Ромпа. Может быть, он сможет спасти её любимую Машеньку?

Христина Ивановна стояла перед дверью в спальню Марии, стараясь собраться с мыслями и успокоиться. Через несколько минут надо идти на кухню за новой порцией льда. Она неукоснительно следовала указаниям доктора Фельцера. Они с Мартой натирали лицо и руки Маши льдом и вливали в рот по капле микстуру, массировали руки и ноги и обтирали уксусом.

Тетушка решительным движением открыла дверь. В комнате был полумрак. Машенька лежала на кровати. Ее золотистые волосы, заботливо расчесанные Мартой, разметались по подушке. Мертвенная бледность разлилась по лицу и шее. Грудь еле заметно вздымалась – только это говорило о том, что она все еще жива.

– Марта, уже почти шесть. Пойди на кухню – пусть Глаша даст тебе поужинать. А я пока побуду с Машей.

Девушка взглянула на Христину Ивановну. Ее лицо было серым от недосыпания.

– Я не голодна и останусь здесь.

Служанка и ее госпожа обменялись долгими взглядами. Затем дама взяла стул и села по другую сторону кровати.

– Хорошо. Мы обе останемся здесь. Мне, как и тебе, теперь другого места в этом доме нет.

Наступили сумерки, и госпожа Шторх поднялась, чтобы зажечь свет, поправить подушку, на которой лежала Мария, и принять у Глаши поднос с ужином.

Кухарка всхлипнула и уткнулась в передник, сотрясаясь всем телом, рыхлым и сдобным, как те сладкие булочки, которые только она одна умела выпекать.

– Все по-прежнему, – сообщила ей Христина Ивановна. – Мне, правда, кажется, что я слышала ее стон, но я так устала, что не могу поручиться за это. Боже, как я устала…

– Вы можете рассчитывать на меня, госпожа. Я готова с радостью сделать все, что в моих силах.

– Я знаю. Спасибо. Потом, может быть…

– Хорошо.

Глаша ушла, оставив после себя теплый аромат свежеиспеченного хлеба.

Марта заснула, сидя на стуле, и жалко было ее будить. Эта легкомысленная девочка оказалась на удивление выносливой сиделкой и, не смыкая глаз, провела у постели Марии все эти пять дней. Шторх подумала, что со временем, повзрослев и остепенившись, Марта сможет стать отличной домоправительницей.

Христина Ивановна тоже задремала. Ей приснилась златокудрая десятилетняя девочка в белом платьице, которая бежала по лужайке наперегонки со своей любимой собачкой, болонкой Дэйзи. Ее вприпрыжку догоняла Марта. Михаил высунулся из окна и кричал девочкам что-то веселое и…

Ее разбудил осторожный стук в дверь. Она вскочила и, еще не проснувшись окончательно, пошла к двери.

– Что случилось? Кто там?

– Сударыня, вы заснули?

За дверью снова стояла Глаша.

– Там, уж вы простите, сударыня, опять пришел господин Арбенин. Уже в третий раз за сегодня. Он говорит, что хочет видеть Марию Михайловну.

– Я же сказала ему, что ее состояние не изменилось.

– Вот и я твержу ему, но он ничего не хочет слушать. Если уж этот человек вобьет себе что-нибудь в голову, то ни за что не отступится. Он желает убедиться, что она жива.

– Ну что ж. Я думаю, это не причинит ей вреда. Проводи его сюда. Пусть, если хочет, увидит все своими глазами.

Арбенин ворвался в комнату и остановился как вкопанный. Некоторое время, дико вращая глазами, переводил взгляд то на Машу, то на Христину Ивановну.

– Почему она у вас лежит пластом? Ее нужно приподнять, чтобы кровь не застаивалась и отлила от головы! К тому же здесь очень душно. Неудивительно, что она до сих пор не поправилась!

Госпожа Шторх даже не пыталась скрыть своего негодования, в которое ее привели слова незваного гостя.

– Как вы смеете врываться сюда и обвинять меня в том, что я плохо ухаживаю за племянницей!

Но Арбенин не слушал её. Он склонился над девушкой, взял ее за руку и резко тряхнул:

– Мария! Мария, я хочу, чтобы ты услышала меня и очнулась.

Он говорил громко и настойчиво.

– Она не слышит вас! Вы с ума сошли! – кинулась Христина Ивановна, оттесняя гостя. – Чего, позвольте узнать, вы ждете? Выздоровления Маши или наследства её отца?

– Я жду, когда моя невеста придет в себя. А как только это произойдет…

Он запнулся: на него смотрело дуло маленького револьвера.

– Вон! Убирайтесь вон сию же секунду! И запомните: я бы на вашем месте не торопилась строить планы относительно Марии. За неё есть кому постоять!

Нелогично для героя, тем более дворянина. Лицо Арбенина потемнело. Он стал похож на злого сорванца, которому взрослые помешали мучить кошку. Дама проводила его до двери, но на пороге он на мгновение задержался и прошипел:

– Не лезь, куда тебя не просят, сумасшедшая старуха! Я никому не позволю вмешиваться в мои дела. Никому! Лучше ухаживай как следует за Машей, чтобы она поскорее поправилась. И смотри у меня! А не то я до тебя доберусь!

Христина Ивановна остолбенела. Когда она пришла в себя, Арбенин уже ушел.

Да как он смеет!? И этот паршивец назвал её старухой? Это она-то старуха? Нет, надо было его пристрелить!

* * *

Сны. Память ее распалась на фрагменты разноцветной мозаики, которые перемещались и никак не хотели складываться в цельную картину. Фрагменты. Краткие, бессмысленные, беспорядочные…

Она спала до тех пор, пока ее снова не будили голоса, похожие на птичий щебет.

Постепенно сны становились все более беспокойными. Маше приснилось, что она пытается убежать от кого-то, кто гонится за ней по улицам странного, полуразрушенного города.

Она застонала.

Потом ее преследователь пропал, вместо него появился Дмитрий. Его красивое лицо вдруг покрылось трещинами и стало рассыпаться на глазах.

В это время голоса наверху стали громче.

Сны опять стали другими. Мягкими и легкими, как прикосновение лапки котенка. Мария увидела себя маленькой.

Большая лампа «друммонова света»[2] под матовым абажуром обливала молочным сиянием столовое серебро на столе, гардины и зеркала… Маша сидит над тетрадкой и рисует цветным карандашом, при этом мурлыча какую-то песенку без слов… Всё удивительно уютно, спокойно… и как будто вдали звучал красивый голос мамы… Накатывало ощущение ласкового покоя, уюта…

Вот они на прогулке. Батюшка посадил ее себе на плечи и нес над толпой подгулявших обывателей. Вокруг летняя зелень, ленты, шары, балаганы. Тут же была её мама, живая, веселая и смеющаяся. А кто этот уже взрослый мальчик в матросском костюмчике? Неужели это её братик? Но он же…

Не отдавая себе в этом отчета, Мария поднималась все выше по стенам колодца. Голоса становились все громче и впивались в мозг острыми иголками. Она слышала обрывки разговора.

