В любви и на войне
Лиз Тренау, 2018

Британка Руби мечтает найти могилу мужа, пропавшего без вести, покаяться в совершенном грехе и обрести мир в своей душе. Элис, оставив свою благополучную жизнь в Вашингтоне, мчится в Европу, потому что уверена: ее брат Сэм жив и скрывается под вымышленным именем. Немка Марта рискнула всем, чтобы поехать в Бельгию. Она отлично понимает, как встретят ее бывшие враги. Но где-то в бельгийской земле лежит ее старший сын, и она обязана найти его могилу… Три женщины познакомятся, три разные судьбы соединятся, чтобы узнать правду о мужчинах, которых они так любили.

Оглавление

Глава 4

Руби

Руби рухнула на мягкую широкую кровать, довольная, что наконец осталась одна.

У нее голова шла кругом. День оказался богат на новые впечатления — какофонию новых зрелищ, звуков и красок, которые она едва могла воспринять. Будто она примерила чужую личину. Та, прежняя Руби, наверняка осталась там, дома, в своей знакомой с детства спаленке, где на внутренней стороне двери висели юбка и блуза, тщательно выстиранные и отутюженные, подготовленные для завтрашнего рабочего дня.

А эта новая Руби, которая сначала добралась до Лондона, а затем пересекла море и приехала в этот разрушенный войной курортный городок, в этот старомодный отель с его странно официальным персоналом, с его накрахмаленными белыми салфетками и весьма скромным ужином, поданным, однако, с особой помпезностью, эта новая Руби привлекла внимание совершенно постороннего человека: американки, дерзкой, слишком прямолинейной и очень доброжелательной. И вот она здесь, эта другая Руби, с ее маленьким потрепанным чемоданчиком, в этом гулком, похожем на огромную пещеру номере, с мебелью из темного дерева и гобеленами на стенах, изображающими будоражащие воображение средневековые сцены сражений рыцарей с драконами.

Двуспальная кровать казалась огромной. Руби никогда не спала на таком огромном ложе — ну, кроме медового месяца. Она сменила положение, чтобы шее было удобнее. Странная подушка в форме сосиски, занимавшая всю ширину кровати, похоже, совсем не поддерживала голову, только шею.

Неужели она действительно здесь, в Бельгии, в стране, которую поехал защищать Берти, где он так отважно сражался и где почти наверняка погиб? Дома каждый сделанный ею шаг, каждое место, где она бывала, каждый съеденный кусок хлеба и каждый встречный человек напоминали ей о Берти. Они так много лет все делали вместе, что она не могла представить, как теперь жить без него, не ощущая его присутствия рядом с собой и днем, и ночью. Но только теперь она осознала, что, хотя Джон Уилсон сказал, что она приехала сюда, чтобы почтить память мужа, который принес себя в жертву, она почти не вспоминала о муже с тех пор, как покинула Дувр.

Она виновато подошла к своему чемодану и достала фотографию, сделанную в день их свадьбы, ту самую, которая стояла на ее прикроватной тумбочке и которую она сунула в чемодан в последний момент. Он выглядел таким молодым в своей армейской форме, мальчишеские вихры обстрижены в строгой уставной стрижке. На ней — светлое платье, отделанное кружевом, которое стоило уйму денег и с тех пор больше ни разу не надевалось. Платье, красиво задрапированное на плечах, в несколько слоев спускалось до самых щиколоток. Ее светло-каштановые волосы собраны в узел под кокетливой шляпкой с лентой, в тон платью. Они оба смущенно улыбались по команде фотографа.

Все это осталось в прошлом, ничего не вернуть.

* * *

Следующий день выдался серым и душным. На завтрак подали весьма странный кофе, такой крепкий и горький, что Руби содрогнулась при первом же глотке, и хрустящие булочки с тонкими завитками светлого масла, которые подали в блюдце с ледяной водой, а также непонятный красно-оранжевый джем или нарезанный тонкими ломтиками желтый сыр на выбор.

