Сын Турка
Не остались в Алопе и хитроумные дети
Бога Гермеса, искусные в кознях.
Москва. Ноябрь 1924 года.
Арбузов развернул от себя электрическую лампу, ярко осветив своего визави, и оценивающе окинул его взглядом. Через стол перед ним, нога на ногу, сидел на табурете жгучий брюнет лет двадцати пяти. В свободе и раскованности позы, которую он ухитрился принять, сидя на неудобном табурете без спинки, было что-то невероятное. По-южному смуглое лицо заросло многодневной чёрной щетиной. Черты лица отличались классической правильностью. В антрацитовых глазах сверкали весёлые искорки. Одет брюнет был не без некоторого шика, почти по-нэпмански: костюм тройка, правда, уже поношенный, и лаковые туфли. Только воротничок манишки и манжеты засалились до неприличия.
— Я не понимаю, откуда у вас столько оптимизма и веселья, гражданин Блендер?
— Зачем, зачем, любить, гражданин следователь, зачем, зачем страдать? Не лучше ль вольным быть и песни распевать, — пропел брюнет и широко улыбнулся. — Ну не повезло мне. Бывает. Виноват. Каюсь. Готов понести. Заслуженное. Но прошу снисхождения у господ присяжных.
— А почему вы считаете, что заслуживаете снисхождения?
— Во-первых, за своё пролетарское происхождение. И потом… Да, я совершал не совсем благородные поступки. Да, господа присяжные, бывало, я обманывал доверие граждан. Но каких граждан? Это были социально чуждые элементы, можно сказать, скрытые враги Советской Власти. Я наказывал их за нелояльность новому строю, лишая их некоторого количества денежных знаков. Разве это так плохо? Господа присяжные заседатели?
— И что мне прикажете с вами делать, гражданин Блендер?
— Отпустите меня, гражданин следователь. Пусть в шутках и цветах сон жизни пролетит, пусть песня на устах свободная журчит!
— Шутить изволите, гражданин Блендер. А вы знаете, какое обвинение вам может быть предъявлено?
— Я ещё не совсем твёрдо знаю новый кодекс… Вероятно, мелкое мошенничество или что-то в этом роде?
— Нет, ошибаетесь, гражданин Блендер, мы мелким не занимаемся. Мы — ОГПУ, а не милиция. Осознайте разницу. И обвиняетесь вы в создании тайной контрреволюционной антисоветской организации. И светит вам высшая мера социальной защиты — расстрел.
Лицо Блендера вдруг из оливкового стало серым, черты лица исказились. Он внезапно сидя выпрямился, словно хотел привстать с табурета.
— Как же так, отец родной, гражданин следователь, это же шутка была! — голос внезапно осип. — Цена ей двадцать червонцев.
— Очень жаль, гражданин Блендер, но в нашей организации плохо понимают шутки, — Арбузов говорил очень тихо, но внятно.
Губы Блендера задрожали, взгляд сделался затравленным:
— Что же… что же мне делать?
Арбузов выдержал долгую паузу. Когда Блендер казался уже на грани обморока, Арбузов заговорил, в голосе его зазвенел металл:
— Слушайте меня, Блендер! Я могу отправить вас в подвал прямо сейчас. Если вы этого не хотите, я скажу вам, что вы можете попытаться сделать.
— Я всё сделаю! — прошептал Блендер. Его била крупная дрожь.
— Во-первых, вы должны написать о себе всю правду. Всю! Начиная с того, как вы писались в штаны в раннем детстве. Всё! И очень подробно!
— Я напишу… — прошептал Блендер.
— Во-вторых, объясните мне, тоже письменно, пожалуйста, почему нам не надо вас расстреливать. Ещё раз: почему нам не надо, а не вам! В ваших жизненных интересах, постараться меня убедить. Вам ясно?
— Ясно, — пробормотал Блендер, опустив глаза.
***
Спустя три недели они встретились в том же кабинете. На этот раз Блендер был чисто, до синевы, выбрит. Лицо его было серьёзно. Стоял он перед столом скромно, без малейших признаков прежней развязности.
— Здравствуйте, Андрей Соломонович, садитесь пожалуйста, — Арбузов развязал завязки на папке и достал оттуда ворох рукописных листов.
Блендер осторожно присел на табурет.
— «Я, Андрей Соломонович Блендер 1899 года рождения, согласно метрике Андреас Блендер, сын Солона и Елены Калотраки, грек, из семьи греков, переселившихся в Россию. Сирота с детства: семья погибла в шторм во время торгового рейса. Фамилию Блендер получил по приёмному родителю Блендеру Дмитрию Александровичу (Якову Израилевичу), из одесских мещан…» Тут у вас целый интернационал… А ещё говорят, греки и евреи терпеть друг друга не могут!
— Сказано в Писании: несть еллина и иудея. А есть одни пролетарии и буржуи, — осторожно пошутил Блендер, поймал внимательный взгляд Арбузова и опустил глаза в пол.