– …Ты не хочешь заморить червячка, Марта?

– Нет, я останусь. Наверное, она…

– Показалось, что она шевельнулась…

– Да, вот видите, снова…

– По-моему, она приходит в себя!..

– Боже мой, неужели…

– Да. Она снова застонала. О боже, Марта, у нее дрожат ресницы!

Мария сделала над собой неимоверное усилие и открыла глаза.

* * *

Девушка сидела на кровати, обложенная со всех сторон подушками, и в задумчивости передвигала по подносу тарелку с недоеденным завтраком.

Прошла неделя в тех пор, как она вернулась в этот мир оттуда, где её ждали отец, мама и брат. И иногда ей приходила в голову мысль, что, может быть, ей было бы лучше остаться там, с ними… Ведь она теперь одна в этом мире…

Тем не менее она выздоравливала. Профессор Ромп приехал в назначенный срок и, кажется, несколько расстроился, что больная к тому времени уже пошла на поправку, не дожидаясь его участия. Он велел Христине Ивановне кормить ее куриным бульоном и свежими фруктами и прописал полный покой. Затем сварливо принял внушительный гонорар и поспешил на вокзал, чтобы успеть на обратный поезд в Берлин – лечить высокородных аристократов – всех этих «фонов» и «цу», чьи мозги испортило вырождение и близкородственные браки, а также алкоголизм и сифилис.

У Марии не было аппетита, кусок не лез в горло. Папина смерть казалась невероятной, невозможной… Казалось, он сейчас откроет дверь и скажет…

Болезненная тошнота подступила к горлу, когда Воронова вспомнила его последние слова, обращенные к ней. Матерная брань, достойная мужика! Надо заставить себя не думать об этом! Она любила папу, и он любил ее. И ничто не может этого изменить!

Было еще одно обстоятельство, которое лишало ее покоя. Дмитрий. Он не приходил, не присылал узнать о ее здоровье. Почему же её любимый не написал ей? Где он? Петербург никогда не был особо здоровым местом. Вдруг он заразился чем-нибудь и сейчас умирает в больнице для бедных? Может, он просто валяется беспомощный на койке в своем подвале, не имея сил позвать на помощь?

Больная вздохнула и оттолкнула от себя поднос. Ее тошнило от одного вида куриного бульона.

Через несколько минут в комнату вбежала запыхавшаяся Марта. Мария почувствовала зависть. Марта может ходить и бегать. Или болтать на кухне с Глашей и выпрашивать у нее горячую ватрушку. А она прикована к постели, беспомощна и в полном отчаянии.

– Марта, подай мне, пожалуйста, перо и бумагу. Я хочу написать письмо, а ты подожди здесь. Отнесешь его сама по адресу и отдашь лично в руки.

Мария вскочила с постели. И тут же почувствовала сильное головокружение, перед глазами замелькали черные точки, как снежинки в метель. Колени подогнулись. Она очнулась, лежа на полу. Над ней склонилось испуганное лицо Марты.

– Зачем вы встали, Мария Михайловна?

– Ничего, все прошло.

– Вы упали в обморок! Вам нельзя вставать. Так сказал доктор. Христина Ивановна будет ругаться…

Марта принялась тянуть Марию за руки, пытаясь поднять, но все ее усилия оказались напрасными.

– Нужно позвать кого-нибудь!

– Нет, не надо. Я сама поднимусь.

– Но ваша тетушка говорит, что вы должны лежать, не вставая, еще шесть недель. Вам предписан полный покой!

– Ерунда.

Мария пыталась встать с пола.

– Доктор ошибается. Чем больше я лежу, тем слабее становлюсь. Стой!

Горничная бесшумно подбиралась к двери.

– Не надо звать тетю!

Девушка послушно остановилась.

– Иди сюда и помоги мне. Если я начну падать, поможешь мне. Я не калека, в конце концов! А ты ни слова не скажешь тете, я не хочу, чтобы она волновалась.

Через несколько минут Маша лежала в постели белая, как полотно, и усталая, будто пробежала пару верст.

– Ну вот. Я встала и сама вернулась в постель. Вечером я снова попытаюсь это сделать. И завтра тоже. А сейчас я напишу письмо.

Сочинение письма к Дмитрию не заняло много времени. Она запечатала конверт и написала адрес.

– Ну вот, возьми. И… пожалуйста, если ты его не застанешь, постарайся разузнать, где он и все ли с ним в порядке.

Ее голос задрожал.

– Я только хочу знать, что с ним, не болен ли, не ранен… И на тебе десять рублей, купи чего-нибудь себе.

– Хорошо, барышня. Благодарствуйте.

Марта с пониманием посмотрела на свою госпожу, улыбнулась и ушла. А Мария притянула к себе поднос и жадно, не различая вкуса, стала есть.

Марта не без труда нашла улицу, где жил Одинцов. Она бежала по тротуару, подгоняемая стылым ветром с Финского залива. По мере того как она шла к цели, фасады становились все более обветшалыми и облупленными. Вывески солидных магазинов, вроде чайной торговли Высоцкого или «Цветочные мыла парфюмерной фабрики Н. А. Ротмана», сменялись на какие-то нелепые надписи, вызывавшие улыбку. «Фортепьянист и роялист», «Продажа всевозможных мук», «Портной Дорофей Гриб из иностранцев», «Радикальное убийство и выведение мышей, крысей, тараканов и прочих нежелательных жильцов»[3]. Вдоль улочек тянулись рюмочные, извозчичьи чайные, портерные, распивочные или просто заведения, украшенные лаконичной вывеской: «Водка».

Наконец Марта подошла к дому на Третьей Куликовской улице, где, как сказала госпожа, жил Одинцов. Напротив маленькой боковой двери была свалена куча мусора. Должно быть, дворники несли свою службу из рук вон плохо. Девушка направилась к парадному, минуя гипсовых львов, и крутанула тронутую зеленью медную ручку звонка.

Прошло довольно много времени, прежде чем дверь открылась.

– Чего вам?

На пороге стояла средних лет женщина, завернутая в цветастый халат, державшая в костлявых пальцах недокуренную тонкую папироску. В воздухе висел кухонный чад и еще какой-то несвежий, затхлый запах. Присыпанные ранней сединой волосы были заплетены в бумажные папильотки. Выглядела женщина неважно.

– Я принесла письмо для господина Одинцова. Он живет здесь, не так ли? – тщательно подбирая слова, справилась горничная.

– А ты кто такая? – хмуро осведомилась женщина, обдав её застарелым перегаром и табачным дымком.

– Я Марта Роот, прислуга в доме купца первой гильдии Воронова, – сообщила девушка.

– Марта, значит. Из чухонцев? А по-русски Марфа, так?

Марта молча кивнула.

– Ну а я вот буду Фотиния. Фотиния Климовна Дольник – вдова коллежского асессора Дольника. Ныне домовладелица…

– Господин Одинцов тут живет? – как можно более твердо молвила Марта, не имевшая желания слишком долго продолжать разговор.

