Роза и тис

Мэри Уэстмакотт, 1947

Наиболее острый и противоречивый роман Агаты Кристи, и при этом одна из любимых книг самой писательницы и любимейшая – ее дочери Розалинды. Умирает отец Клемент – всемирно известный герой, для многих чуть ли не новый мессия. Последнее желание умирающего крайне странно: поговорить с глазу на глаз с единственным человеком на свете, который его ненавидит. Со смертного одра прозвучит шокирующая правда о погибшей женщине, которую оба когда-то любили…

Оглавление

Из серии: Агата Кристи. Серебряная коллекция

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Роза и тис предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Т. С. Элиот «Четыре квартета»[1]

Mary Westmacott

The Rose and the Yew Tree

© 1947 The Rosalind Hicks Charitable Trust. All rights reserved. AGATHA CHRISTIE and the Agatha Christie Signature are registered trade marks of Agatha Christie Limited in the UK and elsewhere. All rights reserved.

http://www.agathachristie.com

© Перевод. ООО «Центрполиграф», 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

Я жил тогда в Париже… Однажды Парфитт, мой слуга, доложил, что меня хочет видеть какая-то дама.

— Она утверждает, — добавил он, — будто у нее к вам очень важное дело.

Замечу, что с некоторых пор у меня вошло в привычку никогда ни с кем не встречаться без предварительной договоренности. Тем же, кто приходит «по важному делу», в большинстве случаев требуется финансовая помощь. Но мне кажется, что люди, которые действительно нуждаются, редко или вообще никогда не просят денег. Впрочем, это мое личное мнение…

Я спросил у Парфитта, как зовут посетительницу, и он протянул мне ее визитную карточку.

Кэтрин Югубян? Никогда не слышал о такой… Откровенно говоря, ее имя мне не понравилось. «Скорее всего, она явилась не за деньгами, — решил я. — Наверное, будет пытаться продать что-нибудь. Вероятно, одну из тех подделок под старину, которую легче продавать, что называется, «с рук»: заморочить покупателю голову и всучить совершенно ненужную вещь».

Я попросил передать, что мне очень жаль и что я не в состоянии увидеться с мадам Югубян, однако она может изложить свое дело в письменном виде.

Парфитт кивнул и удалился. Должен сказать, что слуга мой — просто чудо: умен, предан мне всей душой и немногословен. Согласитесь, идеальное сочетание… Ну, во всяком случае, для такого калеки, как я. Так что у меня не возникло и тени сомнения, что с незваной гостьей покончено раз и навсегда. Однако, к моему величайшему изумлению, Парфитт вскоре вернулся.

— Дама очень настаивает на личной встрече, — заявил он. — По ее словам, дело касается вашего старого друга, и речь идет о жизни и смерти.

Его слова возбудили мое любопытство. Нет, меня не заинтересовало то, что наговорила гостья. Жизнь, смерть, старый друг — обычные уловки. Поведение Парфитта — вот что действительно меня удивило. Обычно мой верный слуга олицетворял собой каменную стену между мной и непрошеными гостями. А сейчас…

Я решил (убедившись вскоре, как заблуждаюсь), будто Кэтрин Югубян невероятно красива или, по крайней мере, необычайно обаятельна. Никакая иная причина, по моему разумению, не способна была объяснить странное поведение моего слуги.

Словом, я угодил в ловушку… Мужчина всегда остается мужчиной, даже если он калека пятидесяти лет от роду. Мне захотелось своими глазами посмотреть на лучезарное создание, сумевшее прорвать линию обороны безупречного досье Парфитта. Я приказал проводить даму наверх.

Однако, когда Кэтрин Югубян вошла в комнату, я от изумления лишился дара речи, но зато тут же нашел оправдание поведению Парфитта.