— Из мещан… А в другом месте вы пишете о себе: «Происхождения пролетарского — из потомственных моряков…» Насчёт пролетарского происхождения вы не перегнули?
Блендер криво усмехнулся:
— Кто скажет, что моряки не пролетарии, пусть первым бросит в них камень.
Арбузов достал из папки, положил на стол и зачитал вслух другую бумагу:
— По свидетельствам знавших его с детства: как родной, так и приёмный отец, будучи компаньонами, занимались торговлей и контрабандой…
Блендер снова усмехнулся:
— Что мешает моряку-пролетарию в качестве классовой борьбы заниматься контрабандой, подрывающей царский режим?
Арбузов зачитывал отрывки из двух документов поочерёдно:
— «Образование: семь классов гимназии»… «Отчислен из восьмого класса по политическим мотивам…» Почему вас отчислили из гимназии?
— Восстал против притеснений и издевательств старорежимных учителей и гимназического начальства, — осклабился Блендер.
— А вот я, представьте, выучился на инженера, — Арбузов мечтательно и грустно посмотрел куда-то вдаль, потом упёр взгляд в Блендера, — и при старом режиме, между прочим! А теперь честно: за что?
— За неуспеваемость…
Арбузов тяжело вздохнул и продолжил читать:
— «С 1918 года служил в Красной Армии…» Это мы пока до поры пропустим, — Арбузов вскинул глаза на напрягшегося Блендера, — «В 1919 году служил в армии Деникина…» Что вы делали в армии Деникина?
— Можно сказать, приближал победу рабоче-крестьянской Красной Армии, — несмело улыбнулся Блендер.
— Как именно?
— В меру своих скромных сил громил деникинские тылы.
— А конкретно?
— Экспроприировал экспроприаторов.
— Блендер, отвечайте по существу! — Арбузом хлопнул ладонью по столу.
— Воровал, — просто признался Блендер. — Ворующие интенданты нуждались в посредниках, порядка не было. Можно было воровать вагонами.
— Каким образом вы входили в доверие?
— Не поверите! — широко улыбнулся Блендер. — Русским я представлялся важным турком, например, сыном турецкого султана от младшей жены, заведывающим морскими перевозками или таможенной очисткой грузов, или представителем турецкого торгового дома. А туркам представлялся русским офицером, адъютантом командующего или помощником начальника снабжения армии. Это самая выгодная позиция — встать между…
— Но и рискованная! — Арбузов наблюдал за Блендером почти с восхищением.
— Да, риски большие… Но зато я сколотил себе целое состояние. Но потом, правда, потерял всё. Потом снова сколотил и снова потерял, но уже больше.
— Потом?
— Потом пришли красные, при них прежняя экономическая свобода закончилась. Им я как турок-посредник стал не нужен.
— Потом?
— Потом пошло-поехало. Покатился вниз по наклонной плоскости. Читал лекции о научном коммунизме. Торговал портретами коммунистических вождей. Мог изображать родственника какого-нибудь героя или вождя революции и просить о материальной помощи. Под это дело почти законно чистил кассы советских учреждений. Собирал на помощь жертвам царизма. А если находил богатых бывших — собирал с них на борьбу с большевиками. Представлялся уполномоченным тайной организации. Переезжал из города в город… Вы уже всё это знаете. Я всё подробно написал.
— Но зачем? Это же сущие копейки! — искренне удивился Арбузов. — Это же так мелко, особенно после масштабных афер с хищениями в тылах!
— Привычка, — философски развёл руками Блендер, — брать там, где можно взять быстро и просто. Если бы мне попалась масштабная афера, я бы не стал заниматься мелочами.
— А честно трудиться вы не пробовали?
— А какой смысл? — Бендер взглянул на Арбузова с таким искренним недоумением, что тот отвёл взгляд и только покачал головой.
— Так, ладно… Теперь поглядим, чем вы решили нас прельстить, — Арбузов достал ещё одну бумагу из папки и зачитал:
— «Физически развит, ловок… Расторопен, знаю языки: французский и немецкий (в пределах гимназического курса), могу свободно объясняться на греческом, турецком, украинском, идише, южнорусском суржике, румынском, польском… Легко схожусь с людьми, вызываю доверие, чувствую их слабые стороны… Обладаю большими актёрскими способностями…» Всё правильно?
Блендер неопределённо развёл руками и кивнул.
— «Имею личные связи…» Так, мы добрались, пожалуй, до самого интересного… Думаю, мы не будем вас расстреливать, — Арбузов окинул взглядом приободрившегося Блендера и со значением уточнил, — сейчас не будем. Вам ещё придется нам послужить. Кто не работает, тот не ест! А тому, кто нам не служит, тому — высшая мера социальной защиты — пуля.