– Не живет. Жил, – уточнила госпожа домовладелица. – Он уехал. Почти три недели назад. В один день собрался и сел на пароход… Кажется, в Гамбург.

– В Гамбург? Но что ему там делать? – растерялась горничная.

– Да мне-то откуда знать? – непритворно обиделась женщина. – Он мне, между прочим, задолжал. И деньги, и… – неприятная змеиная улыбка тронула вялые губы, – еще кое-что, что мужчины обычно втюхивает нашей сестре задаром…

Марта невольно нахмурилась, представив, как расстроится Мария Михайловна.

– Вот как! – пробормотала она в легкой растерянности. – А у меня для него письмо…

– От кого?

– От госпожи Марии Вороновой. Она велела отнести письмо и узнать, что с господином Одинцовым, не болен ли он…

– Ну, за это, милочка, можно не беспокоиться, – многозначительно усмехнулась квартирная хозяйка. – Он здоров, как бык. Но, похоже, вернется нескоро. Кстати, он тоже оставил у меня письмо, и как раз для твоей госпожи, милочка, и попросил его отправить. Я еще не успела это сделать, так что если ты действительно пришла от этой… мадам Марии, то я отдам его, так и быть. Подожди немножко, милочка…

Женщина вскоре вернулась с конвертом.

– Вот.

Марта взяла письмо, принужденно улыбнулась и поблагодарила. Губы женщины в ответ тоже расползлись в подобии улыбки.

– Не стоит. Этот господин, кроме всего прочего, остался мне должен пять рублей. Обещал выслать, как только появятся деньги. Ха! Вряд ли это случится когда-нибудь. Он никчемный красавчик и больше ничего. Госпожа Воронова рано или поздно убедится в этом.

Девушка нахмурилась и, не простившись, направилась прочь, прикидывая, где тут ближайшая станция конки.

* * *

Остановившимися глазами Мария смотрела на четвертушку дешевой бумаги. Дмитрий бежал. Уехал. Исчез.

Перед глазами плясал его ровный, аккуратный почерк.

«Любимая моя Машенька, я чувствую себя последним подлецом, оставляя тебя после того, что случилось между нами. Но прошу, пойми и прости. Я попросил свою квартирную хозяйку отправить это письмо и надеюсь, что оно благополучно попало к тебе в руки. Я не говорю о воле твоего отца, но я намерен доказать, что он не прав.

Я собираюсь разбогатеть, Маша, и поэтому отправляюсь на Аляску. Чувствую, что мне должно повезти. В конце концов, чему-то я научился в этом Горном институте? А потом я вернусь в Россию, осыплю тебя золотом, мы поженимся и будем жить счастливо. Любимая, пойми, я не могу всю жизнь чувствовать себя твоим бедным родственником и не иметь возможности дать тебе все, что ты только пожелаешь. Прошу тебя лишь об одном: дождись меня…»

Письмо на этом не кончалось, но у неё не было сил читать дальше. Она вспоминала его руки, такие страстные и умелые, его тело, его глаза.

Поймала себя на том, что яростно сжимает в руке злосчастное письмо. Ровный знакомый почерк изменился до неузнаваемости и поплыл перед глазами. Он отправился на эту дьявольски далекую Аляску, что лежит на другом краю света! Он хочет пересечь океан и целый континент, горы и ледники и стать золотоискателем, как её покойный отец. И не собирался возвращаться до тех пор, пока не разбогатеет. Мария плакала. Ведь могут пройти годы, прежде чем любимый вернется!

Она не помнила, как закончился этот день. Заставила себя поужинать, встать с постели и сделать несколько кругов по комнате – нельзя же провести оставшуюся жизнь в постели.

Вечером зашла тетя Христина и сообщила, что назавтра назначено чтение завещания.

– Назавтра!

Истинный ужас охватил Марию. Она совсем забыла о завещании. Батюшка обещал изменить его, но смерть помешала ему.

– Да, дорогая моя. Господин Гольдштейн не сделал этого раньше из-за твоей болезни, но он не может откладывать до бесконечности, и поскольку ты уже почти поправилась… Что с тобой, ты плачешь?

– Это из-за батюшки…

* * *

На следующий день все собрались слушать завещание в кабинете отца – большой комнате, отделанной темным дубом и пропахшей кожей и крепким табаком. Огромный стол, керосиновая лампа с зеленым абажуром, книжные шкафы под потолок. Книг тут было много и вовсе не для красоты – отец не все, но многие из них прочитал. Мария тоже любила читать, а отец бывал в кабинете нечасто, поэтому он давно стал ее любимым местом. А теперь ей было невыносимо сидеть в удобном кожаном кресле и знать, что папенька больше никогда не войдет сюда!

В помещении собрались все домашние. Слуги – Марта, Глаша, дворник Андрон, ради такого случая надевший свои медали, и другие тоже были приглашены, ведь и им хозяин что-то оставлял. Их лица, как заметила Воронова, были торжественны и серьезны.

Тут были и душеприказчики, два партнера отца по торговым делам – вырицкий купец Антип Ефремов и белобрысый светлоглазый торговец тканями Иван Руммо из обрусевших финнов.

Лишь Арбенин заставлял себя ждать. С утра он был на верфях.

Нотариус Самуил Аронович Гольдштейн был сух и корректен. Вот уже пятнадцать лет он являлся поверенным отца, и ничего не могло его смутить в исполнении своего профессионального долга.

Наконец Арбенин появился. На нем был элегантный сюртук, который плотно облегал его сильное, хотя и чуть огрузневшее за годы конторской жизни тело. Нотариус начал:

– Теперь вы появились, господин Арбенин, и я могу…

– Приступайте, – бросил Виктор Петрович.

Маше было не по себе от его взгляда. Он смотрел на нее как на свою собственность и, увы, имел на это основания.

– «Я, Михаил Еремеев Воронов, находясь в здравом уме и твердой памяти и желая сделать распоряжение относительно наследования моего имущества, движимого и недвижимого…»

Она не слушала. Зачем? Завещание было жестоким, несправедливым, бессмысленным. Но батюшка умер прежде, чем успел изменить то, что написал, и ничего теперь не поделаешь.

Гольдштейн закончил читать. Тетя Христина сидела, выпрямившись в кресле, слегка склонив голову набок, ее глаза блестели. Лицо Арбенина было бесстрастным.

Девушка поднялась, не в силах больше выносить происходящего. Произнеся какие-то обычные в таких случаях ничего не значащие слова, она вышла из кабинета. Батюшка умер, а его последняя воля продолжала жить, и избежать её было невозможно. Мария добрела до лестницы и схватилась за перила, чтобы подняться к себе наверх и побыть в одиночестве. В это время кто-то поймал ее за руку.

– Мария! Вы куда?

Это был Арбенин. Она слышала голоса в кабинете и с ужасом подумала, что все домашние еще там, в том числе слуги, и никто не придет ей на помощь.

