Балерина (Надя Лоули, 2014)

Поздним вечером в квартире московской актрисы Любы Богдановой раздается телефонный звонок. Незнакомый мужской голос представляется кинодраматургом Артуром Гординским – другом ее матери, известной балерины Аллы Михайловой, умершей в Париже двадцать лет назад. Незнакомец просит о встрече, сделав акцент при этом, что это касается обстоятельств загадочной смерти звезды.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Балерина (Надя Лоули, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Балерина

Кинороман

1

Самолет приземлился в парижском аэропорту Руасси – Шарль де Голль. Алла отстегнула ремни безопасности, искоса взглянула в иллюминатор и, увидев землю, с облегчением перевела дыхание – уф-ф-ф… Что и говорить, она ужасно не любила летать. У нее была устойчивая боязнь, как объяснил ей врач-психотерапевт, – фобия. Едва она входила в салон самолета, это состояние захватывало ее целиком и, несмотря на свою явную нелепость, изводило и мучило до конца полета.

– Ну, слава Богу, на земле! – она перекрестилась.

Пройдя все таможенные процедуры, поняла, что радовалась рано. Ее надолго задержали на паспортном контроле.

– Ну что, вы никогда не видели «серпасто-молоткастого»? – усмехнулась она чиновнику, сосредоточенно вглядывающегося в краснокожую книжицу c яркими золотыми буквами СССР на обложке. Паспорт ей вернули с улыбкой: добро пожаловать во Францию!

– Наконец. Мерси! – с облегчением выдохнула молодая женщина и, загрузив тележку с чемоданами, направилась к выходу.

За металлическим ограждением клубилась толпа встречающих. Даниэль, радостно улыбаясь, махал ей рукой. Она, все еще не ощущая земли под ногами, вышла из-за ограждения. И… о Боже! Алла увидела сияющие огоньки рекламы, улыбающихся людей в ярких одеждах, вывеску кафе …

После серой советской толпы и убогого ленинградского аэровокзала контраст был разительный. И только тогда до нее дошло окончательно: она действительно во Франции.

Молодая женщина испуганно оглянулась на закрывшуюся автоматическую стеклянную дверь. Обратной дороги нет!

Алла Владимировна Михайлова, Аллочка, как называли ее все, солистка Ленинградского театра оперы и балета, тридцати восьми лет, красивая преуспевающая балерина, прилетела в Париж. Выйдя в зал ожидания, она сразу же обратила на себя взоры всей встречающей публики. Не заметить ее было нельзя. Молодая женщина, с тоненькой фигуркой и гордым разворотом головы, легко толкала нагруженную чемоданами тележку. Ее светящееся изнутри, открытое и в то же время очень загадочное лицо притягивало внимание как магнит. Она была словно с другой планеты, такой отрешенный и далекий был ее неподвижный взор. Густые темные волосы, зачесанные назад, были собраны в длинный хвост. В контраст волосам – светло-серые большие распахнутые глаза, серьезный взгляд которых из-под темных пушистых ресниц никак не вязался с совершенно девичьим припухлым ртом, сразу выдававшим в ней женщину-ребенка.

Она повернулась на каблучках, толкнула неподъемную тележку, и толпа расступилась. Даниэль, гордый таким всеобщим вниманием, подошел к ней и, обняв ее, тоненькую и легкую, поцеловал и показал всем видом – моя! Перехватив у нее тележку, он, не спуская с нее восторженных глаз и отчаянно коверкая русский и английский, пытался высказаться, как он счастлив:

– Дорогая! Лав ю! Шери, жэ тэм!

Что уж тут объяснять: и так за версту было видно, что он безумно в нее влюблен. Только слепой этого бы не увидел. Аллочка беспомощно зажмурилась. Честно говоря, ей было не до того. А муж, как нарочно, говорил без умолку, мешая французские и английские слова, отчего она опять впала во внутреннюю истерику, как перед отлетом.

Боже праведный, как он много говорит!

И испугалась. Ну как же, скажите на милость, они будут общаться всерьез и надолго, если ее французский был не очень, а его английский – желал лучшего? Раньше она об этом не думала, вернее старалась не думать. Да и некогда было размышлять в настигшей ее беде, когда надо было только одно – бросить все и уехать! На тот момент ей было все равно, куда и к кому. К черту, к мужу, на луну… И чем дальше, тем лучше! Ей еще повезло – во Францию! К влюбленному в нее мужчине!

Алла содрогнулась, вспомнив, что произошло с ней дома, на Родине, и выдох облегчения вырвался из груди, как при посадке самолета – уф-ф-ф! Все осталось там – в Ленинграде!

– Шери!.. – Даниэль смотрел на нее влюбленными глазами и излучал доброту и внимание. И тут она почувствовала вину перед ничего не подозревающим мужем.

Господи, если бы Даниэль только знал, какой панический страх загнал ее в самый угол, из которого, как ей казалось, не было выхода. И только предложение влюбленного француза выйти за него замуж дало ей возможность бросить прежнюю двойную мучительную жизнь и начать новую. Но, к сожалению, так получилось, что в этой жизни новоиспеченному супругу отводилась всего лишь навсего маленькая роль международного транспортного средства. Как это ужасно! Проклятая перестройка!

Кто знал хотя бы несколько лет назад, что со сменой власти страны и руководства театра вся ее такая благоустроенная, успешная жизнь рухнет в одночасье? Страх снова охватил ее от этих мыслей.

– Шери, как я рад…

Аллочка устало улыбнулась Даниэлю и согласно закивала его словам, не слишком вникая в их смысл.

Они прошли в грузовой лифт и спустились в подземный паркинг к машине. Еще не привыкнув к мысли, что она во Франции и с мужем, Алла не могла расслабиться, и пылкие порывы Даниэля начали утомлять ее: «Упаси Бог, если он все время так будет без умолку говорить, я с ума сойду!» Но деваться было некуда, и она покорно слушала, молчала и хотела только одного – остаться наедине с собой и выспаться.

Она оглянулась на гудящий от шума аэропорт. Неужели все позади? Бессонные ночи, бесконечные прощания, суматошные сборы, непрерывные телефонные звонки, слезы матери и дочери…

– Мамочка, миленькая-я-я, не уезжай! – неожиданно прозвучал в памяти так отчетливо голосок Любочки, что она застонала.

«Доченька милая, потерпи, я тебя заберу к себе при первой возможности!» – поклялась она себе в этот момент. На глазах выступили слезы.

Алла закуталась в легкий шарф и вжалась в спинку сиденья машины. Даниэль поцеловал ей руку и успокоительно погладил по плечу:

– Все будет хорошо. Ты – со мной!

Она благодарно улыбнулась:

– Спасибо, дорогой! – И прикрыв глаза, жестом руки показала мужу, что у нее болит голова. Даниэль вел машину, изредка поглядывая на измученную жену, наконец замолчал.

Аллочка благодарно подумала: «Может, не такой уж он и зануда?»

Она сквозь прикрытые ресницы посмотрела на мужа.

«Милый, он очень милый!» – уговаривала себя Алла.

Даниэль действительно был хорошим малым. Внешне он совсем не был похож на француза, скорее смахивал на немца или на скандинава. Светлые волосы, влажные голубые глаза и чуть длинное вытянутое лицо. Высокий и худой, тем не менее он был достаточно привлекательным. Правда, сразу было видно – хлюпик. Ему было сорок лет, но, несмотря на возраст, он никогда не был до этого женат.

Даниэль внимательно посмотрел на нее:

– Шери! – и снова начал говорить. Алла даже мотнула головой от тихого отчаяния.

«Нет, он все-таки милый, милый…» – продолжала убеждать она себя.

Начинало темнеть, огни наступающего города становились больше и ярче, потом слились в один поток, а мимо на бешеной скорости мчались машины и автобусы. И Алла, откинувшись на мягкое сиденье, прикрыла глаза и смирилась со своей участью.

2

1988 год. Париж


Борис Александрович Зверев отправил секретную шифровку в Москву:

«В Париже действует группа людей, направляемая и финансируемая секретными службами Франции. Из достоверных источников поступило известие, что в скором времени планируется заброска в Советский Союз большой группы агентов, состоящей в основном из бывших граждан СССР. В их задачу поставлена дестабилизация политической обстановки в Советском Союзе и создание центров поддержки оппозиционно настроенных политиков и антисоветских групп. По данным информационного центра внешней разведки, противнику известно, что в Советском Союзе назревает ситуация политического и экономического кризиса.

Все это благоприятствует планам врага, для которого цель развала СССР является основной».

Зверев внимательно просмотрел еще раз секретный материал, поступивший из отдела контрразведки «Европа».

Он задумчиво прикурил сигарету, щелкнув зажигалкой. Франция, как ни крути, играла основную роль в Европе в тайной войне разведслужб против социалистических стран. И имела, как никакая другая европейская страна, огромный выбор добровольных агентов, из числа бывших советских политэмигрантов, враждебно настроенных к коммунистической системе и желающих сотрудничать с ними. Этому способствовали три больших волны русской эмиграции – послереволюционная, послевоенная и «перестроечная».

Звереву предстояло разобраться в ситуации на месте и по возможности выявить этих агентов. Он был отправлен в Париж со специальной секретной миссией на три года под видом сотрудника Торговой палаты СССР во Франции.

В его задачу для начала входило обосноваться в Париже, внедриться в среду русскоязычного населения, обосновавшегося во Франции за последние десять лет. Старая послереволюционная волна эмиграции их не волновала. Они свое уже отжили и были мало полезны для активных и результативных действий. Но, самое главное, ему надо было выйти на след бывшего сотрудника разведки, Леонида Гуревского, перебежавшего в 1978 году на сторону врага. После его побега по его доносу секретным службам Франции о сети советского шпионажа из посольства СССР были высланы советские дипломаты всех рангов, а также сорваны тщательно разработанные планы секретных операций и раскрыты агенты, работавшие на французской территории. Сейчас предстояло вновь поднять это дело, так как, по данным разведки, его следы проявились в связи с выходом советских разведчиков на группу «Репатрианты», которую, по подозрению Комитета безопасности, именно Гуревский и готовил. Но все это надо было проверить.

Борис Александрович набросал план работы в ближайшей перспективе и задумался. Надо искать контакты с советскими эмигрантами, осевшими здесь. Зверев взял справочник «Желтые страницы» и начал внимательно его просматривать, время от времени делая пометки карандашом и загибая страницы. Русские рестораны, клубы, центры по изучению языков. «Ну надо же, расплодились! – подчеркнул он очередную русско-французскую ассоциацию. – Неплохо здесь устроились!»

Борис Александрович бегло говорил по-французски и прекрасно по-английски, закончив в свое время Московский институт международных отношений. Несколько лет отработал в дипломатическом корпусе в одной из отдаленных африканских стран, где и выучил французский язык. Потом был направлен в Высшую школу КГБ и переведен на работу в секретные структуры Разведывательного управления – ПГУ (Первого главного управления) в отдел внешней разведки. Ему было сорок три года. На дворе стоял 1988 год.

3

Домой приехали довольно поздно. Алла огляделась. Она никогда не была здесь до этого. Теперь это был ее дом. И никуда от этого не деться. Она сидела в гостиной среди разбросанных сумок и чувствовала себя непрошеной гостьей. Поборовшись с предрассудками, женщина встала и оглядела свой приют. Большая гостиная была заставлена старой мебелью, и было не очень уютно от яркого света многочисленных ламп. Даниель тут же исчез и загремел посудой на кухне. Аллочка нерешительно встала: может быть, помочь?

– Нет, нет, шери, у меня сюрприз! – эхом раздалось из кухни.

Она опять прошлась по комнате, разглядывая без всякого любопытства квартиру. По большому счету, ей было все равно, где жить, только бы никто ее не доставал из прошлой жизни. Хотя, надо признать, после двухкомнатной стандартной ленинградской квартиры это жилье ей показалось просто дворцом. Две спальни, гостиная и обустроенная по последнему слову техники кухня, откуда неслись дразнящие аппетит запахи.

– Шери! – крикнул Даниэль. – Готово!

Алла сжала виски руками. Нет, это невозможно! Это непривычное «шери» – даже не «дорогая» – «шер», а означающее с французского что-то типа «милочка» почему-то выводило ее из себя.

«…Восемь, девять, десять… – посчитав про себя до десяти, постаралась она взять себя в руки. – Кажется, действует! К этому надо привыкать. Теперь я – “Шери”!» – И приняв, насколько ей это удалось, беспечный вид, прошла на кухню.

Даниэль приготовил чудесный ужин и открыл бутылку шампанского. А когда они выпили за встречу, взял руку жены, прикоснулся к ней губами и надел на тонкое запястье подарок. Золотой браслет в виде змейки с бриллиантовым глазом сковал ее руку.

– Шери! Добро пожаловать!

Алла смутилась и почувствовала себя неловко:

– Очень красивый браслет! – улыбнулась она Даниэлю. И, неожиданно для себя, нежно и искренне поцеловала мужа. Не за подарок. Она была безразлична к безделушкам, даже очень дорогим. Поцеловала за любовь и внимание.

– Спасибо, милый! Мерси!

А ночь надвигалась неумолимо. Время подходило ко сну, и ей стало так тоскливо и страшно в непривычном месте, что захотелось обратно домой, в Ленинград.

Даниэль возился с чемоданами:

– Шери, здесь твой шкаф!

У нее не было сил распаковывать вещи, и она, только достав сумку с косметикой, прошла в ванну.

Муж ласково обнял ее и деликатно закрыл за ней дверь: не буду мешать тебе, шери…

Они были знакомы два года, а женаты только десять месяцев. Вместе никогда не жили, не считая недели, проведенной в гостинице «Астория» в Ленинграде, когда поженились в прошлом году. А познакомились они случайно в одной компании русско-французской семьи, когда Аллочка была в Париже на очередных гастролях с театром. Она тогда только посмеялась над не сводившим весь вечер с нее глаз французом. И вот результат. Зря смеялась.

– Шери-и-и! – раздалось из спальни. Она вся внутренне сжалась и приготовилась к моральному мучению.

