Большая книга ужасов 2014 (сборник)
Ирина Щеглова, 2013

Ну почему вместо прекрасной «Зари» с теплым морем и розовыми пляжами я прохожу практику на обледеневшем спутнике Юпитера? Это похоже на изощренную издевку учителей. Месть лично мне, Тимофею Павлову, за то, что так и не превратился из лентяя в нормального человека, не оправдал возложенных надежд… Подумаешь! Я лодырь, но не дурак. Прекрасно понимаю: и отсюда можно сбежать. Вслед за одним странным парнем я пробрался на беспилотный грузовик. Только корабль прилетел совсем не на ту планету… Холодея от ужаса, ступают по темным подземным коридорам Валя и ее друзья. Несколько дней назад девочка подзадорила одноклассника Володьку «на слабо» переночевать в этом подземелье, где, по слухам, поселился призрак, и с тех пор о Володьке ни слуху ни духу. Неужели осталось лишь горько раскаиваться? Или все-таки Володьку еще можно спасти? Но как? Ведь все знают, что из этого ужасного подвала еще никто и никогда не возвращался… Ребята продолжают свой опасный поход. И вот перед ними возникает ухмыляющийся череп, а затем стрелка, указывающая путь в неведомое… «За дверью кто-то стоял. Она знала, чувствовала чужое присутствие. И этот чужой ждал. Ждал, что она сейчас подойдет и распахнет дверь…» Один и тот же кошмар на протяжении уже долгого времени мучает Варю. И поездка на турбазу в горы развеяться, похоже, не помогает. Невероятно ужасные сны не прекращаются. Кажется, они происходят наяву! Отличить реальность от кошмара все труднее, ведь, просыпаясь, Варя оказывается во власти настоящего ужаса… «Лес проклятых» Зло существует, оно живет среди нас. Самое главное – не вспоминать о нем, и тогда все будет хорошо. Любопытство Катьки обернулось против нее самой. Решив заглянуть в дом к цыганке, она стала свидетельницей страшного ритуала. Теперь цыганка пойдет на все, чтобы извести девчонку, ведь на карту поставлено слишком многое – проклятье, которое вот уже двести лет тяготеет над деревней, вот-вот исполнится, и никто не должен помешать этому. На помощь Кате приходит ее сестра-близнец. Если она не успеет разрушить колдовство, то от деревни не останется и камня на камне, а Катя умрет в страшных мучениях.

Оглавление

  • Эдуард Веркин. Планета чудовищ

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Большая книга ужасов 2014 (сборник) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Веркин Э., 2013

© Щеглова И., 2013

© Усачева Е., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Эдуард Веркин

Планета чудовищ

Предисловие

Иногда я сам не верю в то, что произошло, что уж говорить про остальных. Остальные смеются.

Конечно, я мог бы спросить Грушу. Если бы она была в уме. Но то, что случилось, надолго вышибло ее из границ вменяемости. Может быть, навсегда. Хотя доктора говорят, надежда есть.

Так что я один. Один со своею памятью, один со своими вопросами.

Вопросы… Их много. Одни сплошные вопросы. Я бы мог попытаться ответить на них, мог бы постараться. Но не буду. Потому что иногда вопросы гораздо важнее ответов.

Я один. Хотя нет… Там, далеко, так, что не видно в самый-самый сильный телескоп, так, что не слышно самому-самому чуткому радару, плывет она.

Планета Призрак.

Самое страшное место.

Глава 1

Нечеловеческие уши

— Я буду жаловаться, — без выражения сказал смешной тип и хрястнул дверью.

Дверь, конечно, не хрястнулась, за сантиметр до косяка остановилась и бережно, бесшумно притворилась. Так тихонечко-тихонечко.

Это привело типа в недоумение, а потом еще в раздражение. Тогда он дверь еще и пнул.

А зря.

Его нога коварно завязла в дверном полотне, он дернулся, взмахнул руками, упал на пол. Тут же вскочил. Хотел кинуться на дверь уже с разбегу, но передумал. Правильно сделал. Эти двери пинай не пинай, ничего не выпинаешь. Специсполнение. У нас все — специсполнение. Дверь не пнуть, на подоконник не сесть, после десяти лет бегать нельзя — подошвы к полу прилипают. Да вообще во всех школах специсполнение, на всей планете. А он не знает. Дикий… И совсем не смешной, тут я не прав. Не смешной, другой какой-то, я не понял. От него исходили какие-то волны, будто он искажал вокруг себя пространство. Что-то не то…

Уши вот странные… Такие, альтернативные. В смысле формы. У людей ведь какие уши обычно — большие, маленькие, острые, круглые. Длинные еще иногда встречаются. А у этого какие-то ненормальные — мочки неестественно выпрямлены вниз. Никогда такого не видел. Нечеловеческие уши, в общем.

Странноухий скрипнул зубами, подошел ко мне и зачем-то сообщил:

— У меня дядя — черный егерь, между прочим.

— Ого… — протянул я. Больше не придумал, что сказать.

— Их же распустили, — влез сбоку всезнающий Жуков. — Еще двадцать лет назад, я видел фильм.