– Пожалуйста, Виктор Петрович, я плохо себя чувствую…

Девушка говорила правду. Все ее силы ушли на то, чтобы пробежать расстояние от кабинета до лестницы. К тому же она не завтракала, так что теперь одновременно чувствовала голод и тошноту. Арбенин схватил ее и поднял на руки.

– Вы плохо себя чувствуете? Я же говорил вашей тетке, чтобы она получше смотрела за вами. Вы того и гляди брякнетесь в обморок!

Маша готова была закричать от отчаяния и беспомощности. Все еще слабая, она не могла сопротивляться грубой силе мужчины, который внес ее в спальню и уложил на кровать. Хотя у неё все плыло перед глазами, она, собрав остатки сил, уперлась рукой в его грудь, отталкивая и отпихивая:

– Вы не смеете! Оставьте меня! Я больна! Я не хочу, чтобы вы находились в моей спальне, и не намерена…

– Может, вы и не намерены, зато я намерен, дорогая, – зло хохотнул он. – Тем более что, собственно, кому же еще в ней находиться? Ведь ваш любовник бросил вас.

– Мой… любовник? – пробормотала она, ничего не понимая. – С чего вы…

– Да не отпирайтесь! Этот сопливый мальчишка Одинцов исчез неизвестно куда. Соблазнил вас и бросил. Вот такая-с оперетта!

– Мария Михайловна, – с улыбкой продолжил Арбенин, – заметьте, я не устраиваю сцен и не гоняюсь за вами с кинжалом, как в любимых вами идиотских пиесках и романах. Нет, разумеется, я огорчен тем, что ваша… – ехидная улыбка, – самая большая драгоценность досталась другому. Но если посмотреть на это дело философски, то можно найти и светлую сторону. Во-первых, – он нахально подмигнул Марии, – вы получите возможность понять и оценить разницу между настоящим мужчиной, умеющим обращаться с женщинами, и никчемным юнцом, весь опыт которого – это дешевые проститутки и потасканные горничные. Во-вторых, вы убедились, что кроме меня, у вас нет вариантов…

Откуда он знает про Дмитрия?! Впрочем, не важно… Следил за ней или случайно их заметил? Но как же она ненавидит Арбенина! Сейчас намного больше, чем пять минут назад. Начни он браниться или угрожать, она бы поняла страдания ревнивого влюбленного. Но вот так…

Мария больше ничего не чувствовала, кроме поднимающейся в ней тошнотворной волны. Она успела повернуть голову набок, прежде чем её жестоко и неудержимо вырвало.

* * *

Когда тетя Христина поднялась наверх, она не на шутку испугалась.

– Боже мой, Машенька, что произошло?

Дама, звеня в колокольчик, вызвала Марту. Вдвоем они пересадили Марию в кресло, где та лежала без движения, пока Марта перестилала постель. Слава богу, Арбенин ушел. Хотелось только одного – чтобы все поскорее оставили её одну, чтобы она могла зарыться лицом в подушку и плакать.

Как страшно обернулась жизнь! Батюшка умер. Дмитрий уехал в невообразимую даль на эту страшную Аляску. Рядом остался только Арбенин. Рано или поздно он добьется своего. И тогда папино завещание навсегда, до конца жизни, свяжет их…

– Хотите, я принесу ужин, Марья Михайловна? – щебетала горничная. – Вам станет лучше, если поедите. Моя мама всегда носила с собой печенье, чтобы, если проголодаешься, было что положить в рот.

– Нет, я не голодна. Марта, пожалуйста, приготовь мне постель поскорее. Я хочу спать. Я хочу, чтобы меня все оставили в покое!

– Может быть, переоденетесь, вам будет удобнее.

– Нет! Я не хочу переодеваться! Сделай одолжение, оставь меня!

Глаша принесла ужин.

Мария с отвращением оттолкнула от себя поднос, но голод взял свое, и она съела половину порции жареной трески с тушеной капустой.

Она с силой надавила на виски, голова раскалывалась. Тем не менее выбралась из-под одеяла и встала с постели. Голова закружилась, но Воронова, выждав, пока приступ пройдет, сняла рубашку и подошла к большому зеркалу.

Внимательно осмотрела свое обнаженное тело и не без удовольствия отметила, что, несмотря на болезнь, оно по-прежнему красиво. Небольшая изящная грудь с остро торчащими сосками, тонкая талия, расширяющаяся к животу благородной лепки линия бедер. Глаза ее задержались на животе, плоском и гладком. Скользнули ниже…

И все это будет принадлежать этому мерзавцу, этой похотливой скотине Арбенину?! Он будет… с ней? Нет, такое невозможно представить!

В ужасе и отвращении Маша спрятала лицо в ладони.

От горьких мыслей её отвлекли шаги в коридоре. Она быстро надела рубашку и залезла в постель. В дверь постучали.

– Машенька, ты не спишь? Можно войти?

Это была тетя Христина. Когда она открыла дверь, Мария как ни в чем не бывало сидела среди подушек с томом Эжена Сю в руках.

– Маша, с тобой все благополучно?

– Все хорошо, тетя. Я просто… немного расстроилась во время чтения завещания.

Госпожа Шторх кивнула.

– То-то я смотрю, ты держишь книжку вверх ногами. Ну, я тебя могу понять. На твоем месте я бы тоже расстроилась. Я решительно не понимаю, почему твой батюшка – царствие ему небесное! – написал такое завещание. Но ничего не поделаешь, нам остается только выполнить его волю. Хорошо еще, что есть отсрочка и время одуматься.

– Какая еще отсрочка?

– Мария, ты же присутствовала при чтении. Ты что, не слушала?

– По правде говоря, нет.

– Ну хорошо. Два года ты сможешь жить в этом доме, получать доходы, вернее, их часть с отцовского капитала, а господин Арбенин будет продолжать выполнять обязанности хранителя имущества и управляющего делами Товарищества. По истечении этого срока если ты выйдешь за него замуж, то вы унаследуете все имущество твоего отца. Если нет, у тебя будет право на пятую часть, точнее, на доходы с неё. Из недвижимости отец оставил тебе и мне этот особняк. И еще…

– Тетя, мне не нужно ни два года, ни два месяца, ни даже два дня – я никогда не выйду за Арбенина! – вскрикнула Мария.

Тетушка выдержала паузу и сказала:

– Что я могу сказать? Когда ты была больна, этот человек… вел себя неподобающим образом. Он говорил мне такие слова, которые не принято произносить в приличном обществе. Я ума не приложу, что твой отец нашел в нем! Но как бы то ни было, дорогая племянница, я считаю своим долгом сказать тебе, что деньги – не последняя вещь в этом мире.

– Деньги?! Но мне они не нужны…

Шторх сурово сдвинула брови.

– Никогда не относись пренебрежительно к деньгам, Машенька. Ты никогда не жила в бедности, поэтому не знаешь, что это такое, не знаешь, как может быть тяжела и ужасна жизнь без средств к существованию. Насколько я не одобряю господина Арбенина, настолько же думаю, что тебе следует принять во внимание волю отца. Я считаю своим долгом сказать тебе это.