Надо сказать, что этой первой ночи любви в супружеской постели Алла почти не запомнила. Зря волновалась. Алла всего лишь сказала супругу: «Я устала…», и он тут же оставил ее в покое… «Ну и ну…» – засыпая, подумала она.

4

Биарриц. Франция. 1988 год


В русском православном соборе на набережной Императрицы в Биаррице яблоку негде было упасть. Служба собрала почти весь приход юго-западной части Франции. Отец Николай был доволен, что в этом году русские прихожане, как никогда, в таком количестве собирались в церкви.

Полумрак огромного храма опускался на молящихся прихожан, скопившихся перед освещенным дрожащими свечами и лампадами иконостасом. Богослужение проходило только в воскресные и праздничные дни, и русские православные приезжали издалека, чтобы послушать непривычные для церкви интеллектуальные и страстные проповеди отца Николая.

Молодая женщина в накинутом на голову светлом шарфе, стояла в самом углу собора у выхода и ждала окончания службы. Ее красивое лицо выражало скрытую тревогу и внутреннее страдание. Она нуждалась в исповеди. Это было, конечно, странно для нее, бывшей коммунистки, атеистки и современной советской женщины, вдруг стать глубоко верующей христианкой. Но это случилось. Хотя и не вдруг.

После своего невозвращения на Родину и отречения от прошлой советской жизни ее сознание освободилась от тягот чуждой ей идеологии. Ну, а после рождения дочери она поверила в Бога.

Еще в прежней жизни, в Москве, Евгения иногда заходила в церковь по большим религиозным праздникам послушать песнопения и поставить красненькие восковые свечки по двадцать копеек. Да и в Париже частенько появлялась в соборе Александра Невского на улице Дарю. Но все это было – не то. Не серьезно. И только здесь, в Биаррице, оторванная не только от Родины, но и от друзей и знакомых, уже приобретенных в Париже, она почувствовала тягу к кусочку русской жизни во Франции, сосредоточенной в православной церкви на набережной Императрицы. Здесь несколько лет назад она встретила отца Николая, покорившего ее своей добротой и вниманием. С тех пор Евгения очень изменилась внутренне. И внешне тоже. Отбросив материальные амбиции, она успокоилась и стала жить для дочери и мужа. И была счастлива до того дня, пока внезапная встреча с человеком из прошлого не перевернула ее такую счастливую и уравновешенную жизнь.

Евгения перекрестилась: «Господи, дай мне силы пережить это…» – зашептала она молитву.

Мысли о случившемся и эмоции захлестнули ее. «И зачем понесло меня в Париж? Сидела бы дома… Хотя какая разница, не поехала бы в Париж, Биарриц тоже недалеко. У Москвы – длинная рука! Вот дурочка, жила и была уверена, что все в прошлом. И вот случилось то, чего так боялась все эти годы: здравствуйте, мадам! Вы нас не ждали?»

– Господи!.. – она зашептала молитву с таким самозабвением, как будто только это могло ее спасти от беды.

Евгения не была готова к встрече с прошлым. Совсем. Столько лет скрывала свою прежнюю жизнь от близких и знакомых, думая, что все позади.

Французский муж даже в страшном сне не мог себе представить, что его любимая жена в недавнем прошлом сотрудничала с органами, наводящими ужас на миллионы людей во всем мире. Хотя, если честно, ее работу в ЮНЕСКО трудно назвать сотрудничеством, «несотрудников» туда не посылали. Правда, никаких функций разведывательной деятельности она не осуществляла. Так, иногда писала отчеты о происходящем вокруг и давала характеристики на людей, которыми интересовались органы. Но теперь доказывай французам, что ты не верблюд! А когда так случилось, что она отказалась возвращаться в Москву, она приготовилась к самому страшному: мести «товарищей» из Москвы. Ждала год, ждала два. Но ничего ужасного не происходило. Вот и успокоилась, подумав тогда, образно говоря, что унесла от них ноги. Оказалось, не унесла. Спустя десять лет они ее настигли. Она содрогнулась от этих мыслей. Неужели только десять лет назад? Ей представлялось, что с ней все это произошло вечность назад и совсем в другой жизни и даже как будто не с ней.

«Господи, царство, и Ты превыше всего…» – донеслось до нее как из другого мира. Женя опять перекрестилась. Что делать? Куда бежать? Поделиться было не с кем. Ну не рассказывать же мужу о своей прошлой жизни! А ей было необходимо освободиться от страшных мыслей, преследующих ее и днем и ночью. Ведь после этой неожиданной встречи с человеком ОТТУДА она уже не могла жить спокойно. За каждым углом, за всяким кустом ей мерещились тени людей из прошлого, преследующие ее по пятам. Вот и сегодня утром, когда она шла в церковь, заметила маячившего всю дорогу в двух шагах от нее мужчину в длинном пальто. Или она уже сходит с ума и мания преследования лишь в ее восполненном мозгу?

«Праведный верою жив будет…» Проникновенный голос батюшки успокаивал и отодвигал все страхи и сомнения. Ну, конечно, единственным человеком, которому она могла довериться и открыть свои мысли, был отец Николай. Он уже знал о ее прошлом и невозвращении в Москву. И в то время только он один понял ее и поддержал, и помог морально удержаться в новой жизни. И теперь Евгения была уверена – он вызволит ее из беды.

Она дождалась конца службы и перед самым закрытием церкви подошла к святому отцу.

– Отец Николай, я хочу исповедаться. Когда можно будет подойти?

– В среду, Евгенюшка. После заутренней. Приходи в десять. Я вижу, тебе не покойно, – и он окинул ее внимательным взглядом. Женщина приложилась губами к его руке и прошептала:

– Не покойно, батюшка. Совсем не покойно. Спасибо за вашу поддержку.

Она подняла заплаканные глаза, перекрестилась и быстро пошла к выходу. Отец Николай сочувственно покачал головой, закрыл за ней дверь на засов и пошел в глубину церкви за алтарь.

5

Рутина семейной жизни совсем не обременяла привыкшую к изнурительному труду на сцене Аллочку. Ей трудно было сейчас представить, что три спектакля в неделю, ежедневные классы и репетиции концертных программ когда-то были нормой. О том, что помимо этого существовала бытовая, семейная и общественная жизнь, и говорить не приходилось. Работала не покладая рук, а в ее случае ног – всю жизнь! По этой причине в новой жизни она ощущала себя в каком-то праздном безделье. А иногда ей даже приходилось сдерживать порывы своего тела, как то: бежать к станку и истязать себя тренировкой, как в былые времена: и ра-а-аз, и два-а-а… Слава Богу, перекладин – не было! Отделывалась легкой гимнастикой и пробежкой по парку. Надо же было чем-то себя занять. Иначе можно с ума сойти! Ну не привыкла она сидеть сложа руки! Посещение магазинов и торговых центров, вначале доставлявшее сплошное удовольствие и умилявшее разными пустяками, что, конечно, не удивительно после пустых советских прилавков, уже надоело.

Надо сказать, Алла любила красивые вещи и знала толк в модных новинках, хотя с детства была неизбалованной, а во взрослой жизни скромной. Да и, честно говоря, карманных денег, отпускаемых мужем, не хватило бы ни на одну из вещичек, присмотренных ею в бутиках.

«Заработаю и куплю»! – отворачивалась Аллочка от понравившейся вещи и чувствовала себя неловко в своей зависимости от мужа. Всю жизнь зависела только от себя.

«Во всех нарядах ты, голубка, хороша!» – улыбалась она своему отражению в зеркале и поправляла поясок на платьице, сшитом три года назад у театральной портнихи (дай Бог ей здоровья!) по случаю своего тридцатипятилетия! А выслушав очередной комплимент от продавщицы (уж они-то понимали толк в индивидуальном пошиве, так как не каждый, оказывается, и здесь, на Западе, может себе позволить такую роскошь), окончательно успокаивалась по поводу смены гардероба. Алла повторила уже не мысленно, а вслух, с грассирующим «р»: «Гар-рдер-роб», – и получила наслаждение. Родное русское, как ей казалось, слово «гардероб», всего лишь навсего – два французских! Гард – хранить и роб – платье. Она улыбнулась своим мыслям – вот что значит изучать язык! А вспомнив рассказ учителя про «шерамыг», опять умилилась лингвистическому анекдоту: шер – по-русски дорогой, ами – друг. Соединив два слова вместе, получается – шерами. В России после разгрома наполеоновской армии умирающие от голода французские солдаты стояли вдоль российских дорог с протянутой рукой, прося подаяние, и жалобно тянули: шер ами… Шерамыги, тут же их окрестили русские победители.

Вот уже две недели Алла посещала школу французского языка для взрослых. И наслаждалась познанием не менее могучего и великого французского. Это была не прихоть, разговорный язык ей был просто необходим. Алла хотела работать и быть независимой от мужа. Она даже представляла, как заработает мно-о-о-ого денег! И непременно вызовет из Ленинграда дочку. Неделю назад она позвонила ей по телефону и шепотом сообщила: «Любочка, миленькая, потерпи, я уже все узнала, до восемнадцати лет ты – ребенок и имеешь право жить со мной во Франции!»

Вечерами, оставшись одна в своей комнате, она с упоением спрягала ничего не значащие раньше и теперь обретающие смысл французские глаголы и слова: «Je sui – Я – есть. Я – есть, я – существую-ю-ю-ю!» – мысленно и в никуда кричала Аллочка.

Прошлое начинало потихоньку отдаляться и изредка напоминало о себе телефонными звонками из дома и немногочисленной почтой в виде открыток и коротких писем. Все было хорошо. Лишь одно ей не давало покоя и страшно мучило – разрыв с дочерью. Алла даже представить себе не могла, как она будет безумно скучать по ней. Она смотрела на фотографию девочки, которая застенчиво улыбалась ей из деревянной рамки, и у нее от бессилия ей помочь опускались руки.

Самое ужасное состояло для нее в том, что Даниэль не выказывал большой радости по поводу воссоединения дочери и матери.

– Шери, она уже совсем взрослая и будет нам мешать. Давай лучше помогать материально? Двести франков в месяц!

– Конечно, мерси, двести франков – сумасшедшие деньги в Ленинграде, особенно если поменять их на черном рынке, но…

Чувство вины, что она бросила дочь, не давало ей спокойно жить.

Ну, а в остальном Алла быстро начала привыкать к французскому стилю жизни, и ей нравилось – все! Ну, может быть, конечно, не все, но, как там говорят, со своим уставом в чужом стане… Поэтому на всякие мелочи, типа после девяти вечера звонить по телефону неприлично (забудь о полуночных разговорах по душам!) или деньги в долг у соседа до получки не попросишь, что в России в порядке вещей, она внимания не обращала. Нельзя так нельзя. Что значат какие-то условности в сравнении с необыкновенным ощущением внутренней и внешней свободы?! От всех и вся! Никто не лез в ее личную жизнь: ни соседи, ни родственники мужа, ни сокурсники по школе. Удивительно, но у них было не принято задавать вопросы о личной жизни или расспрашивать о прошлом. Она даже представить себе такое не могла в Ленинграде. Одна соседка по подъезду тетя Зина чего стоила. Справочное бюро – Зинаида Андревна, как звали ее все в доме. Она знала все и обо всех: в какой квартире кто живет, кто к кому приехал, кто развелся, кто женился, а кто, пусть земля ему будет прахом… Алла только вообразить себе могла, что про нее говорила тетя Зина после ее отъезда в Париж. Поэтому ностальгией Аллочка не страдала. Вот только по семье и по друзьям скучала. В общем, все было хорошо. Даже лучше, чем она себе это представляла.

Муж оказался прекрасным партнером и другом, а «что еще нужно на старости лет?» – думала Алла. Однако, хоть Аллочка давно уже не была юной девушкой, до старости ей еще было далековато. К тому же французы, опять же, в отличие от русских, иначе воспринимают возраст: женятся поздно, детей рожают – после тридцати, начинают жить для себя – после сорока, осуществляют свои идеи и мечты – после пятидесяти и пускаются в повальные путешествия – после шестидесяти. Так что по французским меркам она была молодой женщиной. О-ля-ля! Еще нет и сорока! И это ее очень устраивало.

Алла уже мечтала: как только сдаст экзамен по французскому в школе и получит диплом, который ей даст право работать во Франции, – она будет искать работу. Скорее всего, преподавателем классического танца. Она уверена, что с ее послужным списком в этом проблем не будет.

Новая жизнь в чужой стране не в самом юном возрасте, несмотря ни на что, складывалась чудесным образом. Все было прекрасно. Пока однажды вечером не раздался телефонный звонок.

6

Жорж Кондаков, в прошлом – Леонид Гуревский, абсолютно вжился в имя и образ, далекие от его настоящей сущности. Он работал в секретных службах Франции – Главном управлении внешней безопасности (ГУВБ) – уже десять лет. Его руководителем был опытный разведчик, специалист по Восточной Европе, француз польского происхождения – Жан Пеншковский. Это был сильный политический аналитик и блестящий стратег по разработке секретных операций, а также прекрасный специалист по подготовке массовых протестов и беспорядков, в основном в социалистическом лагере европейских стран. Это при его непосредственном участии были осуществлены волны народных волнений и политических протестов в Чехословакии в 1969 году, а позже, в 1982, была оказана финансовая помощь организации «Солидарность» в Польше. Общими усилиями США, Великобритании, Франции и ФРГ был изменен политический климат в Европе. Сейчас уже был закончен проект по воссоединению двух Германий, разделенных берлинской стеной. На территории ГДР находились опытные агенты, сплотившие в ряды большие группы людей, недовольных существующим строем, которые рвались в бой с коммунистическим режимом. Вот-вот берлинская стена должна будет рухнуть. Но самое главное, в проекте отдела «Европа» на ближайшие годы планировалась крупномасштабная операция по развалу СССР. Операция разрабатывалась французами в строжайшем секрете даже от партнеров за океаном, претендующих на большую сферу влияния НАТО в советских республиках в случае этого развала. Им это было не на руку.