Мой слуга превосходно разбирается в людях. Углядев в Кэтрин настойчивость и упорство, против которых бессильна любая оборона, он мудро капитулировал, избавив тем самым себя от долгой, изнурительной борьбы. А у меня появилась реальная возможность оценить, как удачно настырность этой женщины сочетается с жутким тупым упрямством. Я думаю, что она определенно проторчала бы у меня в прихожей весь день. У таких людей, как Кэтрин Югубян, в голове есть место только для одной мысли, а завидная способность добиваться своего во что бы то ни стало дает им безусловное преимущество перед менее целеустремленными натурами.

Итак, как я уже отметил, при ее появлении я испытал настоящий шок. Я-то ведь настроился лицезреть красавицу!

Вошедшая женщина оказалась необычайно, почти устрашающе некрасивой. Не уродливой, нет! У уродов есть свой, если можно так выразиться, шарм. А у Кэтрин было всего лишь абсолютно невыразительное лицо, большое и круглое, как блин. Черные глазки напоминали изюм в булке. Картину дополняли нечесаные, необычайно сальные волосы и едва заметные усики над верхней губой. Фигура просто не поддавалась описанию, то есть можно сказать, что у нее практически не было фигуры. Одежду она себе подобрала соответствующую: платье сидело на ней отвратительно. Да, добавлю, что у нее была решительная нижняя челюсть и, как я вскоре убедился, грубый и неприятный голос.

Я метнул в сторону Парфитта укоризненный взгляд. Мой слуга встретил его со своей обычной невозмутимостью.

— Мадам Югубян, сэр! — объявил он и удалился, захлопнув дверь и оставив меня на милость этой особы.

Кэтрин немедленно устремилась в атаку. Никогда еще я не чувствовал себя таким беспомощным, никогда так ясно не сознавал своего положения. Она была женщиной, от которой рекомендуется бежать как можно скорее, а бежать я не мог.

— Пожалуйста, если вы будете так добры, вы должны пойти со мной!

В ее устах это прозвучало скорее как команда, чем как просьба.

— Простите? — Я был поражен.

— Я не очень хорошо говорить английский, боюсь. Но нельзя терять время. Нет времени совсем. Я прошу вас пойти к мистеру Габриэлю. Он очень болен. Скоро, очень скоро он умирать, и он просил вас приходить. Чтобы увидеть его, вы должны сейчас же пойти.

Я пристально посмотрел на нее. Откровенно говоря, я подумал, что передо мной сумасшедшая. Фамилия Габриэль не произвела на меня абсолютно никакого впечатления, частично, полагаю, из-за ее произношения. Кэтрин выговаривала фамилию совершенно не похоже на «Габриэль». Но даже если бы она произнесла ее правильно, не думаю, что фамилия задела бы какую-либо струну в моей душе.

— Так вы говорите — кто-то умирает? Какой-то мой… м-м… знакомый?

В ее глазках застыл упрек.

— Ну да, вы его знаете, вы его хорошо знаете! И он хочет вас видеть.

Кэтрин была так напориста, что я попытался сообразить, кого же она все-таки имеет в виду. Какую фамилию она назвала? Гейбл? Может, Гэлбрайт? Знавал я когда-то одного Гэлбрайта, по профессии горного инженера… Наше знакомство было шапочным, и в высшей степени невероятно, чтобы он пожелал увидеть на смертном одре именно меня.

— Как, вы говорите, его фамилия? — переспросил я. — Гэлбрайт?

— Да нет, нет! Габриэль. Га-бри-эль!

Я удивился еще больше. Теперь она произнесла слово достаточно четко, но фамилия вызвала у меня ассоциацию с архангелом Гавриилом с огромными крыльями за спиной. Его образ хорошо гармонировал с Кэтрин Югубян, черты которой отличались крайней суровостью и простотой. Женщин с такой библейской внешностью можно встретить на картинах итальянских примитивистов: обычно их коленопреклоненные фигуры размещаются в нижнем левом углу…

— Джон Габриэль, — упрямо твердила она.