– Но…

– Не спеши что-то решать. Прежде подумай хорошенько.

Тетя Христина вышла из комнаты.

Она подождала, пока за ней закроется дверь, и зарылась головой в подушку.

«Дмитрий, если бы ты был со мной, мне было бы так легко и спокойно. Но тебя нет. Я одна. И не знаю, как мне жить дальше!»

* * *

– Что сказать… Не могу вас обрадовать, Мария Михайловна. Если завещание должным образом составлено и назначен душеприказчик, то дело трудно поправить.

Один из самых знаменитых присяжных поверенных Санкт-Петербурга, Иван Иванович Шумилов смотрел с явным сочувствием. Он был, похоже, искренен, но почему-то и его холеное лицо, и роскошный интерьер кабинета с дорогими английскими кожаными диванами и монументальными дубовыми шкафами, в которых выстроились золоченые корешки томов Свода законов Российской империи, разнообразных уложений и сенатских постановлений, вызывал у неё непонятное раздражение.

– Но ведь главная наследница я! – воскликнула Мария, чувствуя, как сжимается сердце.

Визит к Шумилову стал первым, который она сделала, когда более-менее оправилась. Даже на могилу отца не поехала, тем более доктора предписывают не волноваться. Но как тут не волноваться?

– Ну что вам сказать, сударыня, – вновь произнес Шумилов. – В законодательстве Российской империи есть целый раздел, что занимается наследственными делами, и процессы, бывает, длятся годами… Законные дети, родившиеся в законном браке, являются наследниками первой очереди, но наследственные права их не являются безусловными. В вашем же случае… – Иван Иванович с вздохом поправил пенсне в золотой оправе. – Вы, конечно, могли бы оспорить завещание на основании того, что батюшка ваш был, так сказать, не совсем в здравом уме. Но дела такие долгие и кляузные. Доктора, свидетели… И доказать что-то будет трудно. Скажу откровенно, если бы я оказался в вашем положении, сударыня, я бы не взялся судиться. Ваш отец мог ошибаться по-человечески, но с точки зрения закона он был в своем праве.

Мария удрученно умолкла.

У Шумилова была репутация человека исключительно честного, который не опускается до того, чтобы лгать клиентам и запутывать их, дабы вытянуть гонорар; и если дело безнадежно, он сразу об этом предупреждал.

Придя домой, Мария заперлась в комнате и долго, тихо плакала…

* * *

Георгиевское кладбище с окрестными лугами издавна было местом гуляний питерского люда, который посещал погост на храмовые праздники и родительские субботы. По старинному обычаю, в престольный праздник Георгиевской церкви перед воротами кладбища окропляли святой водой домашний скот. Множество народа собиралось в день иконы Смоленской Божьей Матери[4], когда большой крестный ход шел через все кладбище от Петербургских до Чернавских ворот и далее, в деревню Исааковку.

По окончании обедни толпа торговцев, большей частью с лакомствами, раскидывала у кладбища свои палатки. Появлялись фокусники, бродячие музыканты, громадная толпа нищих и калек. Тут же на поле располагались со своими вожаками ручные медведи, и вожаки вызывали желающих за плату в двугривенный побороться с «мишенькой»; среди поминальщиков бродили цыганки в пестрых платьях, предлагая погадать.

Для многих мещан и жителей предместий посещение могилы являлось всего лишь поводом для прогулки на колесном пароходике по Неве. На могиле обычно сидели полчаса-час, а потом шли на большой луг, еще свободный от крестов и намогильных памятников, и здесь поминали «дорогих усопших»; на лугу собиралось до тысячи человек, и половина их пела, плясала, водила хороводы. К вечеру поминальщики, напившись, устраивали драки, и нередко бывало так, что с этого луга они попадали прямо на кладбище…

Сейчас через этот луг, не обращая внимания на редких прохожих, шла обычная девушка, каких в Санкт-Петербурге сотни тысяч. По виду – небогатая мещаночка. Черное старое платье и черная косынка на голове – явно еще носит траур. Дочь, а может, даже и вдова – смерть не щадит ни родства, ни возраста.

Она специально выбрала это платье, самое скромное из тех, что было в сундуках тети, ибо в месте, где все равны, приличествует скромность.

Даже в детстве Маша не отличалась особо глубокой верой. Все же сейчас не замшелый «осьмнадцатый» или семнадцатый век, а время керосиновых двигателей, воздушных и подводных кораблей, могучих пароходов, в считаные дни пересекающих океаны и электричества.

Отец её ходил в храмы лишь по большим праздникам, да и то, как ей все чаще с годами казалось, лишь по необходимости, потому как положение обязывало. Если же кто-то из его знакомых заводил разговоры о вере, он отмалчивался или отвечал короткой присказкой, что, мол, церковь не в бревнах, а в ребрах. Мама водила её в храм, но мама давно лежит в земле. А тетушка Христина Ивановна воспитывалась в вольнодумных шестидесятых.

Так что Маша даже на пасхальных каникулах, когда их, гимназисток, распускали на неделю, чтобы они могли говеть, исповедоваться и причащаться, выбирала для говения окраинные церкви. Тамошние священники не очень следили за тем, чтобы говеющие гимназистки посещали все великопостные службы. А на крайний случай можно было пожертвовать на храм рубль, и святые отцы вновь становились снисходительными.

Но все же грубый атеизм и материализм, каким щеголяли иные из её сверстниц, был ей чужд. Дарвиновская обезьяна, которой новый век заменил ветхого Адама, не слишком-то её вдохновляла. Она даже написала в альбоме своей подружки Насти Красиной, выведшей на первой странице знаменитые слова немецкого философа: «Бог умер. Ницше», игривый ернический ответ на сию мысль: «Ницше умер. Бог».

И вот теперь она шла мимо памятников упокоившимся тут, бормоча про себя слова молитвы. Воистину то, что она пережила, лишний раз подтверждало: «Все в руце Божьей». Взор её время от времени останавливался на памятниках и надгробиях. В этой части кладбища они были все больше старые, еще начала этого века, а то и конца прошлого. Колонны, саркофаги и плиты со старославянской вязью.

На мраморном саркофаге, стоящем на могиле бронзовых дел мастера купца Трасилова, родившегося в 1765 году от Рождества Христова и умершего в 1823-м, церковнославянской вязью было выведено простое и короткое: «Будь счастлив, пока ты живой…» Еще одна могила, молодой женщины, была украшена отдающим залихватским юмором напутствием: «Пока жива была, ты не ценил меня, мой милый. Как умерла, то, хоть цени, хоть не цени, мне все равно, мой милый…» Вот надгробная надпись профессора словесности Щербатова К. Н.: «Прохожий, ты идешь, а не лежишь, как я. Постой и отдохни на гробе у меня. Сорви былиночку и вспомни о судьбе. Я дома. Ты в гостях. Подумай о себе. Как ты, был жив и я. Умрешь и ты, как я…» Девице Елене Топоровой кто-то из родных оставил такие прощальные строки: «Наша жизнь без тебя словно полночь глухая в чужом и безвестном краю. О, спи, наша Аленушка, спи, дорогая, у Господа в светлом раю».