— Да, он в отставке, — грустно сказал тип. — Но у него остались связи, я ему скажу… сейчас же…

Но сейчас же говорить почему-то не стал. Постоял немного, почесал подбородок, пошагал быстро по коридору куда-то. Вполне может быть, что к дяде. Жаловаться ему в непосредственной форме.

— Это же Барков, — зевнул Жуков. — Ты что, не знаешь?

Барков? Ну и что? Никакого Баркова я не знал.

— Про «Блэйк» слыхал? — спросил со значением Жуков.

Про «Блэйк» я слыхал. Жуткая история. Хотя информация была весьма обрывочная, общественное мнение не хотят беспокоить, а само оно беспокоиться тоже не спешит. «Блэйк» — база где-то в районе Беты Живописца. Висели там в пространстве, наблюдали за звездными дисками, а потом все — как в кино: связь с базой была утрачена, и к Живописцу отправили карантинную группу, которая выяснила, что все взрослые с базы «Блэйк» исчезли непонятно куда, остались только дети. Там у них какой-то феодализм возник, или того хуже, точно не знаю. Объяснить, куда делись взрослые, дети не могли. Говорили, что ушли. А еще те дети очень ловко кидались самодельными ножами.

— Барков там был, — сказал Жуков. — А потом ребят с «Блэйка» распределили по разным школам и запретили им за пределы Системы выходить. Но они все рвутся в космос. Центробежный синдром. Вот и Барков тоже рвется.

— Что-то я его раньше не видел в школе, — заметил я. — Наверное, хорошо рвется.

— Так он только на экзамены приходит. Высокая степень социопатии, ему с другими нельзя, плохо на них влияет. Психика расстроена. Еще не успел восстановиться.

Жуков огляделся и добавил уже шепотом:

— Говорят, они-то всех своих родителей и перебили!

Я поглядел вдоль коридора, но Баркова уже не было, убежал.

— Чушь, — сказал я. — Такого не бывает.

— Чушь не чушь, а родители их куда-то подевались, — уже громко сказал Жуков. — Это факт.

Дверь в кабинет приоткрылась, и Жуков замолчал. Но вызвали усатого парня из старшей параллели. Жуков ругнулся, но негромко, чтобы не услышали.

Мы стояли на втором уровне административного здания и ждали распределения на летнюю практику. Всех остальных распределили еще месяц назад, а сейчас путевки выписывались тем, кто остался. Разным там освобожденным, больным, опоздавшим, лодырям.

Вот Жуков — он вечно опоздавший. Опаздывает везде и всегда. А Барков, наверное, больной. А я…

Я не освобожденный, я лодырь.

Ну, не то чтобы совсем закоренелый, но лодырь. У меня созерцательное восприятие мира: я не могу ничего делать, но оцениваю, как это делают другие. Раньше я был бы дегустатором, или художественным критиком, или даже философом, а в наше скучное время все эти профессии себя изжили. Нет, вообще-то каждый может дегустировать и критиковать сколько ему влезет, но в свободное от настоящей работы время. А если просто только дегустировать, то тут… Ну, короче, сложности возникают.

Не любят у нас таких, как я.

Вот и сейчас. Всех распределили в приличные места — кого на Викторию, кого на Песчаный, на Зарю, то есть на светлые, спокойные красивые планеты, изобилующие пляжами, прозрачными ручьями и тенистыми рощами. Там на кустах растут финики, а черника размером с грецкий орех и сама из себя варенье варит. И там есть такие минералы, которые песни даже умеют петь. Ничего этого мне наверняка не видать. Меня загонят на какой-нибудь скучнейший Меркурий, и целый месяц не вылезешь из экзоскелета, а пить будешь лишь то, что… Ну, короче, разную отфильтрованную дрянь.

А еще говорят — равенство… Какое там равенство, если созерцательная личность ущемляется на каждом шагу? Я с ранних лет стараюсь быть вне общества — и оно мне мстит. Жестоко мстит.

Дверь открылась, показался усатый.

Выглядел он довольным. Жизнерадостным таким.

— Места еще, видно, хорошие остались, — прокомментировал Жуков. — Может, и нам повезет…

— Вряд ли, — возразил я. — Мне-то уж точно не повезет. Я их методы знаю — любят трудом перевоспитывать…

Я хотел уже подробно рассказать Жукову о том, что современная педагогика построена на в корне неправильном представлении о формировании гармоничной личности, но тут вызвали меня. Я быстренько напустил на себя выражение усталой презрительности и вошел в кабинет.

Комиссия состояла из трех персон.

Майя Ивановна Гучковская, старший педагог, женщина твердой закалки, лодырей не переносит. Сама до сих пор работает, хотя ей уже за восемьдесят.

Помню, некто Томский из младшей параллели смастерил Х-сканер и втайне всех в школе просвечивал, так вот он сообщил, что у Гучковской кевларовое сердце. Или даже железное. Короче, не свое. Ей будто бы предлагали неоднократно сделать нормальное сердце, человеческое, но она отказалась, сказала, что железное ей больше нравится.