И тут я понял, о ком она говорит!

Ну конечно. Джон Габриэль… С тех пор как я последний раз произносил это имя вслух, прошло, наверное, лет десять.

Я вспомнил последнюю встречу с Джоном Габриэлем в Заграде, то, что там тогда произошло, и волна ненависти захлестнула меня.

— Значит, он умирает? — Я едва сдерживался от бешенства. — Рад слышать!

— Что, простите?

Знаете, бывают слова, которые невозможно повторить, когда вас вежливо переспрашивают. Очевидно, Кэтрин Югубян совершенно ничего не поняла. Так что я, вздохнув, продолжил разговор:

— Вы говорите, он умирает?

— Да. Ему больно — он очень страдает.

Что ж, радостная весть. Вы, наверное, подумали, что я — чудовище. Но скажу, что никакая боль, никакое страдание не искупит вину Джона Габриэля. Однако совершенно невозможно растолковать такое этой женщине, которая, несомненно, являлась его ярой поклонницей.

«Да что же такое есть в этом типе, — подумал я раздраженно, — что все женщины попадаются к нему на удочку? Он же страшен как смертный грех! Заносчив, вульгарен, хвастлив… Следует признать, что он неглуп и в определенных обстоятельствах интересный собеседник. Да, он не лишен чувства юмора. Но это все. Понимаете, все! Его отрицательные черты, по-моему, начисто заглушали то немногое хорошее, что было в этом человеке. И я не могу взять в толк…»

Кэтрин прервала мои размышления:

— Пожалуйста, так вы пойдете? Пойдете быстро? Нельзя терять время.

Я взял себя в руки.

— Извините, мадам, — сказал я, — но, боюсь, я не смогу вас сопровождать.

— Но он хочет вас видеть! — настаивала она.

— Я не пойду.

— Вы не понимаете! Он болен. Он умирает и хочет видеть вас.

Я напрягся и приготовился к схватке. Я понял (а Парфитт догадался с первого взгляда), что Кэтрин Югубян так просто не сдастся.

— Вас ввели в заблуждение, — сказал я. — Джон Габриэль мне не друг.

Она энергично тряхнула головой:

— Ну да, ну да. Он читать ваше имя в газете. Там написали, что вы — член Комиссии. И он говорить, чтобы я разыскала вас и уговорила прийти. Пожалуйста, вы должны прийти быстро, очень быстро, потому что доктор говорит, ему осталось недолго. Так вы идете со мной?

Мне показалось, что лучше высказаться откровенно.

— Пусть хоть в аду сгорит — мне это безразлично!

— Прошу прощения?

Она смотрела на меня с тревогой, морща длинный нос. Мне стало жаль ее: она держалась дружелюбно, пыталась понять…

— Джон Габриэль, — сказал я медленно и раздельно, — мне не друг. Он — человек, которого я ненавижу, не-на-ви-жу! Теперь вам понятно?

Она прищурилась. Мне показалось, наконец до нее начало что-то доходить.

— Вы сказать… — она говорила медленно, словно ребенок, который повторяет трудный урок, — вы сказать, что… вы… ненавидеть… Джон Габриэль? Вы это сказать?

— Верно, — кивнул я.

Она улыбнулась, и ее улыбка привела меня в бешенство.

— Нет, нет, — снисходительно произнесла она, — невозможно, нет! Джона Габриэля нельзя ненавидеть! Он очень великий… очень хороший человек. Все, кто знать его, мы с радостью умирать за него.

— Боже всемогущий! — раздраженно воскликнул я. — Да что же такого совершил этот человек, чтобы испытывать по отношению к нему такие чувства?

Что ж, я сам напросился! Кэтрин Югубян позабыла о срочности своего поручения. Она села, отбросила со лба прядь волос, глаза ее загорелись.

По-моему, она говорила примерно с четверть часа. Иногда понять ее было очень трудно, так как она безбожно коверкала слова. Местами речь ее лилась плавным потоком.