Тихий робкий протест потрясенного сознания пробивался сквозь слова эпитафии купцов Чердохловых: «Вот здесь холодная могила отца и мать сокрыла. Божий гроб ваш закидан землей, белый крест, водруженный над вами, освящен он сердечной мольбой, окроплен задушевной слезой. Пусть вы в могиле зарыты, пусть вы другими забыты, но на призыв мой, родные, вы, как бывало, живые, тихо встанете надо мной». А вот надпись на скромном памятнике Косте Роеву: «Покойся, дитя дорогое, только в смерти желанный покой, только в смерти ресницы густые не блеснут горячей слезой…» Памятник поставлен безутешными родителями. Как и этот: «Последний подарок дорогим детям Пете и Женечке Мельниковым. Спите, милые дети, крепким сном. Вечная память».

Место неизбывной горечи и вечного покоя. Вот и место, куда она стремилась. Огороженный витой чугунной оградкой участок.

«Родовое поместье», – как шутил иногда её отец.

Недостроенная часовня, на которой уселись три вороны. И ряд каменных крестов.

Слева – старые могилы маминой родни: деда, бабушки, тетки и дяди. Справа – могила мамы и братика. И между ними – тяжелая плита исчерна-зеленоватого с искоркой олонецкого лабрадорита. На ней – восьмиконечный крест и выбитые зубилом и чуть небрежно зарихтованные буквы: «Воронов Михаил Еремеевич, купец I гильдии. 1849–1897».

Вот и все…

Присев рядом на скамейку, она молча слушала шум ветра и карканье ворон, видать, решивших поселиться в часовне.

Невдалеке у свежевырытой могилы устроились два кладбищенских служителя – оба в одинаковых черных поддевках и картузах, в старых сапогах. Разложив на рыхлом холмике платок, они выложили на него четверть ситного и пару луковиц, вытащили скляницу с чуть мутной жидкостью. Один был постарше, с сивой бородой, второй – рыжий и усатый. Не замечая Марию, они громко обсуждали свои могильные дела.

– Намедни графиню Блудову хоронили, Настасью Львовну… – говорил старый, утирая бородку. – Там племяш расщедрился, по три целковых дал. Эвон как наследству-то радовался. В Питер-то старушку, слыхал, привезли в вагоне для устриц, замороженную, как семгу, стало быть… Чай, не думала, когда устрицы едала, что так обернется.

– Да, а мой батюшка ейного батюшку хоронил… – вспомнил второй, тот, что с усами. – Так вспоминал, что Льва Львовича-с с имения привезли честь по чести. Не с устрицами какими, а на тройке кровных коней да в возке приличном и в гробе дубовом с серебряными гвоздиками да накладками. Еще лекарем домашним бальзамованный, и крепко бальзамованный: так что, почитай, и не подгнил за месяц дороги… Богатые были похороны!

– Что да, то да, – согласился старший могильщик. – Нонешние-то жидковаты против прежних… Вот, памятаю, сам мальцом был. Так майор лейб-гусарский помер, на дуэли до смерти убили. Завещал, чтобы, как в могилу класть будут, хор цыганский пел да цыгане плясали… Батюшка-то твой как? – сменил он тему.

– Жив, слава те, Господи, да здоров для своих-то годов, Сидор Прохорыч. Ну, дык ему-то осемьдесять будет на Ефимия, а мой дед так вообще девяносто с лишком прожил, нате-ко! Вот уж был кремень. В солдатах был, турок бил и сам, был грех, бунтовал в Москве в чумной год, в унтеры вышел. Троекратно ранетый… Трёх царей да царицу пережил – нате-ко! Спина от палок полосатая аж стала! А вот на девятом десятке еще и батюшку моего, когда тот кубышку, на корову отложную, пропил, вожжами отходил…

Усатый довольно крякнул, допил водку.

– Давай еще!

Закончив, они степенно взяли лопаты «на караул», как солдаты ружья, и ушли, топая по влажной земле порыжелыми сапогами.

Маша порывисто вздохнула. Вот тут же, в оградке, лежат её дед и бабка да иные сродники, которых она не видела.

О деде, Крындине Иване Борисовиче, она знала немного. То, что говорила тетка да Перфильевна, выросшая в его доме сирота. Знала лишь, что родился он в 1792 году и был записан в мещане Новгородской слободы. Был женат на Федосье Антоновне, урожденной Корытиной. Жили они на Покровской улице в собственном доме, там, где ныне рабочие казармы фабрики Гужона. Матушка её, Калерия Ивановна Крындина, была предпоследним ребенком от этого брака. Иван Борисович умер 10 декабря 1870 года, почти за десять лет до рождения Маши, и был похоронен на этом кладбище, где ранее была похоронена его жена, а её бабка Федосья, умершая 20 апреля 1870 года. Четверо из шести детей купца Крындина умерли при его жизни. Дядя Маши и брат мамы, Хрисанф Иванович, погиб в возрасте тридцати четырех. От Перфильевны она знала, что его зарезали разбойники, когда он возвращался с выручкой с Макарьевской ярмарки[5]. Второй сын, Никифор, был капитаном и погиб в море на корабле, который был снаряжён на деньги отца. Младшая из сестер, Василиса, вышла замуж за дворянина, но умерла при родах. Матушку Маши, Калерию, унесла скоротечная чахотка. Выскочила на улицу без шубейки в питерскую позднюю осень, а вот поди ж ты… И лишь самая старшая, Христина, – одинокая вдова, была жива до сих пор. Она одна, выходит, и осталась в мире у Маши…

Она и её тайный муж, если не перед людьми, то перед Богом. Дмитрий, бежавший за призраком богатства от любви. От неё…

Но сейчас она не думала о нем, изменившем ей с золотой Аляской. Она вспоминала отца. Не повседневность, его чуть суровую доброту и внимание, не детство, когда он был еще молод, весел и счастлив рядом с мамой и маленькой дочкой… В памяти всплывали какие-то бессвязные мелкие обрывки, словно ничего не было их важнее.

Вот они едут в дорогой наемной коляске, и отец, вдруг словно вспомнив что-то, приказал кучеру:

– Направо, налево. У рынка – стой!

Они у Васильевского рынка. Перед ними майский Петербург – в прекрасном утреннем освещении, в легкой дымке. Вот разве что столпившиеся тут бедно одетые детишки с родителями, приведшими сдавать своих чад в услужение и учебу, выглядят невесело. Отец подходит к ближайшей лавке и, положив руку на короб с пряниками, спрашивает у выскочившего приказчика:

– Это у тебя пряники, стало быть?

– Пряники, ваше степенство! Чистый мед!

– Что стоит короб?

– На мелочь по фунтам продаем.

– Я мелочным товаром брезгую, – изрекает отец, хмурясь в бороду. – Смекни, что целиком стоит?