Вторая персона — Игорь Бек, старший педагог, мужчина с настоящим сердцем. Добрый. Вполне может быть, что он меня пожалеет. Он всех жалеет. Правда, жалость у него своеобычная: на Меркурий не загонит, зато пошлет на какие-нибудь орбитальные плантации, отгонять вредителей от циклокукурузы. А цикловредители величиной с кулак и в невесомости летают, как пули настоящие…

Третья — Марьяна Бежкова, старший педагог. Про нее ничего не скажу, она у нас недавно. Но лицо у нее слишком уж открытое. Скорее всего, Бежкова будет солидарна с Гучковской.

Короче, шансов у меня немного.

Поэтому в кабинет я вошел с легким сердцем, уже смирившись с Меркурием, и любой исход воспринял бы спокойно.

— Так-так… — Гучковская принялась перебирать мои бумаги, хотя и без них все про меня знала. — Так-так…

— Проходи, Тимофей, садись, — предложил мне Бек. И ручкой указал, куда именно садиться.

Вообще хочу сказать, что имя Тимофей — самое глупое во Вселенной. Оно похоже на синтетический валенок. Или на старую крысу. Нет, на старую крысу, живущую в синтетическом валенке. Поэтому я всех прошу называть меня Тимом.

Я прошел и сел.

— Так-так… — продолжала в том же духе Гучковская, листая файлы моего личного дела. — Так-так…

— Куда бы ты хотел отправиться? — вежливо спросил Бек. — Практику-то отрабатывать придется…

— Я выбрал местечко, — ответил я. — Хотел бы на Зарю, на Розовые Пляжи, спасателем. Такая суровая, изнуряющая работа на самом переднем крае борьбы…

— Тимофей, давай не будем шутить, — мягко попросил Бек. — Это ведь очень важно. Практика — серьезный шаг, почти как выбор будущей профессии.

Нет для меня профессии, я уже докладывал. Поэтому я так им и сказал:

— Вот и я о том, Игорь Леонидович. Я выбрал себе будущую профессию — хочу быть спасателем! Вы только представьте — свинцовые волны накатываются на каменный брег, седое солнце опускается за горизонт, я, мужественный и непреклонный, смотрю в бинокль. И чу — слышу крик… Тонет ребенок! Или лучше нет — олимпийская чемпионка по гимнастике! Я стремительно бросаюсь в студеные воды и, рассекая грудью пучину, устремляюсь к страждущей…

— Тимофей, — остановил меня Бек, — «страждущая» — тут несколько не то слово.

— Так-так… — Гучковская захлопнула мое дело, передала его Бежковой.

— Мне кажется, довольно балагана, — с улыбкой сказала Бежкова. — Нам всем ясно, что Тимофей не собирается исправляться…

— Я как раз наоборот — собираюсь! — заверил я. — Что может быть благороднее — спасать людей на пляже…

— Не перебивай! — перебила меня Бежкова. — Ты не собираешься исправляться, это понятно. Но мы даем тебе такую возможность…

— Я так и знал! — воскликнул я.

— Ты отправляешься в лагерь гляциологов[1] «Пири».

— Это где? — спросил я. — В Сибири?

— Это не в Сибири, это на Европе.

— Нормально. В Европе — это хорошо. «Пири», кажется, в Норвегии находится?

— Тимофей, — голос Бежковой стал вкрадчивым, — я же сказала не «в Европе», а «на Европе».

Ох уж мне эта Бежкова! Наверное, она из Вытегры. Тамошний педвуз славится своей небывалой жесткостью.

— Тимофей, — улыбнулся Бек, — Европа не в Сибири. Европа — там.

И Бек указал пальцем в потолок. В небо. Туда, где за миллионы километров от административного здания нашей школы вертелся в пустоте вымерзший спутник Юпитера, открытый Галилеем в 1511 году. А то я и сам не понял! Я лодырь, а не дурак.

Повезло…

— Европа, — с удовлетворением повторила Бежкова. — Лагерь гляциологов «Пири».

Я же говорил. Все у них уже решено заранее.

— Спасибо за доверие, — закивал я. — Обещаю не уронить честь земного гляциолога. Буду нести высокое звание гляциолога до последнего вздоха…

— Завтра в десять в порту. Шестой док, ангар восемнадцать. Все.

— Как завтра?! — возмутился я. — Я же еще не готов…

Гучковская уставилась на меня своими стальными глазами, и я понял, что спорить бесполезно.

— С детства мечтал стать гляциологом, — грустно вздохнул я. — Во сне видел. Грезил в минуты…

Бек весомо приложил палец к губам. Понятно. Еще пара слов — и засандалят на Меркурий. Или еще хуже — в Меркурий. В шахты.

И я удалился.

— Ну что? — сочувственно поинтересовался Жуков.

— Заря, Розовые Пляжи, — небрежно ответил я. — Спасателем.

— Повезло… — Жуков потер нос. — А я опоздал, наверное…

— Там еще в гляциологи записывают, может, успеешь.

И я ушел.

Глава 2

Лодырь, фанатичка, параноик

Я не люблю ничего делать, мне нравится, когда все делают за меня. Когда мне приходится чем-то заниматься, то на меня такая скука наваливается, что даже все болеть начинает.