Она говорила с благоговением, с восхищением: ясно было, что она преклоняется перед Джоном Габриэлем. Так, как отзывалась о нем она, обычно говорят о мессии.

В действительности он и был для нее своего рода мессией. Она говорила о нем такое, что казалось мне в высшей степени фантастическим. Кэтрин Югубян говорила о нежном, смелом и сильном человеке. По ее словам, он был вождем, который приходил на помощь в трудную минуту, рисковал жизнью, чтобы спасти других. Он ненавидел жестокость и несправедливость — они будили его благородное негодование. Он был пророком, царем. Спасителем! Он придавал людям смелость, о которой они и не подозревали, и силы, в которых они не отдавали себе отчета. Этот человек неоднократно подвергался жестоким пыткам; его искалечили, едва не убили. Однако каким-то образом, одной силой воли он преодолел, превозмог бессилие изувеченного тела и продолжал совершать невероятные подвиги.

— Вы говорить, вы не знать, что он сделал? — закончила она. — Но отца Клемента знают все. Все!

Я изумленно уставился на мою собеседницу. А ведь она права. Все слышали об отце Клементе. Он имел такое большое влияние! Некоторые, правда, считали, что он — вымысел, миф и что такого человека в действительности не существует.

Попытаюсь вкратце передать вам, какое я имел представление об отце Клементе. Представьте себе Ричарда Львиное Сердце и Лоуренса Аравийского — бойца и святого в одном лице, обладающего мальчишеской безрассудной смелостью.

Сразу по окончании Второй мировой войны Европа и Восток переживали смутные времена. Страх господствовал над миром и порождал все новые взрывы жестокости и насилия. Цивилизация тогда дала трещину. Жуткие события творились в Индии и Персии — массовые убийства, голод, пытки, анархия…

И вот сквозь тучи блеснуло солнце — человек, называвший себя «отец Клемент». Он спасал детей, избавлял от мук их родителей. Он уводил людей непроходимыми горными тропами в безопасные зоны, устраивал поселения. Его любили, обожали, почитали. Словом, не человек, а легенда.

И, по словам Кэтрин Югубян, отцом Клементом оказался не кто иной, как Джон Габриэль, бывший член парламента от Сент-Лу, бабник и пьяница! Человек, который совершенно не считался со средствами ради достижения своих целей! Авантюрист, оппортунист, человек, не обладающий никакими достоинствами, кроме смелости.

И тут внезапно я дрогнул. Каким бы неправдоподобным ни казался рассказ Кэтрин, один момент в нем поколебал мой скептицизм. Как отец Клемент, так и Джон Габриэль отличались необычайной храбростью. Некоторые подвиги легендарной фигуры — дерзкое спасение людей, явный блеф, хождение по самому краю пропасти — вполне могли быть совершены Джоном Габриэлем.

Но этот человек всегда отличался любовью к дешевой популярности. Все, что он ни делал, он делал с оглядкой на публику. Если Джон Габриэль и есть отец Клемент, о его подвигах определенно должен был знать весь свет.

Нет, не верю… невозможно поверить…

Но, когда Кэтрин наконец выдохлась и огонь в ее глазах погас, она спросила обычным, монотонным голосом:

— Теперь вы пойти со мной, да?

Я позвал Парфитта.

Он помог мне встать, подал мне костыли, поддерживал под руку, пока я спускался по лестнице, и усадил в такси. Кэтрин уселась рядом.

Понимаете, я должен был знать. Может, во мне говорило любопытство? Или все же настойчивость Кэтрин Югубян сделала свое дело? (Конечно, в конце концов мне пришлось ей уступить!) Как бы там ни было, мне хотелось увидеть Джона Габриэля. «Интересно, — думал я, — смогу ли я примирить то, что слышал об отце Клементе, с тем человеком, которого я знал по Сент-Лу?» Возможно, мне хотелось понять, что нашла в нем Изабелла. Что такого она видела в нем, чтобы совершить то, что совершила?..