– Э-э-э… целковых… девяносто будет, – озадаченно смотрит на него приказчик, переводя взгляд с лубяного короба на папу и на Машу, не иначе прикидывает: неужто такая маленькая девочка может слопать столько пряников?

– Бери сто, – сует парню «катеньку» отец. – А теперь бери пряники да оттащи детишкам, что на площади! – рявкает. – Да чтобы все раздал, смотри у меня!..

Зимний февральский вечер. Ей уже почти тринадцать (господи, совсем, кажется, вчера).

Тетушка давно уложила её спать да и сама отошла ко сну. А вот гости, собравшиеся у батюшки, сплошь солидные важные люди из Купеческого клуба, дельцы и биржевые завсегдатаи все не унимаются – веселятся, пьют, возглашают тосты. Сегодня годовщина организации какого-то синдиката – и до России дошла эта американская мода.

Осторожно, босиком ступая по холодным половицам, Маша пробирается к дверям гостиной с задней половины дома и заглядывает в замочную скважину.

Увиденное её крайне изумило. За расставленными буквой «П» – «покоем» – столами, уставленными разнообразной снедью посудой, расселись раскрасневшиеся, стянувшие сюртуки с медалями и знаками именитых граждан, мануфактур– и коммерции советников[6], а кое-кто и с орденами, оставшиеся в рубахах и жилетках мужчины. И вместе с сюртуками и смокингами они словно сняли с себя еще что-то и стали обычными российскими мужиками.

Сейчас они, уже выпив и закусив, веселились, как принято у русского человека. Выстроившись наподобие церковного хора, место дирижера коего занял обладатель воистину протодиаконовского баса (как Маша знала, он и был диаконом питерской староверческой церкви) Антип Харитонович Ефремов.

Он воздел к потолку обе ручищи, в одной из которых был зажат серебряный разливной половник, и отдал команду, взмахнув им. И пятеро солистов, среди коих был и её батюшка, затянули на мелодию «Арии варяжского гостя» из оперы «Садко»:

– В пещере каменной нашли стаканчик водки,

Цыпленок жареный лежал на сковородке.

– Эх, мало водки, мало водки, мало водки! – взгремел остальной хор. – И закуски тоже маловато!

– В пещере каменной нашли бутылку водки,

Ягненок жареный лежал на сковородке.

Эх, мало водки, мало водки, мало водки!

И закуски тоже маловато!

И вновь Антип Ефремов взмахнул серебряным половником, словно регент хора или дирижер, и на диво слаженный, как на клиросе, хор продолжил:

– В пещере каменной нашли бочонок водки,

Теленок жареный лежал на сковородке.

Эх, мало водки, мало водки, мало водки!

И закуски тоже маловато!

Не выдержав, Никандр Глебович Бугаев, хлеботорговец и товарищ отца по первой гильдии, сорвался с места, запрыгнул на стол и принялся отплясывать на нем вприсядку. А хор невозмутимо выводил:

– В пещере каменной нашли источник водки,

И мамонт жареный лежал на сковородке.

Эх, мало водки, мало водки, мало водки!

И закуски тоже маловато![7]

Тут вошел лакей и доложил о каком-то Степане Степановиче, как знала Маша, важном московском фабриканте и коммерсанте.

– Ведь сказано: никого не пускать, – отвечал отец.

– Очень просятся.

– Не видишь, веселье у нас. Так что где он прежде был, пусть туда и убирается…

Лакей унесся прочь, и Маша тоже убежала к себе в постельку, где и устроилась, поджав продрогшие ножки и зарывшись в одеяло.

А в спину ей полетело многоголосное:

– Сидит барыня в Аду,

Просит жареного льду.

Черти её, глупую,

Ухватами щупают…

То, что она увидела, показалось ей удивительным и необычным. И долго потом, глядя на важных лиц, бывавших в их доме или просто встречавшихся на улице, – генералов, чиновников, профессоров, она представляла, что если и те временами, за закрытыми дверьми, сняв дорогие пиджачные пары и вицмундиры, тоже так развлекаются, исполняя лихие песни или отплясывая «русскую»?

А еще вспоминалось совсем недавнее – лишь год минул.

* * *

– Да понял я, Машенька, чего ж не понять? Не дурак твой батька… Ты прямиком в купчихи метишь – на свое дело замахнулась.

– В купцы, батюшка, в купцы, – с улыбкой поправила Мария.

– В купчихи, стал быть… – хитро прищурился Михаил Еремеевич, словно не слыша возражения. – Добро, что хоть не в курсистки, или медички, или еще кого. Дело свое открыть, значит, думаешь. Дело, если с какого-то конца поглядеть, и не такое плохое, да только… – Он задумался. – Только знаешь, дело-то, может, оно и свое, да только не твое, – не очень понятно скаламбурил. – Вот скажи, – продолжил он, – а много ли ты купчих знаешь? Тех, кто бы делами серьезными ворочал. Не пирогами торговать или харчевню содержать паршивую. Аль зонтики шить, как эта Вера Павловна из этого «Што делать», где князь на гвоздях спал? – дурашливо осклабился её батюшка.

Маша на секунду опешила. Отец её книг не чуждался, но что-то она не помнила в их библиотеке знаменитого сочинения Чернышевского.

Разговор происходил в здании Петербургской фондовой биржи, которую какой-то из поэтов, читавших свои стихи в собрании молодых гимназисток, назвал «храмом Златого Тельца среди святынь Северной Пальмиры».

Многозначительные разговоры вполголоса в кулуарах, аромат сигар и дорогого трубочного табака, роскошные ландо у парадного…

Рабочее место купца Воронова являло собой кабинет со стеклянными стенами, где, кроме отца, сидели за длинными канцелярскими столами три маклера в черных сюртуках.

Торги на бирже велись по двум большим разделам – товары и ценные бумаги.

К разным акциям и облигациям Воронов не питал доверия, а вот товарами подторговывал.

Через стекла его конторы был виден торговый зал с несколькими большими черными досками – почти как в гимназическом классе. Шустрые служители в желтых ливреях сновали туда-сюда и мелом чертили сообщения о лотах и котировках. Воронов время от времени отдавал вполголоса распоряжения, и сидевший тут же юный посыльный бежал в торговый зал, передавая записки распорядителю торгов. Иногда Михаил Еремеевич давал курьеру пояснения, вроде: «Керосин Нобеля, двадцать тысяч пудов берем» или «Катаное юзовское железо, лот номер двести пять – подожди, пока упадет до семнадцати».

И вот сюда и пришла дочь купца первой гильдии Воронова Михаила Еремеева, не далее как месяц назад окончившая 2-ю Санкт-Петербургскую купеческую женскую гимназию и теперь задумавшаяся, как жить дальше.

Именно об этом только что сообщила батюшке. Не хочет прожить жизнь пустой говорящей куклой, и раз уж она у него единственная дочь, то должна научиться управлять семейным делом, чтобы помогать отцу, а потом когда-нибудь и стать во главе торгового дома «Воронов и К°».

И похоже, ошиблась.