Ну, мне, конечно, старались привить всякие полезные для общества качества, но они так и не привились, засохли на корню. Вот гляжу я на своих деятельных сверстников и вижу: они точно произошли от обезьяны — все время что-то делают. А я произошел от ленивца. Потому что не люблю ничего делать. И не вижу в том ничего предосудительного. Я ведь никому не мешаю! Ну, и не делаю я ничего, от этого же никому совершенно никакого вреда. В наши дни народ с голоду не помирает, даже наоборот. Я бы с удовольствием всю жизнь пролежал. Но отец так настроил всю лежачую мебель в доме, что днем на ней лежать решительно невозможно. Даже мой диван меня безжалостно предал — едва я приближаюсь к нему на метр, как он растекается по полу.

Впрочем, такими мелочами меня не остановить — я лежу на полу. Эх, мне бы в спокойный двенадцатый век… В крайнем случае — в еще спокойный тринадцатый… Вот бы я там пожил…

А теперь вдруг Европа.

Конечно, я подозревал, что распределение на Европу — тоже часть большого плана по переделыванию меня как вида. Последняя их надежда. Ладно… На Европу, конечно, придется лететь, тут уж не отвертишься. Однако это совсем не означает, что я буду там вовсю перековываться. Я сохраню свои принципы, пронесу их сквозь огонь… Хотя стоп, там, кажется, нет никакого огня, там лед. Ну, значит, я пронесу свои принципы сквозь лед. Вот так.

Я вернулся домой. Сообщил родителям.

Отец был рад. Он высказался примерно в таком духе: мы с матерью воспитывали тебя в любви к труду, в любви к знаниям, как и всех твоих братьев. Твои братья стали приличными людьми, а ты почему-то не стал. Такое случается. Но ничего, перевоспитать человека можно в любом возрасте. Ты повзрослеешь, поумнеешь, а месяц на Европе еще никому не повредил. Вернешься другим человеком.

Я ему сказал, что не хочу быть другим, что хочу оставаться лодырем. А почему нет? Если я буду лодырем, никому от этого плохо не будет…

Отец с горя ушел на балкон. Я — его разочарование.

Мать тоже порадовалась моему распределению. И пустилась в воспоминания, как она в свое время строила телескоп на Альтее и как там было весело: все лопали лапшу из гидропонных водорослей, пели песни…

Ну да, а я буду грызть лед и стучать зубами.

Короче, поддержки внутри семьи я не встретил. Ну ладно, подумал я, покажу я им Европу. Они у меня вздрогнут. Я им всю их гляциологию испорчу! Будут знать!

И лег спать.

А когда проснулся — довольно рано, в шесть, — не теряя времени на разговоры с родителями и долгие проводы, отправился в сторону порта. Шестой док, ангар восемнадцать.

Добирался почти час, но прибыл, кажется, рано. Возле восемнадцатого ангара было тихо. Никакой активности, тишина, будто тут «вату» вокруг распылили. Я побродил вдоль желтого забора, затем подошел к обширным воротам, постучал пальцем. Тишина. Может, они уже улетели без меня? Вдруг случилось такое чудо…

Но для очистки совести я постучал еще раз.

Напрасно я так сделал.

— Ты кто? — спросил через ворота неприветливый голос.

Вопрос подкрепился весьма неприятным пощелкиванием, с каким работают плазменные сварочные аппараты. Мой дядя Леня как-то раз с помощью такого аппарата строил эллинг и по неумению разрядил его в крышу. Так плазма проела и крышу, и катер, и бетонный пол. И мне почему-то казалось, что сейчас такой аппарат нацелен в меня.

К тому же голос показался мне знакомым. Глухим, бархатистым, внушающим смутные подозрения.

— Я на практику. Меня направили.

— Фамилия? — строго спросил голос.

— Павлов, — ответил я.

— Имя?

— Тимофей.

— Задание?

— Какое еще задание, у меня практика…

Пощелкивание прекратилось. Что-то глухо звякнуло, после чего ворота ангара растворились, и передо мной предстала она.

Опасения мои оказались не напрасны. Более того — все оказалось хуже, чем я предполагал. Передо мной стояла не кто иная, как сама Аполлинария Грушневицкая, по прозвищу Груша. Победительница многочисленных олимпиад по биологии, ретро-туристка, особа с аналитическим складом ума, исследовательница, соучредитель и активистка экстремистской организации «Звери как люди», ставящей своей целью роспуск всех зоопарков мира. Еще рассказывали, что Груша своими корнями уходит к древнему племени тибетских горных женщин, которые питались только мясом снежных барсов, спали на снегу и нападали на окрестные селения с целью похищения мужчин для продолжения рода.

На тибетскую горную женщину она походила. Своей нестандартностью. Груша была моей ровесницей, но потому, что она сильно опережала всех в росте и интеллектуальном развитии, училась она на два уровня выше. Чем была весьма горда. По-моему, как раз ее перевоспитывать надо, а не меня… Но ее никто не перевоспитывал. Наверное, потому, что она занималась делом.