Жорж был назначен руководителем отдела № 7, который занимался набором секретных агентов для внедрения их на территорию СССР. В его задачу входило находить бывших советских людей, проживающих во Франции, и готовить их для работы в Советском Союзе. Там они должны были создавать обстановку политической нестабильности, подстрекать толпы к массовым беспорядкам, распускать слухи, порочащие коммунистический режим, и создавать смуту и хаос в обществе.

Кондаков уже подобрал группу людей, в основном из советских политических эмигрантов, и сейчас готовил их для отправки в Советский Союз. В основном это были бывшие диссиденты 60–70-х годов, которые уехали или были высланы из СССР по политическим мотивам. Многие из них не нашли своего места в «капиталистическом раю», не прижились и не адаптировались в чужой стране и хотели вернуться на Родину, где шли большие процессы в сторону гласности и демократических преобразований.

В его отделе воспользовались официальной лазейкой, о которой Жорж знал не понаслышке, чтобы отправлять агентов в Советский Союз. Еще с 30-х годов при посольстве СССР во Франции существовал отдел по депортации советских людей, оказавшихся по воле случая и различных жизненных обстоятельств во Франции и желавших вернуться на Родину. Подготовив соответствующие бумаги, их переправляли в Советский Союз.

Вот этим и занимался Жорж. Он подобрал группу из таких эмигрантов, которых готовил к деятельности секретных агентов, чтобы потом, совершенно официально, как возвращенцев отправить в СССР.

7

Даниэль снял трубку.

– Шери, тебя! – крикнул он ей в кухню.

Алла, уверенная, что ей звонят из дома, подошла к телефону:

– Да, я слушаю.

Мужской вкрадчивый, но уверенный голос представился:

– Алла Владимировна, вас беспокоит Зверев Борис Александрович. Я привез вам письмо из Ленинграда от товарища Хромина.

Аллочка слушала и молчала. Страх парализовал ее. «Зверев? Господи, кто такой Зверев? Хромин? А это кто такой – Хромин? Ах да! Конечно, помню, Хромин Николай Николаевич… Боже мой, а откуда же он знает мой номер телефона? Хотя понятно, откуда… ОТТУДА!»

А человек продолжал говорить без остановки. Алла проглотила ком в горле и хотела сказать, что она ничего и никого не знает, а фамилию Хромина слышит впервые, мол, Бог с вами, какой еще такой Хромин? Но человек, не дожидаясь ответа, сухо сказал:

– Завтра в полдень, в отеле «Гранд-Опера», в кафе «Ле Пэ», я вас жду. Меня не ищите, я сам к вам подойду.

И даже не поинтересовавшись, сможет ли она прийти, не прощаясь, повесил трубку.

Алла слушала короткие гудки и, изменившись в лице, молча села на стул у телефонного столика. Она все поняла.

«Неужели они меня и здесь не оставят в покое?» – с ужасом подумала она. Муж, увидев ее в таком состоянии, спросил:

– Шери, что-нибудь случилось? Мама? – Он знал, что мать жены серьезно больна.

– Нет, нет, дорогой! Все хорошо. – Она от волнения не могла говорить, но потом, взяв себя в руки, насколько смогла, спокойно объяснила мужу, что коллега из театра привез письма от родных, и завтра она с ним встречается.

Даниэль успокоился и ушел в гостиную смотреть телевизор.

Алла медленно встала и, все еще находясь в оцепенении, вышла из комнаты. Она машинально приняла душ, пальчиком вбила в кожу лица ночной крем, даже не забыла сделать ромашковый чай на ночь. Все как положено. Как будто ничего не случилось.

Поцеловав Даниэля в щеку, как обычно перед сном, и сославшись на сильную головную боль, сказала, что будет спать в комнате для гостей.

Уткнувшись лицом в подушку, она закрыла глаза и попыталась заснуть.

– Серов? Хромин?!

Сон как рукой сняло. Перевернулась на другой бок. Легче от этого не стало. Неспокойные мысли лихорадочно застучали и закружили в памяти, которую Алла в последнее время старалась не ворошить. Мысли причиняли ей нестерпимое страдание. «Надо выпить снотворное. Нет. Не хочется идти на кухню, таблетки там в столе. Может быть, засну и так?..» Зря надеялась. Встревоженная неожиданным звонком память накрыла ее бессонной волной и навязчиво застрекотала, словно кадрами старой кинохроники жизни из личного архива.

8

1970 год. Ленинград


Молодая девушка с сияющими глазами и пылающим лицом от волнения вбежала в гримерку. Прижав ладони к лицу, посмотрела на себя в зеркало и рассмеялась: «Ой, шпильку потеряла, принцесса!» Корона из нежного лебяжьего пуха съехала набок. Поправив прическу и припудрив носик, покрытый капельками пота, она снова побежала на сцену, где еще слышались аплодисменты.

– Браво! Браво!

– Господи, неужели успех?

Трудно было поверить, что самое главное, о чем она мечтала – осуществилось. Алла Михайлова – двадцатилетняя выпускница хореографического училища Вагановой – дебютировала в балете «Лебединое озеро». И не каким-нибудь «четвертым лебедем», а в заглавной партии! Она, Аллочка, – Одетта-Одиллия!

Ее хрупкость, легкость, высокий прыжок и, конечно, сияющая в глазах молодость сделали ее звездой в одночасье.

С детства Аллочка была пугливой и стеснительной, боялась и детей и взрослых, ей трудно было принимать решения, понять, чего же она хочет на самом деле, – любой, даже не очень энергичный человек мог легко подчинить ее волю. И только на сцене она, как по мановению волшебной палочки, становилась сильной личностью и полностью освобождалась от своих комплексов. Вся воля, вся страсть, таившиеся в глубине ее души, вырывались на сцену, где она уже парила, манила, грозила, покоряла! Но музыка заканчивалась, и девочка снова становилась беспомощной перед миром и людьми.

При выходе из театра она увидела группу молодых людей с цветами, которые ринулись к ней за автографом. Она, сконфуженно улыбаясь, подписывала программки.

– Спасибо большое, вы очаровательны!

– Пожалуйста.

– А можно вашу фотографию?

– Извините, нету… – Подписывала и улыбалась комплиментам и все еще не верила, что все происходящее с ней сейчас – правда, а не сон.

Год пролетел в постоянных репетициях новых ролей, которые последовали одна за другой после ее обещающего дебюта. Готовили программу спектаклей, как поговаривали в театре, для гастрольной поездки в США. Аллочка никогда не была за границей и втайне надеялась, что ее, задействованную почти во всех спектаклях, включат в списки выездных.

Однажды директор театра пригласил ее к себе в кабинет – поговорить. Он внимательно на нее посмотрел и сказал:

– Все хорошо, дорогая девочка, ты делаешь большие успехи. – Потом вздохнул и спросил: – А жених-то есть?

Алла смутилась, покраснела и тихо сказала:

– Нет. – И, поправив от волнения челку, добавила: – Но есть поклонники. И не один.

Директор рассмеялся:

– Знаем мы этих поклонников! Забудь о них, милая девочка! Замуж тебе надо. Подумай хорошенько, если хочешь выезжать за границу с театром. – Он встал, давая этим понять, что разговор окончен.

Озадаченная Аллочка вышла из кабинета и задумалась. Действительно, ей уже двадцать, а она не имела даже постоянного парня, как другие девчонки, которые бегали на свидания и шептались друг с другом о своих переживаниях. А она была вся в работе и уставала так, что после вечерних спектаклей мечтала только об одном – выспаться. Алла стала перебирать в голове всех своих поклонников и ухажеров, и ей стало смешно, что кто-нибудь из них может стать ее второй половинкой. «Да, представляю себе этого массажиста-Вову в роли мужа: Аллочка, кисочка… Ну уж нет!»

Или этот Костик из кордебалета, заикающийся от волнения перед ней и ходящий по пятам повсюду. «Лучше никуда не поеду!»

Ни один из ее знакомых молодых людей, как ей казалось, даже близко не подходил в кандидатуры ее будущего спутника жизни. По крайней мере, как она себе это представляла. Правда, был один музыкант в оркестре театра, скрипач – Эдгар Богданов, который ей нравился. Ну и что из этого? – он никогда не обращал на нее никакого внимания. Аллочка махнула рукой:

– Ну, не выпустят, так не выпустят. Им же хуже! – и побежала на репетицию.

Но мысли в голове закрутились вокруг этой проблемы. Она вдруг обратила внимание на то, что молодые люди на улице оглядываются на нее. Неужели все балетоманы? Нет, что-то не похожи по своим замашкам. Вон как орут друг на друга. Сразу видно, фанаты «Зенита»!

На следующий день, во время перерыва, она зашла в оркестровую часть, где обычно отдыхали музыканты, и, поискав глазами, увидела Эдгара.

– Он! – застучало сердце так громко, что она испугалась. – А дальше что? – Повернувшись было в другую сторону, вдруг вспомнила насмешливый голос и серьезные глаза директора – «Замуж тебе надо, девочка…» – она, набрав в грудь воздуха побольше, как перед прыжком па де ша, подошла к Эдгару. Он разговаривал с двумя молодыми скрипачами, которые недавно выиграли конкурс в оркестр. Алла хорошо запомнила их, потому что присутствовала на отборочном туре. Музыкант удивился:

– Простите, э-э-э? – Было видно, что он забыл ее имя.

«Вот рассеянный с улицы Бассейной! Не знает, как зовут солистку театра. Вот это да! Ничего, я напомню…» – рассмеялась про себя Аллочка и, гордо вскинув изящную головку, смущенно представилась:

– Вы, наверное, не помните меня – Алла Михайлова…

Он вопросительно смотрел ей в глаза. Высокий и худощавый, с темными глазами и шапкой волнистых волос, он был по-мужски сдержан и красив. И тут она смутилась и запаниковала – ну и дальше что? Надо пока не поздно извиниться, мол, извините, ошибочка вышла, приняла вас за другого человека, понимаете ли, так похожи издали на моего кузена… ой, мама дорогая, что делать-то? Потом, выпустила из груди воздух, набранный для храбрости – уф-ф-ф, покраснела и очень тихо сказала:

– Простите, Эдгар, у меня завтра день рождения, – зацепилась она за предлог. Бесстрастное лицо Эдгара повергло ее в ужас и она, опять набрав побольше воздуха, выдохнула: – Я хочу вас пригласить к себе на вечеринку. Будет несколько человек из театра… – и замолчала от ужаса: «Ой, что я говорю, теперь надо кого-нибудь пригласить. Ирку? Ленку? Дурацкая затея! Вот влипла! А маме что скажу?..»

И, не выдержав его взгляда, опустила глаза и неуверенно добавила:

– Если вы не против, конечно!

Он удивленно улыбнулся:

– Совсем наоборот, буду счастлив составить компанию!

Тут Аллочка подумала, что она, видимо, совсем с ума сошла, взяла и сделала реверанс. В голове мелькнуло запоздало: «Еще бы изобразила фуэте, дурочка»! И совсем отчаявшись, прошептав «спасибо», рванула, не попрощавшись.

«Ой-ай, скорей отсюда, стыд-то какой!» – было написано на ее испуганном лице. И только видели ее.

– Алла! – услышала она за собой шаги и смех. – Алла, вы же забыли сказать, куда мне приходить? – нагнал ее в коридоре запыхавшийся Эдгар.

Совсем засмущавшись, Аллочка дала ему номер телефона и адрес:

– Извините, Эдгар, завтра после вечерней репетиции, когда вам удобно… – И быстренько исчезла за занавесом сцены.

«Смешная девчонка, ребенок совсем! – покачал головой озадаченный Эдгар. Он, конечно, давно приметил эту прелестную молодую балерину – восходящую звезду театра и сейчас был очень удивлен ее приглашением. – Интересно, за что такое внимание к моей персоне?»

9

День рождения прошел на славу. Большие счастливые глаза Аллочки, шампанское, негромкая музыка сыграли свою роль: голова у Эдгара кружилась от легкого гибкого стана и прелестного лица «новорожденной».

Все произошло, может быть, слишком быстро, но через полгода сыграли шумную свадьбу, на которой оркестр в полном составе веселился и кружил в танцах до утра с подружками-балеринами.

Эдгар оказался хорошим мужем. Алла делала головокружительную карьеру в театре, и когда подошло время подготовки гастрольной программы, ее ввели почти во все спектакли. Теперь она не сомневалась, что поедет за границу. Была только одна проблема, ее заранее предупредили, что вместе с мужем их не выпустят. И хотя уже прошло десять лет, как в 1961 году на гастролях Кировского театра в Париже Рудольф Нуреев остался во Франции, но до сих пор молодых талантливых одиноких артистов не выпускали за границу. Семейные пары вместе – тоже. Эдгар особенно не переживал, он гордился своей женой-звездой и мог спокойно пожертвовать своим самолюбием – ради любви. Аллочка легко приняла эту жертву.

Театр оперы и балета готовился к большим заграничным гастролям в США.

Всегда имеющие большой успех в Европе, за океан они выезжали впервые. Приготовили свои лучшие спектакли и выпускали звездный состав артистов. Аллочка оказалась среди них.

«Нью-Йо-о-орк, Нью-Йо-о-орк…» – кружилась перед настенным зеркалом классной комнаты Аллочка и боялась поверить, что скоро окажется в этом фантастическом «городе-громаде» и будет танцевать не где-нибудь, а на сцене самого «Нью-Йорк стейт сиэтра» в Линкольновском центре!

Однажды после репетиции к ней подошел секретарь партийной организации и попросил ее зайти в кабинет директора театра. Алла сразу поняла, что это по поводу гастролей в Америку. Переодеваясь в артистической уборной, она спросила Катю Тихонову, балерину с большим стажем, бывающую часто за границей:

– Кать, что там спрашивают по поездке за границу? Я плохо разбираюсь в политике. Все время путаю, кто там секретарь, кто – председатель ЦК КПСС, прямо ужас какой-то!

Катя посмотрела на нее с иронией и улыбнулась.