— Во Франции делают потрясающую слоеную выпечку под названием круассаны, которые нужно макать в кофе. Я надеялась увидеть их и здесь. Но нет, тут подают простой хлеб с сыром, — пожаловалась Элис довольно громко. Она, казалось, решила все время держаться рядом с Руби, а та была совсем не против. Все лучше, чем сидеть одной или терпеть скорбные причитания других пар.

— А мне нравится, — сказала Руби, попробовав булочку. Масло было сливочное, несоленое, оттеняя соленый, острый вкус сыра. — Приятная альтернатива обычным поджаркам, которые мы делаем дома. Ну, делали — до того, как ввели нормирование продуктов, — добавила она с тоской. Очень редко им удавалось раздобыть несколько ломтиков грудинки, и запах жареного бекона всегда напоминал ей об отце.

На удивление, спала она очень хорошо. Тяжелые занавески в номере так плотно закрывали окна, что она проснулась, только когда Элис постучала в дверь.

— Вставай, соня, уже восемь часов! Ты же не хочешь пропустить завтрак!

К тому моменту как они вышли из отеля, чтобы дождаться прибытия автобуса, у Руби едва хватило времени подумать, что принесет сегодняшний день. Приехал фотограф с большой черной камерой на тяжелом штативе и начал выстраивать группу для совместного фото.

— Джентльмены назад, пожалуйста. Вы, мисс, станьте вперед. Я вас не вижу. — Должно быть, это прибыльно, раз компания пошла на такие расходы и привезла англичанина через Ла-Манш, для того чтобы сделать фото, подумала Руби. — Вот так, а вы чуть дальше, пожалуйста, мисс. — Руби нехотя шагнула вперед, а Элис, которая была гораздо выше, вынужденно сдвинулась в сторону. Все натянуто улыбались и старались не двигаться, пока это испытание наконец не закончилось. Снимки будут готовы и их можно будет приобрести к концу недели. По крайней мере, будет что привезти родителям Берти.

Майор Уилсон вывел своих подопечных по лестнице черного хода к автобусу. Руби с облегчением увидела, что у их средства передвижения застеклены все окна, нижнюю створку каждого окна можно было поднимать и опускать при помощи кожаного ремешка, чтобы проветрить салон. Руби не боялась, что ее укачает в дороге, но не любила слишком долго сидеть в запертом салоне без свежего воздуха. Элис пробралась в начало очереди и обеспечила им два местечка впереди.

— Тут нам будет лучше видно, верно? — прошептала она, когда Руби села с ней рядом.

На деревянных скамьях, рассчитанных на двух человек, были сложены плоские подушки. Элис помогла приятельнице их разместить: одну — на сиденье, одну — под спину.

Майор Уилсон занял место напротив.

— Надеюсь, дамы, вам хорошо спалось, — сказал он.

Пробормотав вежливый ответ, Элис призналась, что не сомкнула глаз.

— Для тех, кому нравится комковатый матрас и постельное белье, пахнущее плесенью, этот номер был бы в самый раз, — проворчала она. — А предполагалось, что это — первоклассный люкс. Какая ирония!

«Неужели всем американцам так трудно угодить?»

Майор обратился ко всей группе хорошо поставленным командным голосом, чтобы даже самые тугоухие из присутствующих не пропустили ни слова.

— Доброе утро, друзья. Надеюсь, все вы в добром здравии, готовы к первому дню нашего путешествия, дню, который вы запомните на всю свою жизнь. Утром мы посетим Ипр, а днем — военное кладбище и проедем по полям боев. Как я вчера сказал, для некоторых из вас это может оказаться очень тяжелым испытанием. Но я надеюсь, это поможет вам понять, что происходило в этих местах, и, возможно, примириться с потерей. Одни считают, что это помогает им осознать утрату, другие хотят лично удостовериться в ней, но каждый по-своему описывает свои ощущения. Одно могу сказать наверняка: вы уедете отсюда с глубоким пониманием того, что на самом деле представляет собой война — и, надеюсь, с решимостью никогда не позволить такому повториться в нашей жизни.