– Так много ли купчих знаешь? – повторил он вопрос.

– Ну как же, тетя Васса Железнева, например, – вспомнила она приезжавшую к ним не раз хозяйку Волжского пароходства – та была очень приветлива с ней и отцом, и даже ходили слухи, что еще нестарая вдова имеет с судопромышленником Вороновым не одни лишь деловые интересы, а еще и амурные.

– Ну а еще вспомнишь кого?

Мария запнулась, ибо, кроме госпожи Железневой, навскидку назвать никого не могла.

– А… Кабаниха! – пробормотала она в некоторой растерянности.

И тут же поняла, что ошиблась.

«Грозу» она обожала и, еще когда вела дневник, время от времени писала на его страничках своим четким почерком слова главной героини: «Отчего люди не летают, как птицы?» А вот батюшка сильно недолюбливал господина Островского вообще, а эту вещь в особенности. Катерина была в его глазах безмозглой потаскухой, которую от доброго и надежного мужа увел никчемный слизняк; ну а уж сам Борис, возлюбленный Кати…

– Вот то-то и оно, – проворчал он. – Больше и вспомнить нечего!

– Но ведь есть такие! – почти возмутилась Маша.

– Ты права, ба… женщины в нашем купеческом деле наличествуют, – согласился отец, согнав суровость с лица. – Само собой, не такие, как у этого вашего Чернышовского. Так вот, расскажу тебе, как оно бывает. Сейчас, дочка, я объясню, оттуда они берутся, а ты уж сама поймешь, что да как и почему. Если, скажем, купец, обычно не такой молодой, женится на умной барышне из такой же купеческой семьи. Лет десять она ведет его дом, растит деток и одновременно приглядывается к мужниным делам. Потом муж начинает доверять женке присматривать за делами в свое отсутствие, когда за товаром уехал или еще куда. Не за важными делами, само собой, попервости. Но потом и до серьезных вещей доходит. А когда годков двадцать, а то и тридцать пробежит… Бывает, что помирает купчина, и вдова берет дело в свои руки, а бывает стар стал и хворает, и тогда жена делами заправляет с сыновьями…. Аль с зятьями, коли дочек одних Бог послал! – чуть посмурнев, добавил Воронов. – Вот только так в купчихи и выходят и никак иначе. Если, доченька, я тебя сейчас обучать возьмусь, ты только лет через десять, а то и пятнадцать на что-то годиться станешь. Вся увянешь, усохнешь и пожелтеешь, а чего лучше, так и чахотку наживешь. А я вот, знаешь, хочу еще на свадьбе твоей погулять, внуков потетешкать… – добродушно закончил он и хлопнул ладонью по столу, показывая, что разговор окончен.

В тот раз Маша, может, и не соглашаясь с отцом до конца, все же признала, что в его словах есть некий резон.

Но теперь как же она злилась и на отца, и на себя, что не настояла в тот раз! Может быть, теперь она смогла бы взять дело в свои руки, пусть и не сразу, пусть с помощью друзей и компаньонов батюшки. А теперь она беспомощна и всецело во власти Арбенина.

Решительно встав, она перекрестилась, поклоняясь до земли…

Помолчала с минуту, потом прошептала:

– Прости, батюшка!

В чуткой тишине утра голос прозвучал глухо и хрипло. Куда и пропал её прежний, ясный и звонкий голос?

Помолчав еще, девушка повторила громче:

– Прости, батюшка!

И зарыдала, горько, по-бабьи всхлипывая. Ибо как ей ни тяжело, а придется нарушить последнюю волю отца. Они с Дмитрием должны быть вместе до гроба, и они будут вместе!

* * *

Сорок восемь дней спустя

Облачившись в скромного вида дорожный костюм, Мария в последний раз оглядела себя с головы до ног. Через десять, нет, через восемь минут она уйдет отсюда и больше не вернется.

Всю ночь укладывала и перекладывала вещи, которые они с Мартой отобрали или купили для её побега. Шерстяное теплое белье. Меховую куртку мехом вниз. Толстые одеяла. Сетку от комаров. Несессер. Сухофрукты и консервы на случай, если еда на пароходе будет несъедобной. Муфту и перчатки. Оренбургский платок. И наконец, романовский полушубок – теплый и легкий, валенки и ватные брюки. Отдельно – заграничный паспорт, выправленный для поездки в Париж с тетей Христиной, которую батюшка обещал ей в сентябре…

– А зачем штаны? – удивилась горничная.

– Так надо, Марта, так надо. Как пишут в газетах, там бывают морозы по тридцать и даже сорок градусов Цельсия. Лучше уж носить штаны, как мужчине, чем замерзнуть насмерть.

– Да, но сейчас лето! – удивленно воскликнула наперсница.

– Там и летом бывает холодно. Обязательно положи, мало ли что может случиться.

Марта, вздохнув, упаковала мужскую одежду в кофр.

Воронова решила взять с собой восемь тысяч рублей наличными. Больше не набралось. В основном это были деньги, вырученные от продажи драгоценностей, которые Михаил Еремеевич покупал своей дочери в течение долгих лет. Мария продала даже обручальное кольцо Арбенина, хотя собиралась его вернуть.

По дороге она заедет в банк и обменяет рубли на фунты стерлингов и марки. Уложила деньги в широкий кожаный пояс, купленный в магазине спортивных и охотничьих товаров Гаммера. Марта настаивала на том, чтобы Мария надела его прямо на голое тело, под одежду, чтобы не обокрали.

Барышня засмеялась.

– А если мне понадобится заплатить за что-нибудь на пароходе? Что же я должна буду задрать юбку, чтобы достать деньги? Что обо мне подумают?

– Положите немного денег в портмоне, и все дела. Христина Ивановна всегда так делала, если ехала куда.

– Ну, значит, надену, ты права.

Мария в нетерпении ходила взад и вперед по комнате. Через пять минут она ждала прихода третьего невольного участника их заговора, заранее нанятого Мартой извозчика, в чьи обязанности входило отвезти Воронову в порт. Через час она должна отплыть. Не на Аляску, конечно, а в Гамбург, откуда отправляется большая часть пароходов из Европы в Америку. Можно было, конечно, избрать Гавр или Ливерпуль, но до них дальше, а цены побольше. Дальше – через всю Америку по железной дороге до Сан-Франциско. И лишь оттуда она отправится в страну золотых приисков и бывшее русское владение. Искать любимого.

– Мария Михайловна? Пора ехать.

– Марта, что, неужели пора?

– Да.

Девушки обнялись. Марта чуть не заплакала.

Потом Маша коротко перекрестилась на икону, прошептав слова молитвы.

– Ну вот, я уезжаю. – Глаза её были уже сухи. – Береги тетю Христину. Скажи ей, что я… что я должна была так поступить. Она не может не понять. Я очень люблю Дмитрия и хочу быть с ним. Объясни ей это! Ну, присядем на дорожку…

Оглавление

Из серии: Исторические приключения (Вече)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Северная звезда (Татьяна Недозор, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я