– По политике будешь отвечать комиссии в горкоме партии, а сейчас поговорят по душам и отпустят. – Она ободряюще похлопала молодую балерину по плечу. – Мы все через это прошли. Не боись! – Потом дружески подмигнула ей и шепнула на ухо: – Любимая песня Брежнева – романс «Очи черные». Особенно куплет – поцелуй меня, потом я тебя, потом вместе мы расцалуемся! Вот ты им и сбацай на комиссии «цыганочку» и сразу пройдешь! – И они громко рассмеялись.

Секретарша, симпатичная в возрасте женщина, пригласила Аллу в кабинет, где ее ждал незнакомый мужчина.

Приветливо поздоровавшись, он жестом руки пригласил ее сесть в кресло. Аллочка, смущаясь от непривычной обстановки, присела на самый краешек сиденья и, не выдержав внимательного отеческого взгляда, отвела глаза: «Мамочка, страшно как! Ничего, ничего, Катя сказала же, разговор по душам… по политике в горкоме партии, да и вообще, я – беспартийная!»

В комнате воцарилась враждебная, как ей показалось, тишина.

– Иван Андреевич, – представился мужчина и, раскрыв папку с бумагами, внимательно и изучающе посмотрел ей в лицо. Алла вжалась в кресло: Господи, да когда же все это закончится?!

Ей захотелось побыстрее ответить на вопросы и убежать отсюда, а не разговаривать «по душам». Какой уж там «по душам», подумала она, в таком-то месте!

Девушка чувствовала себя неуютно в этом большом кабинете с человеком, который внушал ей страх. Но Аллочка вежливо улыбнулась и приготовилась к пытке.

– Очень приятно, Алла Владимировна – неожиданно спокойным доброжелательным голосом приветствовал ее высокий крупный человек. Она, собрав всю свою волю, посмотрела ему в глаза. Большие навыкате глаза были внимательными, с проникновенным одобряющим взглядом.

«Наверное, базедка…» – подумала Аллочка и попыталась сосредоточиться на разговоре, но ее мысли разбегались в разные стороны, не давая ей вникнуть в суть происходящего. Тогда она исподтишка начала рассматривать важного на вид партийного товарища. Ничего особенного, дядечка как дядечка, мужчина пенсионного возраста, довольно грузный, с одутловатым красным лицом.

А партийный товарищ с серьезным выражением лица и мягким проникновенным голосом начал вещать. Причем так долго и витиевато, что ей пришлось напрячься, чтобы понять, к чему все это он клонит. Ей даже на какое-то мгновенье показалось, что это был действительно разговор по душам, правда, в очень странной форме обтекаемых витиеватых фраз о любви к Родине и советскому народу, о чувстве долга и гордости представлять советское искусство за границей и прочей пропагандисткой, на ее взгляд, ахинеей. Алла согласно кивала ему головой и надеялась, что на этом все ее мучения и закончатся. Она уже было расслабилась и даже улыбнулась Катиному анекдоту про Брежнева. Вот бы его рассказать этому серьезному дяде…

Но, как оказалось, радовалась рано. Под конец беседы Иван Андреевич вдруг сделал строгое лицо, заметив, что она витает в облаках, и сказал:

– Алла Владимировна, вы, конечно, знаете, что ваша бабушка после революции эмигрировала во Францию и вернулась обратно на Родину в конце двадцатых годов с вашим отцом?

Аллочка испуганно посмотрела на него, но, не выдержав его испытующего взгляда, отвела глаза и почти прошептала:

– Отцу тогда было три года, а бабушки давно нет в живых. Умерла в блокаду Ленинграда… – В голове мелькнуло «К чему это он клонит? Вот тебе и анекдот!»

– Нам это известно. А знаете ли вы… – тут Иван Андреевич встал, прошелся по кабинету и сделал долгую паузу. Потом вернулся на свое место за столом и продолжил: – Так вот, знаете ли вы, что ваш дедушка, Иван Константинович Михайлов, был офицером царской армии и сражался против революции под предводительством Колчака? – Он опять замолчал и забарабанил пальцами по столу. – В 1919 году он бежал во Францию. Как мы знаем, к нему ваша бабушка и ездила. А ваш отец, Михайлов Владимир Иванович, родился в 1926 году в городе … – тут он запнулся и посмотрел в бумажку – в Рамб… в Рамбуйе.

Иван Андреевич сделал передышку и внимательно посмотрел на Аллочку так, словно это она совершила преступление и была причастна к рождению отца за границей.

Потом, прокашлявшись, он мягко улыбнулся:

– Вы, наверное, не знали, но дед ваш был известным антисоветчиком и дожил до 1959 года в Париже, а не умер от тяжелой болезни в 1927 году, после чего ваша бабушка вернулась на Родину, как указано в ваших анкетах. И что вы мне на это ответите?

Он отвернулся лицом к окну. В кабинете воцарилась мертвая тишина. Лишь издалека доносились звуки мелодии из «Золотого петушка» Римского-Корсакова. В театре шла репетиция.

Пораженная Алла молчала. Она ничего не знала об этом. «Откуда им это известно?» Близкая к истерике, Аллочка не знала, как себя вести дальше. Ей было понятно, что с таким пятном в биографии заграница не светит!

Но все же, собравшись с духом, она тихо выдохнула:

– Я ничего не знала об этом, и в моей семье никогда не говорили про деда. А отец умер пять лет назад от инфаркта.

Да, оказывается, она еще много чего не знала. И вот теперь ее просветили, что отец сидел в лагере для политических, в зоне для детей «врагов народа» и вышел оттуда после войны, когда ему было всего двадцать лет. Бедный папа! Жалость к отцу пронзила ее. Да и откуда ей все это было знать, ведь родилась Аллочка позже всех этих трагических событий, и дома эти факты от нее скрывали.

Алла опустила голову, стараясь не смотреть в это ужасное лицо с доброй улыбкой, которое внушало ей животный страх. Ей хотелось одного – убежать отсюда, чтобы не видеть, не слышать этого человека.

Иван Андреевич встал из-за стола. На его удовлетворенном лице словно было написано: «Да, с этой испуганной пигалицей можно работать. Вон, в штаны наложила от страха за деда, которого в глаза не видела, эхе-хе, дурочка…»

Он подошел к креслу, где ни жива ни мертва сидела Аллочка, и положил ей руку на плечо. Алла нервно вздрогнула.

– Ну, дорогуша, что вы так испугались? – Он опять мягко улыбнулся – Мы знаем, что вы к этому не имеете никакого отношения!

Аллочка нерешительно взглянула ему в глаза – в голове блеснула молнией надежда – ну, вот, они понимают, что я тут ни при чем…

– Вы считаете, что я могу рассчитывать на выезд с театром за границу?

– Ну, конечно, Алла Владимировна, не будет никаких проблем.

– Правда? Спасибо!

Аллочка, все еще не веря в свое счастье, привстала в кресле и тут же упала обратно, когда услышала:

– Правда, правда, но только с одним небольшим условием с вашей стороны…

10

Август в Париже – особое время. Безлюдно. Машины, обычно в это время сплошным потоком текущие по улицам, казалось, полноводной рекой, все вытекли прямо по кольцевой дороге за черту города. Даже собачек, каковых обыкновенно столько, что кажется – больше, чем самих парижан, вовсе не видно. О детях, которые, как водится, в сопровождении своих нянь привычно галдели на бульварах и в парках, и говорить не приходится. Их просто нет. Исчезли в неизвестном направлении. Но самое удивительное, рестораны и кафе – закрыты. И где же вы такое видели, чтобы в Париже, городе гурманов, перекусить было негде? Ну, если только в точках фаст-фуда для туристов. Да ладно бы только кафе и рестораны, но, что интересно, конторы, банки, государственные заведения и частные мелкие лавочки – все закрыто!

– Что случилось? – спросила своего мужа удивленная Алла, и он, рассмеявшись, объяснил:

– Все в отпуске.

– Нет, правда? Не может быть! Все сразу? В один день? По-нашему, называется «все ушли на фронт»!

– А у нас называется – ваканс!

– Ну и ну… – Она сначала подумала, что он шутит. Но Даниэль улыбнулся – Вся Франция, шери, отдыхает в августе!

Действительно немного странно – Париж безлюден. Только в центре города туристы стайками стоят в длинных музейных очередях и снуют по туристическим лавочкам за сувенирами.

Аллочка удивилась:

– Ничего себе, в пригородах даже супермаркеты закрыты!

И так – целый месяц. Потом все возвращается на круги своя и вливается в обычное русло. Как прежде, автомобили забивают все улицы и парковку невозможно отыскать; собачки, вернувшиеся с хозяевами из загородных домов, делают свои дела на асфальте; дети и няни занимают свои позиции в скверах и парках; в общем, жизнь продолжается как ни в чем не бывало.

Была середина августа. Алла спустилась по лестнице в метро. Надо сказать, машину она не водила, эта была еще одна из ее фобий: боялась руля как огня. Когда ее уговаривали сдать на права, испуганно говорила:

– Ой, нет, вождение не для меня. Первый столб будет – мой! Не хочу!

Вот так и обходилась всю жизнь общественным транспортом. Даниэль водил.

В парижской подземке было прохладно и спокойно. Не то что неделю назад, когда она ехала на курсы французского языка в забитом до отказа поезде. Немногочисленные пассажиры в вагоне никуда не спешили. Да и куда торопиться – никто не работает! Аллочка села на свободное место у окна. Жили они с Даниэлем в Шестнадцатом округе Парижа возле метро «Ля Муэтт», на улице Моцарта. Поэтому ехать на станцию «Опера» было легче легкого – без пересадки на «Обер» и пять минут пешком до «Гранд-Отеля». Алла уже начала разбираться в маршрутах метро и автобусов, легко ориентировалась в пространстве большого города. Она была типичной горожанкой. Париж Аллочка любила, бывая в нем неоднократно с театром, и теперь считала своим родным городом.

Ну, конечно, только после Ленинграда. Питер был как первая любовь. Навсегда!

Но сейчас сама мысль, что она живет в таком прекрасном городе – Париже, не радовала ее. Париж не дал ей защиты от прошлого, она не смогла, как надеялась, затеряться в многомиллионном городе. Не затерялась.

Она ехала на встречу, хорошо понимая, что свидание с незнакомцем – не просто так! Ну да, конечно, не зря же, когда она получала визу на выезд к французскому мужу в Париж, ее вызвали на собеседование на Литейный 4, в народе прозванный Большим домом. Чиновник, молодой крупный мужчина, с беглой улыбочкой на бескровном лице, представился:

– Хромин Николай Николаевич, ваш куратор по внештатной деятельности. – И так хитренько на нее посмотрел, словно хотел сказать – начальство надо знать в лицо!

Да откуда же Аллочке было знать, что перед ней сидит хорошо известный в своих кругах «искусствовед в штатском», по кличке «хромой». До того как он занял это почетное место в кабинете, Николай Николаевич делал карьеру, вербуя и курируя стукачей из театрально-литературной богемы. И достиг небывалых высот на этом поприще. Он так ловко втирался в доверие наивных художников и поэтов, не зря же сам баловался писанием стишков, что получал богатейшую информацию на всех и вся!

Но Алла этого не знала, ведь она доносила, – нет, нет, это неправда, она была уверена, что не доносила, а всего лишь писала отчеты на проступки, как их называли в то время, неблагонадежных элементов! Она ни на кого не клеветала, честное слово! Аллочка даже взмокла от своих лихорадочных мыслей, глядя на самодовольное лицо Хромина, не сводящего с нее глаз. Она писала так называемые донесения своему непосредственному куратору – Ивану Андреевичу, ну да, тому самому, который завербовал ее, шантажируя прошлым ее деда, двадцать лет назад. Теперь вот сам-то Богу душу отдал, а она нынче мается.

А тут еще эта «гласность», архивы начали трясти, слухи поползли по театру, что «звезда балета» – стукачка!

– Не стукачка я! Так получилось, – хотелось кричать ей на каждом углу. Да разве им теперь докажешь? Вот и приходится бежать сломя голову, подальше от пересудов, сплетен и обвинений. Говорят, дальше хлеще будет. Судить будут скоро за это. Гласность и перестройка набирали скорость, сметая все на своем пути: и плохое, и хорошее. И Аллочка, на свою голову, попала в самое пекло исторического пожара.

Товарищ Хромин, заметив всю игру мыслей и волнений на лице известной балерины, ухмыльнулся, дескать, не волнуйтесь, Алла Владимировна, мы понимаем, что любовь не картошка…и вы, конечно, Родину не продаете за западные блага, вы только к мужу… но вы еще нам пригодитесь, так сказать, для служения родной стране и советскому народу… Так подумал, но прокашлялся и проникновенно сказал:

– Вы знаете, Алла Владимировна, мы вам доверяем и даем разрешение на выезд во Францию, конечно, с надеждой на взаимность… – и с благостной улыбочкой поставил штамп в заграничном паспорте. Тогда она не приняла это всерьез и, не читая, подмахнула росчерком подсунутые бумаги, подумав: «Да кому я там буду нужна?» Зря так думала. Оказывается – нужна!

Алла вспомнила, как перед самым отъездом во Францию к ней домой пришел человек в штатском и принес стандартный конверт без марки. Оглядев беглым взглядом квартиру и хозяйку, он сказал, что он от Хромина, и попросил передать это письмо в Париже. Аллочка побелела лицом и взяла дрожащими руками пакет. На конверте без адреса был написан парижский номер телефона. И все. Она побоялась тогда отказать – вдруг не выпустят в самый последний момент, и взяла письмо. Теперь поняла, конечно, это была ее ошибка.

Когда прилетела в Париж, закрутилась и почти забыла об этом неприятном эпизоде. А через неделю, разбирая бумаги, наткнулась на конверт. Весь день она думала и сомневалась – позвонить или сделать вид, что никакого письма не было. Даже разозлилась на себя за нерешительность и хотела выбросить конверт. Но, вспомнив въедливые и холодные глаза офицера, принесшего письмо, поняла, что этого делать не следует, и набрала номер телефона.