***
— Артур Христианович, я не понимаю, вы начальник контрразведки, почему вы лично возились с этим мелким жуликом Блендером! — Луговой сидел напротив Арбузова и разводил руками. — Это же совершенное ничтожество, а у вас столько более важных дел!
— Нет, Михаил Яковлевич, это не мелочь! Мы с вами представляем государственную тайную службу. Мы придумали Трест. Но что такое Трест? Несколько случайных маразматиков-монархистов, доставшихся нам в наследство от Якушева, и вдобавок два десятка кадровых сотрудников ОГПУ. Нам нечего предъявить врангелевцам в качестве низовых организаций Треста. Им надоедает видеть одни и те же наши лица. А теперь представьте: человек из ничего на ровном месте создал сеть контрреволюционных организаций! Практически, готовый самодеятельный Трест. Да, цели у него были мелкие, но зато какой организаторский талант! И то, что он когда-то создал, нам нужно бережно подобрать и использовать. И его самого надо непременно использовать. При правильном подходе он будет для нас полезнее многих кадровых чекистов.
— А не устроить ли нам ему турне по его прежним кормовым полянам? С нашим сопровождением и надлежащим подтверждением его первоначальных слов?
— Именно этим я просил бы заняться вас, Михаил Яковлевич! Проработайте с ним маршруты, по которым мы впоследствии будем возить всех прибывающих контролеров Треста. Начните с Киева…
***
Репетиция в просторном кабинете продолжалась уже более часа. В конце концов Блендер закрыл лицо ладонями в полном отчаянии:
— Нет, нет, нет! Нет, Мишенька, как хотите, но так я не могу вас выпустить на мой бенефис!
— Товарищ, Блендер, не забывайтесь! Я всё-таки ваш начальник! — огрызнулся Луговой.
— Товарищ начальник! Вы же совсем не чувствуете партнера! — Блендер уже освоился в новой роли сотрудника и ни капли не боялся Лугового. — Вот прежний Мишенька был хорошим партнером, и сборы с нашего спектакля это подтвердили со всей очевидностью.
— После того вашего спектакля вы загремели прямо в ЧК! — заметил Луговой.
— Ничего вы не понимаете, товарищ начальник! После моего успешного, — Блендер выделил последнее слово, — успешного спектакля меня заметили истинные ценители и пригласили в театр высшего класса. А вам, товарищ начальник, в этом театре играть только «Кушать подано!».
Луговой был сконфужен:
— Андрей Соломонович, пожалуйста, ещё раз подскажите, как надо.
Блендер принял театральную позу:
— Говори всё это просто, свободно, руками не руби воздуха и в самой страсти соблюдай меру и умеренность, да и не переслащивай! Так делай, чтобы слова соответствовали действию, а действие словам. Будь верным зеркалом природы. Поймите, это же театр! Только в случае провала вас не просто освищут, а по-настоящему побьют и может быть даже ногами!
Луговой опустил голову, а Блендер уже возвышался над ним, всем своим видом показывая, кто здесь настоящий начальник:
— Вы действительно прочли «Мещанина во дворянстве», как я вам вчера велел?
— Прочел, — вздохнул Луговой.
— Поймите, в сущности, мы с вами играем последний акт этой пьесы, где господин Журден принимает у себя сына турецкого султана. Помните?
— Помню…
— Турок сейчас — это вы, а не я. Я только ваш переводчик с турецкого. Ваша задача — важно молчать и надувать щёки. Иногда будете важно произносить непонятные слова. Господин Журден — коллективный господин Журден — это наша публика, которую мы соберём в нашем турне. Они готовы быть обмануты и в глубине души даже мечтают об этом. И это нам на руку, этим надо пользоваться! Но горе вам, если вы обманете их в их ожиданиях! Они сделают с вами такое, что сказать противно. Вы это понимаете?
— Понимаю, — тяжело вздохнул Луговой.
— Я — ваш переводчик — посредник между вами и публикой. А вы должны быть для них недосягаемы, как вершина Монблана. Понятно?
— Монблан вообще-то досягаем… — попробовал было поспорить Луговой.
— А вы должны быть недосягаемы! — попытка переворота была решительно пресечена Блендером в зародыше.
— Понятно…
— Что вам понятно?! — Блендер с тоской поглядел на Лугового. — Вот прежний Мишенька меня понимал с полуслова… Как приятно было работать с таким партнером!
— Я постараюсь, Андрей Соломонович, давайте поработаем ещё! — взмолился Луговой.
Блендер снова принял театральную позу:
— Будь верным зеркалом природы, представь добродетель в её истинных чертах… Идите и будьте готовы! А лучше попросите ваше начальство вас заменить. Вот Александр Александрович — тот ваш важный генерал, который со мной беседовал… Вот у него есть фактура для роли Турка… С ним в качестве партнера я согласен на гастроли. Всё, как договаривались: Киев, Харьков, Екатеринослав, Одесса, Бобруйск, Смоленск…