Повезло. Вот повезло, дальше не бывает! Ничего ужаснее и представить нельзя. Груша возвышалась надо мной, как гора. Сходство увеличивала странная расцветка ее комбинезона — какая-то горнорудная, под цвет серого гранита. Из-за этой расцветки и от самой Груши несло бесконечной тоской. И вообще она была неприятной. А самое неприятное в ней то, что фигурой своей Груша напоминала одноименный фрукт.

Хотя, если быть совершенно объективным, надо признать, что на лицо Груша вполне ничего. Пожалуй, она даже красива. Но борцовский рост в совокупности с лишними килограммами создавали удручающее впечатление. Так что лицо не помогало.

И еще косички. Из-за ее головы торчали в стороны мелкие мышиные косички, правая с красным бантиком, левая с синим.

— Павлов, — ласково промурлыкала Груша, — вот ты-то мне и нужен, голубчик.

И мне стало страшно. Я подумал, что лучше бы меня сослали на Меркурий. В шахты. Фильтровать плесень. Голыми руками. Груша была хуже всякого профессора.

— Заходи, дружок, — Груша улыбнулась.

— А ты что, тоже… ну, в смысле, на Европу? — осторожно спросил я.

— Я не в смысле на Европу, — грозно сказала Груша. — Я на Европу. А вы вместе со мной.

— С тобой? — поморщился я.

— Со мной. Или ты что-то имеешь против?

Груша придвинулась.

— Я вообще-то… того… Меня в лагерь гляциологов направили на практику…

— Тебя ко мне направили, — прищурилась Груша. — Я твой гляциолог. Будем искать жизнь.

— Где?

— На Европе. Я полагаю, что там есть жизнь. Возможно, даже разумная. И мы ее найдем.

Груша показала мне кулак. Будто именно я являлся главным противником обнаружения разумной жизни на Европе и вообще в космосе. Угораздило, подумал я. Во всех семидесяти восьми исследованных системах не найдено никаких признаков разумной жизни, а Груша хочет найти их здесь, почти под боком.

— Заходи, — сказала Груша. — Брось пожитки в бокс.

Мне почему-то стало не по себе. В бокс заходить совершенно не хотелось. И пожитков у меня не было. Если уж меня записали в гляциологи, то пусть пожитки мне сами предоставляют.

— Ты чего? — с прищуром спросила Груша.

— Ничего…

— Боишься? — В голосе Груши появился сарказм. — Меня?

Еще бы не сарказм — она была выше меня на голову и значительно шире в плечах.

— Боишься, — презрительно констатировала Груша.

— Да не боюсь я ничего!

И я вошел в ангар.

Внутри было почти пусто. Стояла платформа с какими-то железными ящиками-боксами, а больше ничего не было.

— И где же… — Я начал разворачиваться и понял, что попал в ловушку — Груша уже перегородила выход.

Нет, справа и слева от нее оставались еще небольшие пространства, и если дернуться с душой, то можно успеть… Но я решил, что рисковать не стоит.

Путь к отступлению был отрезан. А в руках у Груши появился плазменный сварник. Я не ошибся насчет того неприятного потрескивания.

— Давай проясним обстановку, — дружеским голосом сказала Груша. — А то потом поздно будет.

— Давай… — согласился я.

— Во-первых, научный, административный и всякий прочий руководитель экспедиции — я.

Груша нажала на гашетку сварника. Между электродами проскочила слепящая искра, запахло горелым воздухом.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Я говорю — прекрасная идея. С твоим-то опытом…

Идти против системы — одно дело, но идти против такой вот особы… Короче, я не захотел с нашей красавицей связываться.

— Что ты там промямлил?

— Я говорю — ты здорово придумала. А что во-вторых?

— А во-вторых, то же самое, что и во-первых! Мне Майя Ивановна сказала, что ты хороший парень, она тебя мне рекомендовала…

Груша спрятала сварник за пояс.

Ну, спасибо! Спасибо, старший педагог Майя Ивановна Гучковская. Я вам этого никогда не забуду.

— Правда, она сказала, что ты немножко лентяй… — Груша задумчиво поглядела на свой здоровенный кулак. — Немножко лодырь…

— Я не лентяй, — тут же возразил я. — Я просто…

— Вот и хорошо, что ты просто, — перебила меня Груша и распорядилась: — Бери вон те ящики и грузи их на платформу.

«Вот дура!» — подумал я. И стал грузить ящики. Ящики были нетяжелые, но, видимо, научно ценные. Во всяком случае, в них что-то брякало.

Когда в одном из ящиков брякнуло погромче, Груша повернулась в мою сторону.

— Эй, ты! — рыкнула она. — Смотри у меня! Руки оторву!

— Вообще-то меня Тим зовут, — сказал я.

— Тимка, значит. Тимоня… — кивнула Груша. — Это хорошо. У меня так хомячка звали. Мерзкий был хомячишка, пакостный. В руку его возьмешь, а он сначала укусит, потом нагадит, затем снова укусит… Я его — чик-чик!

И она мне подмигнула.

Что означало ее «чик-чик» — выяснять мне совсем не хотелось. Но Тимке я посочувствовал. Любой, попав в руку Груши, на его месте поступил бы так, как поступил он.