Это было в апреле. Письмо по адресу, продиктованному ей по телефону, все же она отнесла и приготовилась ждать неприятностей. Месяц ждала, два, на третий забыла, успокоилась и подумала, что ее, наконец, оставили в покое. Оказалось, не оставили!

Алла вышла на станции метро «Обер» и еще издалека увидела грандиозное здание театра Гарньер-Опера. Припомнила свои первые гастроли. Когда же это было? О Господи, в обед сто лет, в 1975 году! Улыбнувшись приятным воспоминаниям, она пересекла улицу Скриб и вышла к площади Шарль Гарньер. Постояла какое-то мгновенье у витрины знаменитого кондитерского магазина «Капуцин», вдохнула аромат свежемолотого кофе и шоколада. Но отбросила мысль, что неплохо бы посидеть здесь за чашечкой горячего шоколада, когда увидела вывеску «Café de la Paix». Она втянула голову в плечи и обреченно побрела в сторону знаменитого ресторана с самой длинной террасой в Париже.

Опять припомнилось, как много лет назад, впервые приехав на гастроли с выступлениями на большой сцене Гранд-Опера, частенько в перерыве забегала в это кафе. И проживали артисты не где-нибудь в номерах дешевых гостиниц, а в самом «Гранд-Отеле». Ведь гастрольные поездки оплачивались французскими импресарио, и театр принимали на соответствующем уровне. Жили в номере за пятьсот франков за ночь, а получали от советского государства пятьдесят франков в сутки! Обдирали артистов нещадно, имея с них в валюте – сумасшедшие деньги. Противно вспоминать!

Ну а «Гранд-Отель» все так же великолепен! Она до сих пор помнит свое восхищение колоннами с каннелюрами в огромном холле, кессонным потолком, украшенным гирляндами, амурами и небесной лазурью. Если бы тогда кто-нибудь сказал, что она будет жить в Париже, Алла приняла бы это за шутку. В те времена они об этом не могли и мечтать. Тем более Алла, у которой был невыездной муж и маленькая дочь, оставляемая под присмотром матери. Они были заложниками и гарантией ее возвращения на Родину.

И вот она – парижанка! Казалось бы, живи да радуйся. Ан нет! Старые грехи тянут назад. И Алла приготовилась к самому страшному. Она знала – на что, куда и к кому идет.

11

Вера Борткевич, выпускница Института иностранных языков, до сих пор не могла поверить в свое счастье.

Господи, неужели это правда? Париж! Верочка лежала с широко открытыми глазами и не могла заснуть от взволновавших ее чувств. Она получила назначение на работу в Париже в качестве переводчицы в дипломатической миссии посольства СССР во Франции. Конечно, это было не без помощи ее отца, влиятельного журналиста-международника, имеющего большие связи на правительственном уровне. Ему пришлось приложить немало усилий, используя знакомых своих друзей и друзей знакомых своих знакомых, чтобы получить это тепленькое местечко для ничем не примечательной молодой специалистки из престижного вуза столицы. Верочкин отец хлопотал в течение всего года, нажимая на рычаги своих деловых и дружеских связей, чтобы пристроить единственную дочь на престижную работу. А связи у него были, как вы понимаете, влиятельные. Даже тот факт, что дочурка была молодой и незамужней, что пиши пропало для любой другой персоны, сошел с рук. В приближенных к политической элите кругах то и дело слышалось:

– А вы знаете, кто ухаживает за Верочкой, и очень серьезно?

– Интересно, кто?

– Да сын самого товарища (тут голос снижался донельзя)!..

– Да вы что! Ну, это совсем другое дело!

Сразу же после защиты диплома Верочка была направлена во Францию на три года.

В Париже на территории посольства СССР на бульваре Ланн, в Шестнадцатом округе, она заселилась в маленькую однокомнатную квартирку гостиничного типа.

Вера ликовала от происходящих событий и с первых дней пребывания во Франции ушла с головой в работу, а в свободное время занялась изучением Парижа и такой теперь близкой (вон она, за окном и забором посольства!) французской жизни. Несмотря на запреты, регламенты, гласные и негласные законы дипломатической вотчины, она вырывалась за ограду советской территории и, наслаждаясь свободой, кружила по Парижу, забывая о времени и о других делах.

Париж оправдал все ее ожидания и даже сверх того: знаменитые памятники и места, описанные не менее знаменитыми классиками французской литературы, на которой она была воспитана, оказались близкими и доступными для нее. Верочка стояла, восхищенно подняв голову, и все еще не верила: да, да, конечно, это памятник Виктору Гюго, можно рукой дотронуться и походить вокруг да около. Ну не чудо ли!

Избалованная с детства вещами, привозимыми ее отцом со всего света и недоступными для большинства советских детей, она не слишком обращала внимание на магазины и материальную сторону французской жизни. Подумаешь, ничего особенного, в валютном магазине «Березка» и не то покупала и видела! А посему гордо отворачивалась от роскошных витрин модных магазинов и, не дрогнув сердцем, проходила мимо. Иногда, правда, задерживалась, ну, буквально на минуточку: «Ой, какое платьице!» – но тут же отворачивалась от соблазна и шла с достоинством дальше. У начинающей служащей дипкорпуса зарплата была, конечно, скромной в сравнении с получкой среднего француза. Но зато жилье и коммунальные услуги были для служащих посольства бесплатными, это тебе не аренда какой-нибудь квартирки за бешеные деньги в центре Парижа. Ну а магазины внутри системы имели все самое необходимое, доставляемое из Советского Союза – дешево, сущий пустяк, в пересчете на франки. Были еще столовая и кафе, которые обеспечивали трехразовым питанием почти бесплатно. Конечно, не французские деликатесы, но тоже ничего, вкусно даже. Так что зарплата откладывалась в карман, и ее вполне хватало молодой, ничем не обремененной девушке. Семейные пары, живущие и работающие при посольстве, умудрялись вообще не тратить денег, скапливая приличные суммы в валюте, чтобы потом, по возвращении домой, купить квартиру, машину или дачу. И многим это удавалось. Вера себе таких целей не ставила. Что ей, молодой, свободной и красивой, жизнь свою губить на экономии! С ума можно сойти, чтобы здесь, в Париже, не зайти в какую-нибудь шоколадницу, например, в «Маркизу де Севинье», и не отведать, получая неземное наслаждение, «мусс о шоколя» из молочного шоколада и фундука! Верочка не могла себе в этом отказать. Да и понятно, семьи своей у нее не было и даже не намечалось в отдаленной перспективе, ну а квартира, машина и дача были давно уже приобретены для нее родителями. Так что, что ни говори, а Верочка могла жить спокойно и тратить законно приобретенные франки на свои потребности. А потребности у нее, как это ни странно, были не такие уж и большие, если учесть ее избалованность. Ну, если только кино, театр (на французском – мечта!), хорошего качества косметика и вкусности. На такие мелочи она могла себе позволить потратиться, не волнуясь за завтрашний день.

Вот уже два месяца Вера Борткевич обживалась в Париже. Неделю назад ее навестил отец – Андрей Владимирович. Он был по своим служебным делам и заехал к ней, прилетев из Нью-Йорка.

– А не пойти ли нам, Верунчик, в «Максим»?

– Ну, па, это же дорого…

– Давай, давай, собирайся, гулять будем!

Верочка обожала отца, и это было для нее настоящим подарком ко дню ее рождения. Ей исполнилось двадцать один.

– Ну что, дочь, довольна житухой? – балагурил веселый отец и нажимал на десерт от «полубога» – шефа Пьера Гурме. Вкусно покушать он любил. Верочка пожимала плечами:

– Не знаю, па, между нами только, в посольстве – тоска смертная!

Она уже начала скучать по семье, по Москве, по своим друзьям и знакомым. И не поверите, иногда, по ночам, думала: три года здесь – с ума сойти!

12

Борис Александрович сидел на террасе в кафе и с интересом разглядывал окружающую его публику. Раскрепощенные, веселые и шумные французы вызывали в нем противоречивые чувства. С одной стороны, Борис завидовал им: живут в свое удовольствие и даже не подозревают об этом, а с другой – его раздражало всеобщее показушное веселье, за которым была, как ему казалось, бездуховность и пустота. Конечно, дома, на Родине, тоже не нормально, что в рестораны – очередь, а на полках магазинов – шаром покати. Это неприятный факт. Да. Никто не отрицает. Зато, если повезет и оторвется место за столиком, да в хорошем ресторане, то можно выпить, закусить и пригласить любую приглянувшуюся красотку на танец, под живой оркестр. Не то что здесь!

Борис Александрович Серов был настоящим патриотом. И совершенно без сдвига, как могло показаться. Просто так случилось, что сызмальства он с молоком матери впитал любовь к Родине и партии родной. Причем в прямом смысле этого слова, так как его мать, Антонина Павловна, была настоящим коммунистическим идеологом и преподавала научный коммунизм в Институте международных отношений.

Борису посчастливилось окончить и получить красный диплом в этом же институте, причем без всякой протекции, как думали многие. Сам поступил, сам сдавал все экзамены на отлично, а после окончания института сам добился больших успехов в карьере – пятнадцать лет в загранке. Это вам, как говорила его мама, не штаны в кабинетах МИДа протирать! «Да, отец бы им очень гордился!» – добавляла она, рассказывая о своем сыне. По большому счету это было достигнуто совместными усилиями жены и сына в память любимого мужа и отца, дипломата Александра Ивановича Серова, погибшего в авиакатастрофе. Боре было тогда только одиннадцать лет.

Несмотря на то что он был патриотом своей пусть не самой идеальной на земле страны – родителей и Родину не выбирают, опять же внушала ему мама, – Францию он тоже любил. Прекрасная страна! Чего не мог сказать о французах. Французов он терпеть не мог. Хотя отдавал им должное: покушать, выпить, модно выглядеть и благоухать – они любят и умеют!

Вот уже три недели Борис Александрович Серов находился в Париже, обживался и присматривался на новом месте.

И сейчас он, наслаждаясь крепким двойным эспрессо, не сводил глаз с входной двери. Пришел он сюда не для того, чтобы выпить чашечку кофе и лицезреть картинки из рубрики «Их нравы», Борис Александрович находился на службе. Он ждал бывшую балерину Ленинградского театра оперы и балета Аллу Владимировну Михайлову.

Она же Богданова, по первому мужу, а теперь, видите ли, мадам Дюшен.

Как уже сказано, Борис был патриотом, а поэтому было нормальным, что он презирал русских женщин, которые выходили замуж за иностранцев.

Своих мужиков мало им!

Надо сказать, отношения с женщинами у него и у самого складывались не очень.

Не везло ему в личной жизни. Первый ранний брак на втором курсе института был сумасшедшим и скоротечным – полгода. Красавица Галочка, беззаботная птичка, не выдержав характера своего серьезного супруга, предъявлявшего слишком высокие требования в повседневной жизни, при первом удобном моменте улетела в другое надежное гнездышко.

«Мелкая бездушная дрянь!» – был его приговор.

Обжегшись на первом увлечении, он стал осторожным и подозрительным к слабой половине человечества.

Мерзавки, пустышки, дрянные девчонки – другого он не видел в плачущих и страдающих по нему созданиях, которых было немало. Борис Серов по-мужски был очень привлекательным: классически высокий, атлетически скроенный, с интеллигентно-непроницаемым лицом, с чем-то неуловимо азиатским в разрезе глаз и четко очерченных губах. Эти азиатские глаза, как ни странно, только придавали ему необъяснимый шарм, и девушки западали на экзотическую изюминку мгновенно. Ну а с его стороны к очередной жертве очередной суровый приговор: бездуховная хищница! Но жениться еще раз ему все же пришлось. А куда деваться? Распределение на работу за границу выбора не давало. В заграничном раю место было только семейным. И, на свою голову, скоропалительно женился на своей однокурснице Валечке Лазоркиной, которой тоже надо было срочно поменять девичью фамилию на любую другую, но только в брачной регистрации. Причин на поспешный брак у нее было несколько: возраст поджимал, во-первых, да и диплом с отличием, как раз для заграницы, куда, как известно, можно только в законном браке.

Как жизнь в дальнейшем показала, из этого ничего хорошего не получилось. По той же самой причине. Слишком большие требования.

– И где ты была весь вечер? И не говори, что у подруги!.. – кричал он, забыв о дипломатическом этикете…

Но не тут-то было. Оказалось, не на ту нарвался.

– Я живу в свободной стране, где хочу – там хожу! – следовал ответ в не менее грубой форме.

Надо отдать должное, Валечка в обиду себя не давала и показала свой сильный характер сполна. Отомстила ему за всех обиженных и оскорбленных подруг по несчастью. В общем, как говорится, нашла коса на камень. Пришлось терпеть, карьеры ради, целых десять лет!

Да, это была не семейная жизнь, а какая-то шоковая терапия. Надо же было так вляпаться! Это, как шутил один из его друзей, в тюрьму добровольно на десять лет!

Разошлись с Валюшей, на удивление всем, тихо и мирно. Слава Богу, наступили такие времена, когда за развод не расстреливают и даже за кордон выпускают. Теперь можно жить. Но для себя решил: еще раз в брачную петлю – ни за что!

Борис Александрович, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, закурил. Нет, все-таки хорошо, что это все в прошлом. Теперь можно жить! Париж, прекрасный кофе и рандеву с балериной!

Зверев посмотрел на часы: через десять минут должна подойти.

Еще он подумал о том, что эта балерина для него совсем несерьезный материал для вербовки. Она, конечно, была нештатным информатором и агентом КГБ, но больше формально, чем действенно. Борис хорошо изучил ее досье, не густо, прямо скажем. Придется, что называется, из пальца высасывать компроматы. И еще надо как-то исхитриться, чтобы припугнуть ее каким-нибудь фактом из прежней жизни. Но каким?