— Ясно, ясно, — раздался сзади ворчливый голос.

* * *

К облегчению Руби, сначала пейзаж за окном выглядел совершенно обычно: зеленые и пышные фермерские земли, абсолютно плоские, ровнее даже, чем на востоке Англии, небольшие поля, по краям которых проходили каналы, — на этих полях то тут, то там паслись черно-белые коровы, которые напомнили Руби разрисованные в раннем детстве железные фигурки на ее игрушечной ферме. Этот мирный туманный ландшафт перемежался фермерскими подворьями, на которых к домам жались крытые красной черепицей сараи и амбары, закрывающие от ветра посадки ив. Высокие тополя выстроились вдоль длинной прямой дороги, их серебристые листья блестели при легком ветерке.

Они проехали через маленькую деревню, где одетые в черное женщины стояли в очереди за овощами, старики сидели на скамейках и курили трубки, а дети играли в школьном дворе. Руби почувствовала, что напряжение постепенно спадало. Пока что все выглядело нормальным.

Но через несколько миль все изменилось.

Они остановились возле развалин каких-то зданий и больших куч щебня, и майор показал фотографию деревенской площади с древней ратушей и церковью с высоким шпилем.

— Хотите — верьте, хотите — нет, но прежде тут была красивая средневековая деревушка Диксмюде. — По группе пробежал потрясенный шепот. — Это была одна из первых деревень, которую французы и бельгийцы защищали от немецкого вторжения в октябре 1914-го. Название Диксмюде обозначает «ворота к дамбе», то есть к каналу — они смогли открыть шлюзы и затопить весь район, что остановило наступление немцев. Река стала линией фронта и оставалась ею на протяжении всей войны.

— А куда делись местные жители? — спросил кто-то.

— Они бежали, как и многие тысячи других, — ответил он. — К сожалению, такая участь постигла не только эту деревню. Вы скоро убедитесь, что такова была судьба десятков городов и деревень, расположенных вдоль линии фронта, и даже таких крупных городов, как Ипр. Но бельгийцы упорны. Они намерены вернуться и отстроить все заново.

Между руин они заметили множество мужчин, некоторые вытаскивали из-под обломков деревянные балки и доски и аккуратно складывали их в ряд, сортируя по длине и толщине. Другие собирали и укладывали в стопки целые кирпичи и черепицу, а еще одна группа подальше, похоже, спасала уцелевшие железные ворота и заборы. Задача перед ними стояла поистине сверхсложная — из этих груд обломков восстановить нормальные постройки.

— А где их семьи?

— Они устраивались как могли в деревнях за линией фронта. Кто жил у родственников, кто снимал жилье у чужих людей, кто арендовал сараи или амбары, если удавалось их найти. Теперь, чтобы приступить к работе, они строят себе временное жилье. — Майор указал вдаль, где еще какие-то люди сооружали из досок, бревен и гофрированного железа какие-то временные лачуги.

— Бедняги. Представь, каково это — так жить, — заметила Элис. — Я даже предположить такого не могла.

Они покинули деревню. Дорога стала хуже, автобус все чаще притормаживал, чтобы объехать выбоины. Деревья исчезли из поля зрения, и вместо них где-то вдали стояли только безжизненные почерневшие высокие пни, как восклицательные знаки. Не было больше четких границ вдоль оросительных каналов, на полях не было видно мирно пасущихся черно-белых коров. Руби дрожала, стараясь смириться с картиной опустошения, которая предстала перед ее взором. Они подъезжали к тем местам, где проходили бои, где гибли люди.