— Грузи осторожно, пока я добрая! — прикрикнул научный и прочий руководитель.

Я продолжил погрузку. Сама Груша в работах никакого участия не принимала, громко зевала и бродила по ангару туда-сюда кругами.

Так продолжалось минут десять. Потом со стороны дока послышалось легкомысленное посвистывание — кто-то приближался.

— Приятель твой идет, — хихикнула Груша и снова взялась за сварник. — А ну, бегемотик, отойди-ка в сторонку, щас я его… поприветствую.

Я отошел. А то она еще и меня заодно сгоряча поприветствует.

— Тут кто-нибудь есть? — спросили снаружи.

— Есть-есть, заходи, — пригласила Груша.

В ангар вошел Барков. Я его сразу узнал. Вот по его нечеловеческим ушам.

Барков вошел, огляделся. Скинул на пол небольшой пятнистый рюкзак.

— Ушастик какой… — умиленно прошептала Груша.

— Я не ушастик, — попробовал было возразить Барков.

— Ушастик… — Груша улыбнулась и опустила свой плазморез.

Барков покраснел.

— Меня Петром зовут, — буркнул он.

— Петя… — протянула Груша.

Мне почему-то стало жалко Баркова. Груша смотрела на него, как смотрят на любимого котика. Смотрят, умиляются, бантики завязывают, а когда котику захочется гулять, отводят его к ветеринару и избавляют от проблем. А потом еще больше им умиляются, рубашечки шьют…

— Ты ведь тоже с нами? — ласково спросила Груша.

— Вы на Европу?

— На Европу. Немножечко поработаем. Ты знаешь про Европу?

— Ну… — Барков мялся. — Европа — спутник Юпитера. Серьезных экспедиций не проводилось, стационарная база «Пири», возможно наличие океана…

— А в нем жизнь! — просияла Груша. — В океане! И мы ее найдем! Ты хочешь найти жизнь, Петя?

Барков мрачно кивнул.

А мне хотелось не жизнь найти — мне хотелось смеяться. Но я не осмеливался.

— Мы тут уже… — Груша обвела руками ангар, — грузимся. Всего пара ящичков осталась…

И она легко забросила два оставшихся контейнера на платформу. После чего туда же погрузились мы сами, Груша плюнула через левое плечо, и наша отличная компания отправилась на старт. На самом деле — отличная компания (еще раз спасибо Гучковской Майе Ивановне!): девушка-экскаватор Груша, плюс психически нестабильный Барков со станции «Блэйк», который со своими родителями неизвестно что сделал и всю жизнь прожил в феодализме, да принципиальный лодырь — я, Тимофей Павлов.

Фанатичка, параноик и лодырь. Да…

Почти полчаса мы блуждали среди старых доков, заполненных полураспиленными клиперами, ржавыми баржами вековой давности и другой рухлядью, которую не успели утилизировать. Я уж с надеждой подумал, что мы заблудились. Однако такого счастья тоже не случилось.

Миновав длинную гору, нет, даже целый хребет каких-то совершенно непонятных обломков и обрезков, и чуть не врезавшись в гнилую цистерну, платформа остановилась.

— Вот он! — с непонятной мне гордостью объявила Груша. — Наш корабль.

Я хотел засмеяться, но вовремя спохватился.

«Валендра». Не знаю, кто придумал такое имя для корабля, но оно ему вполне соответствовало. «Валендра» была даже не посудиной — она была настоящей лоханью. То ли полуклипер, то ли буксир, трудно сказать. Скорее всего, прогулочная яхта. По форме она походила на лежащий на боку пузатый пузырек. Однако одной пузырьковой формой оригинальность нашего судна не ограничивалась. Оригинальностей хватало. Внешний керамик кое-где отслоился, и из-под него виднелся ржавый корпус, а в некоторых местах я даже заклепки разглядел. Но лучше бы он отслоился совсем. Потому что в тех местах, где он не отслоился, имелась роспись. Самодельного происхождения. Ничто во всем мире не могло быть ужасней той росписи: по желтому пластику прыгали умильные котики, щеночки, белочки, крокодильчики, зайчики и другие столь же жизнерадостные твари. Нарисованы все они были без всяких затей, просто, в стиле раннего примитивизма. Распылителем. И я даже подозревал, чьих рук это было дело. Но подозрения свои предусмотрительно оставил при себе.

Но самым позорным в нашем корабле была не форма и не расцветка. Самым позорным были треугольные фальшь-рули, присобаченные на корму. Они придавали «Валендре» законченно идиотический вид. Такие ракеты рисуют в своих альбомчиках дошколята. Хотя рули, наверное, приделали все-таки раньше, еще до Груши, для какого-нибудь детского праздника или карнавала. А может, детсад какой в лунный зоопарк вывозили, кто его знает. Потом корабль списали и отдали Груше.

— Я сама его восстановила, — похвасталась Груша.

— Чудесный корабль, — серьезно сказал я.

— Да-да, — быстро согласился Барков. — А на нем во внешний космос можно?

— Конечно, можно, — заверила Груша. — Только кто тебя туда без навигационной лицензии пустит?

— Оно верно… А кто у нас системным пилотом будет?