В ее послужном списке не было особых заслуг. И не особых тоже. Полный ноль. И это за двадцать-то лет! Но зато мелкие услуги, к сожалению, слишком незначительные, чтобы их использовать, она оказывала дисциплинированно и беспрекословно: приглядывала за неблагонадежными людьми, писала донесения различного характера, опять же, слишком мягкие и лояльные. Серов даже рассмеялся, посмотрев в бумагах одно из донесений, в котором она сообщала о продаже своими коллегами икры и водки французским артистам – ой, не могу, большое преступление, тогда всех, кто выезжает за границу, в том числе и своих дипломатов – расстреливать надо! Или вот еще, о пьяных сборах в номерах гостиниц! Да что еще здесь делать, как не напиваться? Конечно, конечно, эти донесения можно было использовать в манипулировании артистами, чтобы склонять их к сотрудничеству с органами. Стоило припугнуть гастрольными грехами, и они были готовы на все. Это да. Но на солидный компромат, чтобы склонить балерину к дальнейшему сотрудничеству, это не тянет, как ни крути.

Борис приготовил папку с фотокопиями некоторых ее донесений и рапортов. Опять подумав, что несерьезно все это! Да при желании бывшая «звезда» может послать его «куда подальше», и сказать ему будет нечего.

Серов допил кофе, положил мелочь на столик. Алла Дюшен должна подойти с минуты на минуту. Ну как же ему найти ключик к сердцу балерины? Ему очень нужна напарница в работе. Она бы пригодилась для выполнения мелких поручений и для связи с русскоязычной диаспорой. Ведь надо собирать информацию, что называется, с места событий о нужных людях в самой безобидной форме, типа просто поболтать по-русски. Ну а в том, что все женщины сплетницы и болтушки, Борис Александрович даже не сомневался. К тому же мадам Дюшен была интеллигентна, отмечено красным карандашом в ее характеристике, и красива. Он еще раз мельком взглянул на фотографию, недовольно подумав: «Хороша, ничего не скажешь!» – и недовольно вздохнул: не доверял он красоткам. Но делать нечего, красота в такой работе необходима, как орудие для приманки дураков. А на какую-нибудь верную партии родной фанатичную уродку не клюнут ведь!

Борис Александрович посмотрел на часы и оглядел помещение, вдруг она уже пришла. Его взгляд остановился на симпатичной худенькой женщине. Молодая женщина, поймав его взгляд, улыбнулась в ответ. «Нет, не она!» – и равнодушно отвернулся. Дама продолжала оглядываться и томно смотреть на него. Начинается! Лучше не смотреть. Прилипнет ведь!

Он стал смотреть в другую сторону. И тут его озарило. Теперь Борис знал, что ему делать! Он решил последовать той тактике, которую часто использовал с женщинами: неназойливо и без особого давления завербовать бывшую балерину на новый период работы своим мужским обаянием. Серов прекрасно умел это делать. Вот и сейчас он подумал, что мадам Дюшен пригодится ему для выхода на Леонида Гуревского, который, как говорят, был известным сердцеедом и любил красивых женщин.

А если мадам Дюшен не клюнет на флирт? Серов и это учел. Выяснил, что муж балерины, конечно, не бедный, как-никак инженер-электронщик, но не настолько богат, чтобы вести экстравагантный образ жизни высшего французского общества. Они жили на его зарплату. Вот на это и надо давить. Как женщина красивая и привыкшая к вниманию, мадам Дюшен должна быть неравнодушна к деньгам и роскоши. Он в этом был просто уверен! Все они одинаковые!

Борис Александрович посмотрел на часы: время! Он был уверен, что ее узнает сразу, как только она появится.

13

Зеленый с позолотой купол театра «Опера-Гарнье» горел огнем в лучах полуденного августовского солнца и бил лучами в глаза. Аллочка даже зажмурилась, яркий свет после мрачной подземки ослепил ее. Лестница перед «Оперой» была заполнена туристами и зеваками, которые сидели прямо на ступеньках и беззаботно поедали мороженое и бутерброды и бросали пустые пластиковые бутылки из-под воды тут же на тротуар – жарко! Бесконечные группки гостей французской столицы позировали перед фотокамерами у знаменитого помпезного здания «Оперы» и весело щебетали на всех языках мира. Алла шла мимо и даже задохнулась от обиды: вокруг был такой эфирный, беспечный, легкомысленный, а от этого такой неправдоподобный мир, в котором ей не было места. Аллочке вдруг захотелось, чтобы солнце исчезло и налетел сильный разрушительный ветер и снес беспощадно всю эту красоту и покой! Сорвал бы ураганом, сметая на своем пути все и вся, в том числе и ее… Ш-ш-ш-шр-р-р-р-р… Вихрь взметнулся над головой – ш-ш-шр-р-р-р-р-р-р… Она остановилась как вкопанная. Господи, что это? И с облегчением вздохнула. Стая голубей, обитающая на площади, взмыла, взбивая пыль из-под ног – ш-ш-ш-шр-р-р-р…

Алла, стараясь ни о чем не думать, пошла дальше и, еще не переходя дорогу, увидела террасу с выставленными столами перед входом в кафе. Замерла от страха и неприятного ощущения холодного озноба (и это – в августовскую-то жару!), перебежала дорогу перед самым носом автобуса, с мелькнувшей глупой мыслью – вот бы, ра-а-аз…и под колеса… – но туристический двухэтажный автобус пронесся мимо, обдав ее удушливым запахом выхлопного газа.

Перед самым входом в кафе она перевела дыхание и, набрав воздуха побольше, как перед прыжком в воду, вошла в зал знаменитого заведения. Полумрак накрыл ее. Народу было много. Алла, не глядя по сторонам, села за свободный столик у окна, недалеко от входа на виду. Ведь сказали же по телефону, что ее найдут.

Заказала кофе и минеральную воду со льдом и лимоном. Она старалась делать безразличный вид и даже улыбнулась официанту, принесшему заказ. Но нервы у нее начали сдавать и пальцы рук не слушались, когда она пыталась разорвать бумажный пакетик с сахаром, – а ну его, в самом деле! – оставила пакет в покое и стала пить кофе несладким

А когда увидела высокого мужчину, в темных очках, вошедшего в зал, она вся сжалась и пригнула голову – ой, мамочка, кажется, он! Сердце у нее забилось, и кровь прилила к лицу. Но месье прошел мимо и подошел к бару, где его ждала дама.

Алла облегченно расправила плечи и предалась беспочвенным мечтам: ах, если бы вдруг так случилось, что с человеком, звонившим ей вчера, произошло что-нибудь ужасное! Ей вспомнился мчащийся на нее огромный автобус – ну вот, попал под машину, например! Или сердечный приступ… Вон какая жара стоит!

Потом, прекрасно понимая, что глупые фантазии не спасут и ничего не изменят, смиренно приготовилась: будь что будет!

Время тянулось невыносимо медленно. Выпила воду и кофе. Прошла к бару и вернулась назад. Подождав еще минут двадцать, начала сомневаться, правильно ли она выбрала место. Может быть, есть еще один зал? И только она собралась спросить у официанта о наличии другого помещения, как почувствовала взгляд. Повернув голову, Алла увидела человека, сидящего за столиком у стенки. Он улыбнулся ей как старой знакомой и жестом руки пригласил к нему подсесть.

14

Элизабет Вайт вышла из метро «Монпарнас – Бьенвеню». Она прошла через шумный, забитый пассажирами вокзал и вышла на привокзальную площадь. Судя по всему, собирался дождь. Резко похолодало, низкие тучи потемнели, и ветер весело погнал бумажный мусор вдоль улицы Рен. Она на всякий случай приготовила зонт. Ей совсем не хотелось попасть под ливень. А бежать до дома – не дальний свет, конечно, но все же – две автобусные остановки. Элизабет не любила автобусы, всегда забитые до отказа людьми с вокзала, и предпочитала пробежаться минут десять-пятнадцать. Вместо физкультуры, на которую у нее никогда не было времени, да и, правду сказать, желания.

То и дело поглядывая на небо – черная туча, казалось, преследовала ее по пятам – она добежала до дома на углу улицы Вожирар.

Элизабет любила этот район Парижа, который отдаленно напоминал ей родной Вашингтон. Без всех этих французских штучек – исторических районов, забитых туристами и толпами зевак. Здесь истории тоже хватало, но своей, с многоликой интернациональной окраской художников и литераторов всех мастей. Вон сколько знаменитых кафешек, в которых некогда сидели, пьянствовали и писали свои шедевры нищенствующие поэты и художники, теперь вознесенные в ранг гениев от литературы и искусства. Даже такой свой в доску американец, нобелевский лауреат, бородатый дядя Хэм, жил здесь неподалеку в двадцатых годах.

Она поднялась к себе на третий этаж, тоже пешком. Лифтом пользовалась редко, только с тяжелыми сумками. «Худеть надо, вон француженки какие изящные, не то что ты!» – подсмеивалась над собой она, запыхавшись от подъема. Ну вот и дома! Выглянув в кухонное окно, рассмеялась победно: непроглядной стеной по стеклу молотил дождь. Как вовремя она прибежала, еще минута-другая – и попала бы под ливень. И никакой зонт бы не помог. Монпарнасская башня мерцала в стороне сквозь ливневый поток, уродливо возвышаясь своими шестьюдесятью этажами над крышами типичных французских построек начала двадцатого века. Она улыбнулась башне, как чему-то родному, напоминающему ей своим обликом американские небоскребы: «Привет, дорогая!»

Вот уже месяц она жила в Париже и училась на курсах синхронного перевода в ЮНЕСКО. На учебу Элизабет Вайт была направлена от Вашингтонского университета в группу усовершенствования французского языка. Как предполагалось, для будущей переводческой деятельности на дипломатическом уровне. Так было по бумагам. А на самом деле она была послана в Париж со специальной секретной миссией Центральным разведывательным управлением, где служила больше пяти лет в отделе по связям с Восточной Европой.

Элизабет Вайт, она же Елизавета Белова, после окончания Вашингтонского университета, факультета иностранных языков – французский, немецкий и русский – получила предложение работать переводчиком в структуре американских секретных служб. Выбор на нее пал, конечно, не случайно. С улицы в эту систему мало кто попадал, в основном людей набирали по протекциям и рекомендациям. Лизе, можно сказать, повезло, ее родители работали в ЦРУ с 1946 года. А когда ушли на заслуженный отдых, рекомендовали дочь на свое место. После трех лет добросовестной работы переводчиком, где она проявила себя исключительно с положительной стороны, ее «прощупали» и направили учиться на курсы специальной подготовки секретных агентов. Там девушки-лингвистки были очень нужны.

Родители Лизы были русскими. История очень необычная. Во время войны, в самом ее конце, когда ход событий был уже предрешен в пользу СССР, они были заброшены на территорию освобожденной Германии в группе советских разведчиков-резидентов, как их еще называли – нелегалов. Их задача была простой – внедриться в послевоенном пространстве Европы, получить под видом беженцев якобы из немецких лагерей документы политических отказников, чтобы потом спокойно работать на разведку в пользу СССР.

Их было три «семейные» пары, которые в дальнейшем должны были обустроиться на территории Западной Германии, Франции и Великобритании и держать контакт между собой. Так планировалось. Но случилось все иначе, они растерялись в хаосе послевоенного времени. Связь с Родиной оборвалась, и каждый устроился как мог. Чета Беловых была задержана на территории американской базы и не задумываясь перешла на сторону союзных войск. Они не считали себя предателями, совсем нет! Просто они увидели нормальную жизнь, если можно было назвать нормальной разруху и послевоенную неурядицу в Европе, которая все равно показалась им прекрасной после ужасов сталинской диктатуры. Только здесь они поняли, что такое быть свободными и не бояться говорить вслух, о чем думаешь. Свобода! Вот на что они клюнули! Сознавшись в своем «шпионском» прошлом, в 1946 году они были переправлены в Вашингтон, где приступили к работе в Разведывательном управлении в качестве консультантов и инструкторов на курсах подготовки агентов в секторе «СССР – Восточная Европа». Позднее они узнали, что пара Никитиных погибла при освобождении Нормандии, а Николай и Екатерина Волковы пропали без вести. И только в 1987 году совершенно случайно при просмотре агентурных данных из Парижа вдруг всплыли имена семейной пары Волковых.

«Не может быть!» – не поверили Беловы. Столько лет прошло!

Выяснилось, что французы серьезно занимаются проблемой разваливающегося Советского Союза и предполагаемой объединенной Германией, чтобы вовремя использовать исторический момент шаткого политического и экономического положения в Восточной Европе в свою пользу. Но американцы и сами были не прочь поучаствовать в «перестройке». Теперь нужно было разобраться в действиях и планах французов и тактически их опередить.

Вот для этого и была направлена в Париж Элизабет Вайт. Ей предстояло просочиться в многочисленную диаспору русских в Париже и выяснить, являются ли Волковы той исчезнувшей после войны парой агентов КГБ.

15

Борис ликовал. Все получилось, как предполагалось. Зря волновался, как и чем припугнуть балерину. Оказалось, ее и пугать-то было не надо!

Она, по всему, еще находилась под амнезией страха своей прошлой жизни. Малодушие и душевная паника молодой женщины даже изумили его, видавшего на своем веку малодушных и мнительных трусов.

– Вы понимаете, Алла Владимировна, ситуация очень деликатная, ведь ваш муж не в курсе вашего прошлого… Или? Нет! Ну, мы так и предполагали… А на французский паспорт вы уже как, документы собрали? Ну вот, видите, как у вас все хорошо складывается, мы искренне рады! Честное слово! Наверное, вы совсем не хотите, чтобы французские чиновники вами заинтересовались? Нет? Мы так и думали. Очень хорошо, что вы все правильно понимаете!

Сигаретный дым клубился и резал глаза. Мадам Дюшен вытерла то ли от дыма, то ли от волнения проступившие слезы.

– Простите, Алла… Можно так, по-простому? Я, наверное, много курю? Дурная привычка, простите еще раз! А вы никогда не курили? Ну надо же! Даже завидую вам, а вот сам бросить не могу, много раз пытался…

Он смотрел на нее открытым доброжелательным взглядом, от которого она замешкалась. Может быть, все не так и страшно?