Пейзаж был бесплодным, мрачным, каким-то монохромным, коричнево-серым, единственной отрадой были редкие куртины полевых цветов, отважно пробивавшихся на голой земле: желтые одуванчики и лютики, розовый кукушкин цвет и ярко-красные маки.

Элис толкнула ее в бок.

— Ты читала это стихотворение о маках? — спросила она.

Хотя Руби не могла припомнить точно строчки этого стиха, но она слышала, как люди на работе говорили, что именно это произведение одного из канадских солдат натолкнуло кого-то на идею предложить мак как символ памяти.

Элис стала декламировать:

Поля во Фландрии… Здесь маки шелестят

Между крестами, что за рядом ряд…

(Руби почувствовала, как горло сжалось от внезапного спазма.)

…Обозначая наше место средь полей,

Где птицы храбро славят павших сыновей.

Она всхлипнула, нащупывая носовой платок в сумочке.

— Прости, я не хотела тебя расстраивать, — прошептала Элис. — Я такая глупая.

— Да ничего, — ответила Руби, — просто те жаворонки… так смело поют…

— Наверное, ты потеряла кого-то очень близкого? — спросила Элис.

— Пожалуйста, я не могу… Только не здесь, — Руби нервно сглотнула. Она не думала, что все жаждут услышать ее «историю», и перспектива рассказывать ее пугала девушку: это означало бы, что придется приподнять маску, вскрыть кокон, которым она обмотала себя, чтобы защититься от боли.

Пока они тряслись по разбитым дорогам, майор изо всех сил старался описать сложную схему сражений, которые проходили на этой узкой полоске земли, не более двадцати миль шириной. Они ехали мимо траншей, длинных глубоких рвов, которые змеились вдали, отделенные от вражеских окопов всего несколькими метрами «ничейной земли» — грязной полосы, изрытой заполненными водой воронками от взрывов снарядов. Невозможно было представить, что когда-то это были зеленые и плодородные поля.

Он рассказывал им о победах и поражениях, о том, как теряли и отвоевывали, и снова уступали противнику каждый участок земли. Он называл число погибших в каждой битве — всякий раз это были тысячи и тысячи жизней. Он передавал по салону карты с волнистыми линиями, тянущимися с севера на юг, их цвет обозначал условные линии фронта противника и союзных войск. Некоторые участки переходили из рук в руки почти каждые несколько месяцев.

Как ни старалась Руби внимательно слушать, она просто не могла усвоить всю эту информацию, незнакомые названия, невероятные потери, тоннаж снарядов, силу взрывов, мили и мили вырытых траншей и глубоких подземных тоннелей, неописуемый ужас от ядовитого газа.

Она полагала, что на войне одна сторона продвигается вперед, захватывая города и деревни, в то время как другая сторона отступает. Но здесь, во Фландрии, казалось, что обе стороны целые месяцы, даже годы просидели на корточках в окопах, поливали друг друга из ружей и орудий, выпускали ужасающий ядовитый газ и тайно проделывали тоннели под передовыми линиями друг друга, чтобы устраивать чудовищные взрывы. И все это продолжалось до самого конца, с малоощутимыми результатами, если не считать того, что тысячи и тысячи людей страдали и лишались жизней из-за нескольких ярдов приобретенной и вновь утраченной земли.

Какой в этом был смысл? Когда она умоляла Берти не записываться добровольцем, он сказал, что в этом видит свой долг. Но что это значило? Долг перед кем? Почему немцы хотели захватить Бельгию, и почему Британия так стремилась защитить эту маленькую страну? Зачем нужно было положить столько народу за эти несколько миль ничем не примечательной сельской местности? Если бы только она могла набраться храбрости, то спросила бы майора Уилсона его мнение. Он несколько раз повторял им, что приезд сюда поможет все понять, но пока она еще больше запуталась.

Прошло еще полчаса, прежде чем они наконец достигли окраины гораздо большего города — или того, что от него осталось, — с глубоким каналом и какими-то древними укреплениями. Майор назвал его «Вайперс», и Руби потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, что это место описано в брошюре «Томаса Кука» как Ипр.