Тут Груша надулась еще пуще, расправила плечи и даже вроде еще выше стала. Я испугался в очередной раз.

— У тебя есть допуск? — удивился Барков.

— Разумеется, есть. У меня второй класс. До Европы дойдем только так.

Но я что-то сильно сомневался. Сомневался, что такая вот рухлядь вообще оторвется от Земли. Да она же развалится при старте, даже без приборов видно!

— Это полностью моя экспедиция, — продолжала важничать Груша. — Корабль мой, и я сама его пилотирую. Получено научное согласование с Академией, исследование включено в текущий план работ, научным руководителем сам Хопот выступает.

— Ого, сам Хобот! — восхитился я.

— Хопот, — нервно поправила Груша, — известный экзомикробиолог.

— Ну да, именно экзомикробиолог… А в честь кого корабль назван? Название такое странное…

— В честь одной… Поменьше спрашивай, побольше работай.

— Хорошо-хорошо, — согласно закивал я. — Просто редко кто сейчас так корабли называет. «Чучундра»… Конечно, что-то тут такое есть…

Барков хихикнул. Груша взглянула на него с обидой, а потом подступила ко мне.

— Его зовут «Валендра»! — Груша сунула мне под нос кулак. — «Валендра», а никакая не «Чучундра»!

— Понятно-понятно… — опять согласился я.

— Ты поменьше умничай, Тимоня! Я этого не люблю. Помни про хомячка.

— Я помню.

— Грузи боксы!

Груша скрипнула пальцами.

Я осторожно, чтобы не развалилась от дуновения ветра, приблизился к «Валендре», отыскал люк, открыл и принялся составлять в него ящики. Барков сунулся было мне помочь, но Груша не позволила:

— Ты, Петя, пойдешь со мной. Надо там закрепить оборудование.

Барков испуганно поглядел на меня. Я пожал плечами.

— Одной мне не справиться, — Груша поглядела на Баркова с особой пристальностью.

Барков сник. Груша свистнула.

Из-под днища «Валендры» выдвинулся старомодный трап в виде лесенки, и Груша ловко полезла по нему вверх. Барков за ней. Я остался один.

Мое наказание приобретало гротескные, даже сюрреалистические формы. Через несколько минут я отправлялся в поход на самую загадочную луну Юпитера. Причем в сопровождении борца в юбке и странного Ушастика. На столетнем корабле с сомнительным названием «Валендра». Разукрашенном беспощадной рукой вышеуказанного борца.

Я закинул последний ящик, задраил люк. Отметил, что задраивается он хорошо — в пазы входит идеально, молекулярная застежка работает незаметно. Может быть, «Валендра» не так плоха, как выглядит? Все-таки Груша, наверное, на самом деле неплохой инженер. Недаром же ей дали допуск на системные полеты. Если она его, конечно, не подделала.

И почему обязательно Груша? Почему именно она занимается научными исследованиями? Почему этими исследованиями не занимается какая-нибудь другая, приличная девчонка? Хотя приличные девчонки тоже занимаются, просто мне так уж «повезло»…

А все Гучковская! И чего она меня так невзлюбила? Я вроде бы ничего плохого ей не сделал…

— Ты что там торчишь? — высунулась из входного люка начальница. — Давай поднимайся, через десять минут коридор откроется.

— Я воздухом дышу…

— На Европе надышишься!

Я окинул тоскливым взглядом Землю. Собственно, Землю не было видно, только доки с корабельной рухлядью, а я бы предпочел сейчас иметь перед глазами что-нибудь более подходящее для такого случая — какие-нибудь леса-поля, скажем. Человек уходит в космос, и неизвестно, вернется ли он обратно, а тут какие-то руины…

Вообще-то я не люблю космос. Большинство ребят просто жить без него не могут, а я вот не люблю. Ничего интересного там нет, одна пустота. Нет, конечно, Заря — неплохая планета, все, кто там был, рассказывают, что рай просто. Но до Зари далеко, а места на кораблях распределяются только между социально полезными лицами, туристы там редкость. Вот родители мои на Заре бывали, а меня дальше Венеры не заносило.

Венера — просто жуть. Космическая Мексика, только кактусы не растут. Даже не Мексика, еще глуше. Как-то раз весь наш уровень в мексиканскую пустыню Атакама возили с экскурсионными целями, так Венера — в пять раз хуже. Кто-то сказал, что Венера похожа на обглоданную кость. Вот уж точно.

А Европа похожа на снежок. Мы на астрографии ее так и называли — Снежок.

— Хватит мечтать! — рыкнула Груша.

Я перестал мечтать и полез вверх.

Корабль меня не разочаровал, внутри был не менее маразматичен, чем снаружи. Места в «бутылочных» кораблях не очень много. Насколько я помнил, существовало всего две модификации — трехместная и пятиместная. «Валендра» оказалась трехместной яхтой, предназначенной для туристических перелетов внутри системы. Ну и до ближних рубежей тоже.

Я преодолел тесный шлюз и оказался в коридоре. Он тянулся вдоль правого борта, а вдоль левого борта располагались каюты. Три штуки. Сразу за каютами была рубка, а в корме багажное отделение.