Борис не зря был дипломатом, преподнести себя и ситуацию умел с великим блеском, что называется, на высшем уровне. Понимая ее состояние: «Бедная мокрая курица! – хмыкнул он про себя. – Зачем же так расстраиваться и принимать все близко к сердцу…» – он перешел с деликатной темы разговора на светские сплетни из парижской жизни и закончил встречу несколькими свежими пикантными анекдотами, на которые был мастер.

– «Куда бы вы хотели попасть после смерти – в рай или в ад?» – «Трудно сказать. Климат в раю предпочтительнее, но зато в аду общество интереснее». – Хитренько глянул на нее. – Что, не очень смешной? Ну, тогда вот еще… Муж неожиданно вернулся из командировки…

Он старался и даже вызвал улыбку на измученном красивом лице балерины, поймав на себе изучающий женский взгляд.

Борис про себя отметил: у-у-у, какие мы нежные… и симпатичные! В конце разговора Зверев незаметно подложил конверт под маленькую изящную сумочку и дружески подмигнул ей. Он заметил, как Алла Владимировна нервно дернулась, блеснула мокрым взглядом и отвела глаза. Видно было – испугалась, побледнела, но побоялась что-либо сказать.

«Проглотила!» – торжествовал Борис Александрович.

Они вместе вышли из кафе и прошли до площади святой Марии-Магдалины, или Мадлен, как называли ее парижане. Собор во всей торжественной красе раскинулся перед ними. Борис Александрович и Алла подошли к ступеням и, запрокинув головы, залюбовались мраморной колоннадой, которая подавила их своими внушительными размерами. А Зверев, придвинувшись ближе – плечо к плечу, стал увлеченно рассказывать:

– Представляете, Алла, Наполеон в первую годовщину Аустерлица заказал этот собор как памятник во славу Великой армии… – он взглянул на нее, широко улыбнувшись. – Ну, мы теперь знаем, какая она великая – ха-ха… Вообще, этот храм, скажем, какой-то несчастливый: Армию разбили, и даже архитектор Пьер Виньон умер, бедный, не дождавшись, чтобы увидеть свое детище. Но все равно хорош! А? – И Зверев еще ближе придвинулся к ней. Алла осторожно отодвинула плечо, но продолжала с удовольствием слушать. А Борис Александрович, заметив, что ей интересно, провел почти профессиональную экскурсию. В голове у Аллы пронеслось: как же он много знает!

Надо сказать, муж Аллы Владимировны никогда не водил ее по Парижу и ничего не рассказывал ни о городе, ни о жизни парижан. Причина, быть может, была в языке, на котором Алла уже говорила, но еще не настолько, чтобы вести интеллектуальные беседы. Только сейчас она подумала: а скорее всего, не так уж много он и знает.

Зверев, понимая, что производит эффект своими познаниями в истории и архитектуре, попросив разрешения – можно? – взял Аллу под руку и повел ее вокруг собора, продолжая рассказывать:

– Обратите внимание, Алла, направо на фронтоне Филипп Лемер создал скульптурные сцены Страшного Суда.

Аллочка искренне внимала каждому слову необычного гида и неожиданно поймала себя на мысли, что ей действительно интересно.

– Видите, Алла, вон те бронзовые двери у главного входа, к которому ведет лестница? – он подвел ее к дверям и в деталях начал объяснять сюжет и историю создания каждой скульптурной композиции.

Интересно, откуда он все это знает в таких подробностях? Действительно, его знания и умение так интересно рассказывать удивили Аллу, которая любила искусство во всех его проявлениях. Она, конечно, не знала, что Борис окончил специализированную школу английского языка с уклоном архитектуры и искусства, где учились дети дипломатов и известных художников. А Зверев, окрыленный успехом, провел ее по лестнице и завел внутрь храма. И Аллочка замерла: чудо какое! Полумрак, тишина и божественный покой после шумной, пыльной суеты города, показались мистическим продолжением этой необычной экскурсии. Внутри у Аллочки все дрожало от жуткого коктейля страха, любопытства и неизвестности. Думала ли она сегодня утром, что окажется здесь и будет любоваться этими завораживающими бликами света на настенных фресках? А этот голос, который показался по телефону непереносимым, так располагающе опасен…

– Видите, Алла, как интерьер освещается через свод, который украшен скульптурой и росписью? Здесь есть настоящие шедевры.

Они подошли к мраморным группам «Венчание девы Марии» и «Крещение Христа». Борис стоял совсем близко, и она чувствовала его горячую руку и сдерживающее дыхание. И вдруг испугалась: что я здесь делаю? От своих путанных мыслей Аллочка потеряла нить интереса, а в голове гудело от усталости и впечатлений. Она вдруг отчетливо осознала, что с ней произошло: «Муж, говорите, ничего не знает? Прекрасно! Тогда, если не трудно, вот здесь распишитесь, спасибо!» – словно услышала она голос Зверева и закрыла в отчаянии глаза. Что я наделала?

– Посмотрите, какой фрагмент фрески чудесный, узнали? – Да это же Лемер! – Да, очень красиво…

Но в голове уже кружились панические мысли: «Который час, интересно знать? – она незаметно посмотрела на часы. – Семь уже! Даниэль, наверное, волнуется – куда я пропала…» – Но, посмотрев на беспечного гида, не сводившего с нее глаз, успокоилась и повеселела.

Как-то незаметно прогулка по площади Мадлен сблизила их, и, выйдя из собора, они под руку прошли до площади Согласия, где долго не могли расстаться. Зверев держал ее за руку и что-то говорил о посольстве США, показав рукой на маленькую улочку, прилегающую к площади Согласия. Аллочка, уже ничего не понимая, кивала головой. Они решили встретиться в следующую субботу. Борис Александрович обещал показать и рассказать ей историю знаменитой площади и не менее знаменитых монументов на ней. Он подвел Аллу к станции метро «Конкорд», поцеловал ей руку и исчез в проходящей толпе так быстро, что она поймала себя на мысли: был ли он с ней вообще? Может быть, все это ей пригрезилось?

Она спускалась по ступенькам в метро с противоречивыми чувствами. Угрызения совести и страх обрушились на нее. Она вдруг только сейчас поняла, что сделала, подписав бумаги. Надо было не подписывать! И тут же отмахнулась от этих мыслей. Выбора-то не было, что там теперь говорить… У нее совсем не было никакого желания оправдываться за свои старые грехи перед мужем и тем более перед французскими спецслужбами. И что говорить, что, мол, все это неправда и я здесь ни при чем? Поди докажи, что ты – мелкая пешка в большой игре. Как же – поверят! Это с одной стороны.

Но с другой – встреча с интересным и неординарным человеком всколыхнула ее приглушенные семейной рутиной эмоции, в которых нуждалась ее артистическая натура. Как женщине, живущей с мягким, спокойным и не очень духовно богатым супругом, Борис показался ей верхом интеллекта и мужественности. Да и к тому же романтический настрой, который, как наркотик, был необходим ее безвольному характеру, толкал ее к необдуманным поступкам. Ей всегда не хватало страстей, всегда хотелось, чтобы кто-то сильный руководил ее жизнью.

16

Зверев набрал номер телефона:

– Петрович, салют, старина! Ты как, подобрал замену Крупининой?.. Молодец! Кто?.. Борткевич? Это дочь Андрея Владимировича?.. Отлично!..

Петр Петренко еще раз внимательно прочитал личное дело, заведенное на Борткевич Веру Андреевну. Задумался. Краткая биография. Очень краткая, сами посудите, переводчица визового отдела, по молодости лет еще не успевшая проявить себя ни в профессиональной, ни в общественной, ни в политической деятельности. Даже в личной жизни – полный ноль. Не работала, не проходила, не заслужила, не была, не замужем, не… Сплошные – не…

Петрович удовлетворенно улыбнулся: это очень хорошо – начинать работать над подопечной с нуля.

Он разложил бумаги на столе и приложил маленькую, паспортного стандарта, фотографию девушки.

Петренко Петр Петрович гордился своим тройным именем. По мужской линии в их семье все мальчики нарекались Петрами со времен, как шутили между собой в семье, Петра Первого, наверное. Так вот, Петрович, как все его называли, был назначен куратором от КГБ в отделе МИДа, по линии связей советских общественных организаций за границей. В одну из таких организаций: в общество дружбы «СССР – Франция» был нужен секретарь-атташе по культуре. Ксения Анатольевна Крупинина сдавала свои дела, ее трехлетний договор заканчивался в январе следующего года, и нужно было найти достойную замену в эту крупнейшую общественную организацию, которая фактически была катализатором советско-французских отношений. Созданная в 1944 году на основе Ассоциации франко-советского сближения, она имела задачу направлять свою деятельность на борьбу с антисоветизмом, давать объективную информацию о Советском Союзе и содействовать двусторонним франко-советским культурным и научным связям. А проще – очень крутое место, да и работа не пыльная, как считали в МИДе и многие бы не отказались занять эту освобождающуюся вакансию в Париже. Но у КГБ были свои виды на этот счет – неплохая «крыша» для своих сотрудников.

Вера Борткевич как никто другой подходила на это место. Молодая, симпатичная, с великолепным французским языком, из известной и влиятельной семьи журналиста-международника, не связанная семейными узами. Все очень удачно складывалось с кандидатурой Веры.

Опытный наставник молодежи в лице Петра Петровича был большим мастером корректировать политические взгляды своих подопечных. Причем делал это в такой лояльной, отеческо-благодушной форме, что молодые неопытные сотрудники впитывали всю эту чистой воды пропаганду как отцовский завет.

– Послушай, сын, забудь о манифестах и о прочих коммунистических кодексах… Прежде всего ты защищаешь народ, свою мать, семью, землю твоих предков… И знай, мы не позволим НИКОМУ переступить границы нашей Родины. А то, что ты – коммунист, это хорошо. Это дает тебе право быть на передовых рубежах…

О, сколько их, таких «сынков» и «дочек» прошло через его руки, а точнее через отеческое зомбирование, не счесть. И надо заметить, ни один из них не подкачал своего наставника. Поэтому он мог только мечтать о такой подопечной, как Верочка Борткевич.

Конечно, работа секретаря-атташе по культурным связям предполагала и обязывала к другой важной деятельности – к сотрудничеству с Комитетом безопасности и подчинению Разведуправлению. И поэтому надо было как-то очень ненавязчиво и просто разъяснить Верочке эти обязанности. Не вспугнуть, а объяснить неопытной сотруднице элементарные вещи, мол, вокруг – скрытые враги, и надо с ними бороться. Но бороться так, чтобы никто не заметил этой борьбы. Такая, скажем, прикрытая работой в ассоциации «Дружба» романтическая деятельность на благо Отечества. Усмешка тронула тонкие губы Петра Петровича. Он знал, что говорил и делал. Еще раз посмотрел на фотографию. Закурил. Конечно, прежде всего нужно выяснить, согласна ли она работать на разведку. В случае согласия тут же (чтоб не передумала!), закрепить это желание подписью о неразглашении государственной тайны. «Нет, нет, Верочка, что ты, никакая это не тайна, так, маленький секрет, всего лишь выяснить: кто – друг, кто – враг…»

Петренко вздохнул: да, самое главное – склонить Борткевич к сотрудничеству и получить ее подпись. Ну а потом можно будет манипулировать ее действиями на нужды КГБ.

Петрович затушил сигарету «Жетан» и про себя опять вздохнул: «Беломорканал», конечно, привычнее и сильнее… надо заказать со своими…

Петренко Петр Петрович только на первый взгляд мог показаться мягким, этаким заботливым отцом, но те, кто служил с ним в армии, а потом, в самом начале его карьеры работал с ним в «органах», больше знали его как человека, получившего кличку Полкан. Полкан? За что? Понятно, за что: служебное рвение плюс демонстративная исполнительность типа «фас!». Вот за это. А что делать? По-другому сделать карьеру он не мог. Петр Петрович был очень простого происхождения, «из народа», а не из дипломатической семьи, как некоторые… Петрович недолюбливал Бориса Александровича Зверева, стоящего над ним, только потому, что тот «сынок» бывшего известного дипломата.

А началось все в детстве, когда щупленький Полкан, тогда еще – Петька Упертый, как его кликали сельчане, посмотрел фильм «Подвиг разведчика». Телевизоров на хуторе Недвиговка Ростовской области, где Петька родился и вырос, в то время, после войны, не было. Поэтому смотрели фильмы всем селом в клубе. Крутили фильмы, их называли – картины, по вечерам три раза в неделю, поэтому попасть по билетам было почти невозможно, мать денег, как она считала, на баловство, не давала, а просочиться к клубному экрану на пол – и того нереальней, там хватало желающих и без сопливого пацана. Но иногда все же прорывался, если кино того стоило, как этот его любимый фильм, который он видел не меньше десяти раз. К счастью, у завклубом была конопатая некрасивая дочка – Тонька, с гнусавым противным голосом от постоянно воспаленных гланд, и Петька, скрепя сердце и закрыв глаза на ее конопушки, с ней подружился. Теперь его по вечерам пускали «на картины». Там он и увидел впервые заветное кино, перевернувшее всю его судьбу!

Если остальным Петькиным сверстникам-пацанам еще предстояло искать смысл жизни, то он его уже нашел. Когда мать наливала ему кружку только что надоенного молока, Петр подымал ее высоко и, чуть заикаясь от волнения, провозглашал: «За победу! За нашу победу!»… Теперь он точно знал: быть в этой жизни стоило только разведчиком. Ну не завклубом же!

На разведчиков учат в Москве. Это Петька понял сам. Сам он понял и то, что учиться ему нужно лучше всех – иначе в Москве не пробиться. И Петька стал рыть землю. В прямом и переносном смысле. Днем он копал в огороде у завклубом и у председателя колхоза, отличная характеристика в Москву была необходима, а по ночам зубрил историю СССР и английский язык. Не смейтесь, ведь не зря же его первая кличка была – Упертый! Правда, дружба с завклубовской дочкой неожиданно вышла ему боком: подросшая девица явно прочила его себе в женихи. «Петечка, какой же ты умный, ииии! – восхищалась она, когда он ругал ее по-английски «фэт кау!», не догадываясь, что этот «комплимент» означает – толстая корова! Да откуда же Тоньке это было знать, она была не сильна в учебе. – Петечка, а как будет по-английски: я тебя люблю?»