— Весь город взорвали, — вздохнула рядом с ней Элис.

Автобус медленно пробирался по улицам мимо разрушенных домов и остановился на широкой центральной площади, по краям которой виднелись руины уничтоженных общественных зданий, груды камней и щебня выглядели так, словно тут буйствовал какой-то неуклюжий великан. Руби прикрыла глаза, она просто не могла поверить в то, что видела. Даже разгромленные деревни, через которые они проезжали раньше, не могли подготовить ее — да и других тоже — к этому. Наверное, это и называется «лично удостовериться»: на примере физического уничтожения целого города собственными глазами убедиться в ужасающей разрушительной мощи войны?

— Когда-то это была центральная площадь Ипра, — рассказывал майор. — Она простояла шестьсот лет, со Средневековья. Но чертовым гуннам понадобилось пару месяцев, чтобы разнести ее. Они на самом деле так и не смогли войти в город, поэтому просто пустили его на воздух. Здесь раньше была Суконная палата Ипра, старинный рынок, где издавна торговали тканями. Вон там стоял городской собор, — указал он на другую руину, где смутно угадывалась лишь круглая арка. Высокие шаткие колонны из битого кирпича и камня вызывающе щерились в небо. Руби догадалась, что это, должно быть, останки колокольни, которая когда-то была высотой с Нориджский собор. Чуть дальше, с другой стороны бывшей центральной площади города, виднелся длинный ряд частично уцелевших арок.

Здесь, как и в деревнях и на полях, мужчины и женщины карабкались по щебню, спасая, просеивая и сортируя предметы домашнего обихода: кастрюли, книги, коробки, даже ковры и занавески, которые они сносили и складывали на запряженные лошадьми повозки. Дорожные рабочие пытались расчистить проезжие части улиц, какие-то чиновники в строгих костюмах что-то строчили в своих блокнотах, а один человек время от времени перемещал штатив камеры, исчезал под черной тканью и делал снимки. По площади деловито сновали люди, некоторые из них были в военной форме. Другие просто стояли и смотрели.

Два или три автобуса предлагали «экскурсии на поля сражений», и, присмотревшись внимательнее, Руби заметила группы туристов вроде них, которые послушно следовали за своими гидами, осматривая площадь.

— Вы, вероятно, захотите размять ноги, — заметил майор. — Мы с вами выпьем чаю, как обычно в одиннадцать, а затем пройдемся все вместе и я смогу рассказать вам о том, что пришлось пережить этому городу.

— «Как обычно в одиннадцать»? Что это значит? — прошептала Элис, когда они выбирались из автобуса.

— В это время мы обычно прерываемся на чай или кофе, как правило с печеньем, — пояснила Руби. — Но где мы возьмем здесь чай?

— Вон там, — Элис указала на импровизированный ларек, где предлагали кофе и нечто под названием «вафли». Чаю там не оказалось, и Руби попросила слабый кофе с молоком.

— Я буду вафли. Хочешь полакомиться? Я угощаю, — предложила Элис.

Руби хотела было отказаться, но они так аппетитно пахли растопленным сахаром, что она не смогла устоять. Продавец вылил тесто на противень, который стоял на крошечной парафиновой печке под прилавком, и придавил ее сверху какой-то специальной металлической крышкой. Через несколько секунд вафли были готовы. Девушкам вручили белые, свернутые конусом кульки с обжигающе горячими пышными, присыпанными сахарной пудрой блинчиками в крупную, как на шахматной доске, клетку.

Руби откусила кусочек, стараясь не обжечь язык. Это было невообразимо вкусно. Глотнув кофе, она оглянулась вокруг, в который раз удивленно спросив себя, что она тут делает. Она чувствовала себя виноватой в том, что жива, в том, что приехала сюда, в эту страну, где людям пришлось вынести такие страдания.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я