Не знаю, чего я ожидал, когда поднимался вслед за Кэтрин Югубян по узкой лестнице. Мы оказались в тесной комнатушке. Там был врач-француз — бородатый и величественный, словно первосвященник. Он стоял, склонившись над постелью больного, но при нашем появлении отодвинулся и вежливо подвел меня к своему пациенту.

Эскулап с любопытством оглядел меня. Как же — именно мою особу пожелал увидеть перед смертью великий человек…

Вид Габриэля меня потряс. Столько времени прошло с нашей последней встречи в Заграде! Я бы не узнал человека, который теперь тихо лежал на кровати. Он умирал, это было ясно. Ему оставалось совсем недолго. И мне показалось, что в лице умирающего не было совсем ничего от того Джона Габриэля, которого я когда-то знал. Мне пришлось признать: в том, что касалось его внешности, Кэтрин была права. Его истощенное, измученное лицо было лицом святого. Оно несло на себе печать страдания, боли… Это было лицо аскета. И оно было одухотворенным, наконец…

Ни одно из перечисленных мною свойств не было присуще тому человеку, которого я знал под именем Джон Габриэль.

Он открыл глаза и увидел меня. Он ухмыльнулся… И его ухмылка, и глаза были теми же, что и прежде, — прекрасные глаза на уродливом личике клоуна…

Голос его был очень слабым:

— Значит, она вас все-таки привела. Против армянок не устоишь…

Габриэль жестом показал на доктора. Слабым, страдальческим, но повелительным голосом он потребовал возбуждающее средство. Доктор колебался… Лекарство, по моим догадкам, приближало его конец, но Габриэль сознавал всю важность и необходимость последнего рывка.

Пожав плечами, доктор уступил. Он сделал укол, после чего они с Кэтрин вышли и оставили нас наедине.

Габриэль сразу приступил к делу:

— Я хочу, чтобы вы узнали о смерти Изабеллы.

Я сказал, что и так все знаю о ее кончине.

— Нет, — он покачал головой, — ничего вы не знаете…

И он рассказал мне, что произошло тогда в кафе в Заграде.

(Я напишу об этом позже.)

Закончив, он добавил лишь одну фразу. Если бы не она, я бы не решился написать обо всем.

…Отец Клемент принадлежит истории. Его невероятная жизнь, его героизм, выдержка, сострадание к людям и храбрость — настоящая находка для писателей, составляющих биографии замечательных людей. Общины, которые он основал, легли в основу наших новейших экспериментов и попыток в деле улучшения жизни людей. Многочисленные повествования об этом выдающемся человеке еще ждут своего часа…

Моя история — не об отце Клементе. Я хочу рассказать о Джоне Мерриуэзере Габриэле, кавалере ордена Виктории, оппортунисте, человеке страстей и притом необычайно обаятельном. Мы с ним любили одну и ту же женщину — каждый посвоему.

Все мы поначалу мним себя главными героями нашей собственной истории. Позже мы начинаем удивляться, сомневаться, приходить в замешательство. Именно так случилось со мной. Вначале я думал только о себе. Затем появилась Дженнифер — мы были вместе, как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда. А потом в беспросветном мраке моего разочарования появилась Изабелла. Она сверкнула передо мной, словно луна темной ночью. Если можно так выразиться, она стала главным узором в вышивке, а я… Я был лишь фоном, вышитым крестиком, и не более того. Не более того, повторяю, но и не менее, ибо без скучного, однообразного фона выцветет и сам рисунок.

Изабелла, Изабелла… Но рассказ мой все-таки не о ней. Речь пойдет о Джоне Габриэле.

Оглавление

Из серии: Агата Кристи. Серебряная коллекция

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Роза и тис предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Перевод С. Степанова.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я