«Та-а-ак!» – испугался он. Нужно было что-то придумать. Срочно! А так как Петька-упертый был в учебе силен, то пришлось написать пару контрольных за Витька – соседа по парте, за что тот целый месяц ухаживал за завклубовской наследницей. Опасность отодвинулась. Да так втянулся в это дело Витек, что и доплаты не понадобилось. В результате Петьку отправили поступать в институт в Москву, а приятелю пришлось готовиться к свадьбе.

Конечно, с первого захода Петр в институт не попал. Как грубо объяснили ему знающие люди – «рылом» не вышел, то есть связей никаких и пресловутого стажа работы тоже. Пришлось ему идти в армию. Вот там он себя зарекомендовал и показал: фа-а-ас-с! Вашу мать!

Петрович вздохнул, вспомнив свое детство. Наивный был дуралей! Но не зря еще с детства его звали Упертый – своего добился! Вон, не где-нибудь, а в самом Париже вершит судьбами людей и не каких-нибудь Витьков и Тонек, а деточек дипломатов и прочих шишек.

Петрович сложил бумаги в папочку и удовлетворенно раскинулся в кресле: со всех сторон, и так и этак, Вера Борткевич – подходит.

После этого он открыл новую папку. Теперь самое главное, для чего, собственно говоря, и нужна Вера Борткевич. Информация из источника американской контрразведки доводила до сведения, что в Париже на курсах синхронного перевода при школе иностранных языков ЮНЕСКО учится некая Элизабет Вайт. Ее имя было засвечено в агентурных данных ЦРУ в отделе «США – Европа». Есть предположение, что это «переводчица» русского происхождения. Необходимо выяснить, с какими целями она обосновалась в Париже? Вот для этого-то и надо направить Верочку на учебу в ЮНЕСКО от советского дипкорпуса. Пусть там, на курсах, познакомится и сблизится с Элизабет Вайт. Петрович даже потер руки в предвкушении науськивания новой подопечной на поставленную цель: фа-а-ас-с!

Ну вот, на сегодня – все! Посмотрев на часы, Петренко закрыл сейф со всеми бумагами и потянулся. Скоро Вера должна прийти со службы, где она работала в отделе переводов Генерального консульства СССР. Он жил с ней на одной площадке (это было, естественно, не случайно) и под видом соседа и старшего друга-наставника уже несколько раз беседовал с ней и помогал советами в обустройстве новой жизни в Париже. А как же вы думали, молодым надо помогать. То-то. А потом, якобы случайно узнав, что она дочь Андрея Владимировича – ну надо же, какое совпадение! – уже как знакомый ее отца заходил к ней на «огонек». Петренко услышал звуки проворачиваемого ключа и звук хлопнувшей двери. И он в домашних тапочках, чтоб не официальный вид, дескать, по-соседски, узнать, как дела, вышел на лестничную площадку и позвонил в дверь.

17

Ясное осеннее утро, выглянув из-за тяжелых оконных штор, весело скользнуло лучами и рассыпалось золотыми бликами по стенам. Лучи осветили нежные цветочки по предполагаемому полю. «Васильки, что ли?» – присмотрелась ближе Алла. Не замечала раньше. Она выбралась из уютного гнездышка мягкой постели и, распахнув занавески, зажмурилась от лучезарного света. Но красота надвигающегося осеннего теплого дня совсем не радовала ее. Да еще приснилось что-то неприятное: хаотичный танец, без музыки, на пустой сцене, которая вдруг начала проваливаться под ногами. Нехороший сон, расстроилась она.

После завтрака включила телевизор и, помучавшись с французским переводом, выключила. Ей было тоскливо и скучно. Послонявшись без дела по квартире, села в кресло и начала листать женский журнал «Элль» – маска из мякоти авокадо и огурцов – надо попробовать… диета от Софи Лорен – оливки и оливковое масло… Бросила журнал: чушь! Что и говорить, она не находила себе места, и у нее все валилось из рук. А поэтому, чтобы чем-то заняться и отвлечься от неприятных, гнетущих мыслей, она принялась за уборку квартиры. Включала и выключала пылесос, бросала, поднимала, укладывала и переставляла вещи с места на место. Но воспоминания о вчерашнем дне не давали покоя. Зачем расписалась под каким-то непрочитанным текстом? Зачем вообще пошла на встречу?

От этих беспокойных мыслей у нее разболелась голова. Боль, мучительная и непереносимая, сковала голову. Она пошла на кухню за лекарством, а проходя мимо бара, расположенного у буфета, остановилась: «Выпить что ли? – Увидев бутылку джина, взяла в руки. – Джин! Надо попробовать». Она налила в хрустальный стакан благоухающую еловой свежестью прозрачную жидкость – пахнет вкусно, по-новогоднему. Залпом выпила и зажмурилась – хуже водки, гадость какая! Но сразу стало легче. Включила музыку. По комнате разлилась беззаботная незнакомая мелодия, очень нежная и с таким французско-легкомысленным речитативом, что разобрало до слез. «Что это? Где-то я это слышала! – Посмотрела диск. – Серж Ганзбур? – пожала плечами. – Не знаю такого».

Алла, воспитанная на классической музыке, плохо разбиралась в современной эстраде, но мелодия ей понравилась: очень за душу берет… Выпила еще. Но мысли о плохом не отпускали. Может, надо было все рассказать мужу?

Ну и что рассказать? Что двадцать лет была стукачкой и подставляла своих коллег? Нет! Только не это!

Она упала вниз лицом на диван и долго лежала без движений. В мельчайших деталях вчерашний день вернулся в ее памяти.

«Где бы вы хотели оказаться после смерти: в раю или в аду?»

Почему он мне так задушевно рассказывал и показывал композицию «Страшного Суда»? Неужели случайно?

– Не хочу! Не хочу об этом думать!

Она, качаясь, встала с дивана и прошла в свою комнату. Только сейчас она решилась и достала пакет, который вчера, так и не посмотрев, что в нем, спрятала от мужа. Алла разорвала конверт. Пачка банкнот по сто франков, хрустящих и новеньких, выпала из рук. Боже мой, деньги! За что? Я же еще ничего не сделала?

Внутренний ехидный голос отозвался: «Не волнуйся, сделаешь!»

Алла покраснела, сказать, что она не любила деньги, было бы неправдой. Но это не значит, что она могла пойти на все ради денег. Нет! Она зарабатывала деньги тяжким трудом, это только кажется, что порхать по сцене легко, она знала цену копейке. И вот такая пачка! Алла, с легкой досадой и стыдом, пересчитала совсем новенькие, пахнущие типографской краской купюры и ахнула, да она и в руках никогда не держала такую огромную сумму: «Нет, я не возьму! Надо вернуть все это в следующую субботу!»

Алла села в кресло. Деньги вызвали волну протеста и негодования: «В субботу непременно верну!» От этой мысли ей стало немного легче.

Она долго сидела, не зная, что делать, уставившись в одну точку. Потом медленно встала, аккуратно сложила банкноты в косметичку и положила в свой шкаф, под белье, чтобы муж случайно не обнаружил. Она решила больше не думать о деньгах. Их нет! Но на душе по-прежнему было неспокойно. Ну, что еще? Борис? Борис! Алла покраснела, это было похлеще денег!

Мысли о встрече с этим неординарным и очень привлекательным мужчиной, как ей показалось – этаким киношным «рыцарем плаща и кинжала», вдруг больно и сладко отозвались в ее душе. Она даже не ожидала от себя такого.

Несмотря на красоту и шумный успех, Алла была сдержанной и осторожной в знакомствах и связях. В ее личной, интимной жизни не было бурных романов и сумасшедших увлечений. Выйдя замуж больше по расчету, чем по любви – чтобы спокойно жить и работать, она не познала глубокого и настоящего чувства. Ведь чувства все были на сцене: страсти, увлечения, разочарования, все это было каждый вечер под бурные овации зрителей. А в жизни на это не хватало ни времени, ни сил. Муж был прекрасным семьянином, порядочным и добрым, в общем, со стороны могло показаться – идеальным. Если бы не одно – но… Выпивал. Сначала как все: по случаю и по праздникам. Потом каждый день. Что тут поделаешь? Она и терпела. За то, что он уважал ее талант и всегда был в тени успешной жены-звезды, за то, что терпеливо ждал ее из гастрольных поездок. Да и где же лучше найдешь? Она отвечала ему взаимностью. К тому же, дочь была заложницей их отношений, и отчасти они и были столько лет вместе только ради нее.

А вот когда лет через десять Эдгар запил по-черному, запоем, как это называли в театре, поняла – терпеть этот кошмар просто сил нет. Год все вместе – семья и коллектив, боролись за него: уговаривали, кодировали, «подшивали»… Ничего не помогло. Все равно – пил. Оставили его в покое. Тут уж он и пустился во все тяжкие: ушел из дома к какой-то подружке-пьянчужке, бросил театр, потом, оставшись практически на улице (в семью не вернулся, подружка выгнала) переехал жить в Москву, к матери. Работал в Московской филармонии, где не было железной дисциплины, как в театре, и где закрывали глаза на его запои, все-таки он был первоклассным музыкантом, и в филармонии с этим считались.

Дочь фактически воспитывалась бабушкой – Алла постоянно находилась в гастрольных поездках с театром. Так и проходила жизнь. Правда, однажды она была увлечена молодым начинающим солистом, связь с которым была предрешена разницей в возрасте – восемь лет, и житейскими проблемами: у него не было своего жилья, и встречаться просто было негде.

Три года – одна. Потом эта катастрофа-перестройка. И вот она в панике, сжигая за собой мосты, ухватилась за соломинку-замужество… У-у-уф-ф-ф! Думалось, все позади. Франция! Спокойная жизнь! Казалось бы, с мужем и счастлива, вполне!

«Наверное, казалось», – подумала Алла, равнодушно отвернувшись, когда муж вечером пришел с работы. После ужина она поцеловала его в щеку и, в очередной раз сославшись на мигрень, пошла спать в другую комнату.

18

Низкое небо с беспросветными тучами напомнило, что по календарю, хотите вы этого или нет, – октябрь. Еще вчера иссиня-лазурное небо с сияющим совсем по-летнему знойным солнцем и не намекало, что непогода на пороге. И вот, пожалуйста, серенько, мокренько и зябко. Тут еще ветер задул, явно из Нормандии, и тучи пригнал с Атлантики. Осень. И хотя Жорж любил эту серую переходную пору между контрастными сезонами лета и зимы, все же он чувствовал себя неуютно на веранде большого, хорошо обустроенного дома в предместье Парижа. Кондаков сидел в кресле-качалке перед раскрытыми окнами в сад и читал утренние газеты. На журнальном столике, стоявшем рядом с креслом, лежала большая стопка прессы на русском языке. Он ежедневно просматривал все центральные советские газеты, из которых он по крупице, между строк, собирал нужную информацию для своего отдела.

Жорж Кондаков – Леонид Гуревский, бывший советский разведчик, сорока пяти лет, еще вполне молодой, крепкий и по-спортивному подтянутый мужчина, держал в руках газету «Правда». «Кривда», как он шутя ее называл. Он читал и все время изумлялся и не мог поверить всем тем изменениям, которые происходили в Советском Союзе.

«Неужели это возможно? Не верю я им! – бурчал он себе под нос и подчеркивал красным фломастером поразившие его факты. – Андрей Сахаров вернулся в Москву из Горького и выбран народным депутатом в Дом Советов! Пропагандистская западня!»

Вот это да! Реабилитировали политзаключенных! Это уже не шутки! Может, правда там что-то изменилось?

Вот уже три года как к власти пришел Горбачев, и «перестройка» и «гласность» обрушились потоком «правды» и «свободы» на ничего не подозревающее о дальнейших изменениях в жизни население огромной страны. События, происходящие на его бывшей Родине, вызывали в нем противоречивые чувства.

Ой, не серьезно все это! Поговорят и успокоятся. Уже это проходили с Хрущевым… Тоже думали – «оттепель», а потом заморозили так, что до сих пор страна оттаять не может!

Он, до мозга костей бывший патриот и советский человек, по стечению неправдоподобных обстоятельств оказался по другую сторону идеологического барьера. Перешедший из разряда «слуг народа» во врага, теперь не знал, радоваться этим переменам или ожидать еще худшего для своего положения «предателя Родины». Хотя в душе он себя таковым не считал.

Десять лет назад по роковой ошибке, а не по своей воле и убеждению, он стал изменником. Так случилось. Его лучший агент из контрольной группы, которой он руководил, провалился и вывел французскую службу на Леонида. Москва от него сразу открестилась. Что было делать? Можно было, конечно, просидеть в тюрьме лет двадцать, как в небезызвестном фильме про шпионов «Мертвый сезон». Можно было не признаваться ни в чем. Но за ним никто не явился бы на черных лимузинах, это только в кино! Его собственная жизнь на этом бы и закончилась. Слишком уж он был молодым и умным, чтобы вот так, ни за что, умереть за партию. И слишком хорошо знал, что делают с «предателями» на его «любимой Родине». Поэтому он выбрал «прекрасную Францию». И вот уже десять лет верой и правдой служил своей второй Родине и чувствовал себя таким же французским патриотом, как некогда – советским.

Он стал незаменимым в отделе «Восточная Европа – СССР» и сделал неплохую карьеру за эти десять лет.

Его ценили и берегли. Даже назначили пластическую операцию, что являлось показателем признания его заслуг. На такие случаи в секретных структурах имелась своя хирургическая клиника, которая специализируется на «производстве» двойников и изменении внешности. Леонид своими глазами видел двойника Франсуа Миттерана. Ей-ей – не отличишь от оригинала!

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Балерина (Надя Лоули, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я