Коридор меня ужаснул. Во-первых, он был выкрашен розовым. А во-вторых, было еще хуже — по розовому цвету мелким и каким-то квадратным почерком были написаны стихи. Сначала я подумал, что стихи Грушины, но, вчитавшись, узнал «Карнавал» Михаила Юрьевича Лермонтова и понял, что все гораздо серьезнее. Нет, я, конечно, Михаила Юрьевича уважаю, но…

Короче, что-то во всем этом было ненормальное. Интересно, как Груша проходит медкомиссию с такими особенностями? Завезет нас неизвестно куда, сунет в руки по ультразвуковому лому, и будем мы там рыть какой-нибудь тоннель. Или возводить монумент. Скажем, той самой загадочной Валендре, в чью честь названа наша старая калоша.

Из-под потолка послышался голос Груши:

— Дорогие пассажиры! Займите свои места по штатному расписанию, через четыре минуты наш корабль отправляется в полет.

И в качестве добавки:

— Тимоня, черепашка моя, быстро в рубку! Размажет по стенкам — я соскребать не буду!

Я представил свои выжатые внутренности рядом с бессмертными строками: «Несчастье будет с вами в эту ночь…» — и поспешил в рубку.

Барков уже был там — сидел смирно в крайнем правом кресле. Мне издали даже показалось, что он вроде как пребывает в бессознательном состоянии. Вообще-то, честно говоря, я не сразу разглядел Баркова, а первым делом заметил маленького утконоса, свисающего мордой вниз с потолка. Чучело! Утконос покачивался в струях воздуха из кондиционера и блестел глазами. Как, интересно, Груша тут собирается осуществлять навигацию? Ведь сушеная полувыдра чуть не половину экрана перекрывает…

Я ткнул утконоса пальцем в нос. Он оказался на удивление упругим.

— Твой, что ли? — спросил Баркова.

— Не, Лины.

Оказывается, сокращенное от Аполлинарии — Лина. Интересно, а мне ее так можно называть? Нет, мне, наверное, нельзя…

— И зачем тут сушеный недозверь нужен? — задал я вполне логичный вопрос.

— Не знаю, — осторожно сказал Барков. — Может, для того, чтобы сглаз отваживать?

— Что отваживать? — не понял я.

— Сглаз.

— Что такое «сглаз»? — снова не понял я.

— Сглаз — это когда к тебе неудачи привязываются, — пояснил Барков. — Видимо, Лина увлекается мистикой. А может, и нет.

— Чем?

— Мистикой. Если хочешь, я расскажу…

Рассказать Барков не успел — в рубку протиснулась обладательница мумифицированного яйцекладущего млекопитающего. Интересно, что у них на «Блэйке» произошло, если Барков знает про какие-то там сглазы? Я вот не знаю. Надо будет как-нибудь расспросить его поподробнее.

Груша с трудом уместилась в центральном кресле и приняла шкиперский вид. Наверное, сейчас толканет какую-нибудь затертую космическую присказку, типа «спокойной плазмы», или «семь футов под килем», или даже «порвем пространство на британский флаг»…

И Груша меня не подвела.

— Ну что, покойнички, полетели? — спросила она и, не дожидаясь ответа, активизировала автопилот.

Здорово! «Ну что, покойнички, полетели?» Если верить легенде, именно так сказал легкомысленный капитан «Королевы Мэри», после чего круизер исчез где-то в районе Синей Колыбели. Вместе с двумя тысячами пассажиров.

Завыли насосы, со всех сторон в рубку потекла густая розовая субстанция.

— Что это?! — дернулся Барков.

— Ничего страшного, — успокоила Груша, — просто амортизационная жидкость. Неудобства временные, только на период первичного ускорения. Вы быстро привыкнете.

Груша премило поморгала, достала баллончик и вбрызнула в глаза жидкие линзы.

— Дай мне… — потянулся было и я, но Груша баллончик спрятала.

— Она прибывает, — сообщил сбоку Барков.

Розовые сопли действительно прибывали с угрожающей скоростью. Они были холодные, неприятные и добрались мне уже до подбородка.

— Корыто… — ругнулся я. — Чтоб это корыто провалилось…

Я захлебнулся.

С подобными устройствами я дела еще не имел, однако знал, что тут главное не дергаться и не задерживать дыхание, а то очень неприятно утонешь. А надо утонуть приятно. Поэтому я смело вздохнул и задышал — амортизационные сопли были насыщены кислородом, в них можно было не то что дышать, в них можно даже жить. По вкусу они напоминали клюквенный кисель, и питательность примерно такая же.

Справа от меня уверенно работала с сенсорным пультом Груша, а еще правее извивался Барков — пытался задержать дыхание. Но пытался недолго — Груша не глядя стукнула его кулаком в грудь, и Барков вздохнул.

Сопли заполнили всю рубку, нос корабля стал задираться, нацеливаясь в небо. Скоро он задрался окончательно, пошел обратный отсчет. Когда приятный механический голос произнес «зеро», «Чучундра»… пардон, «Валендра» рванула вверх.

Мы пропороли атмосферу, пропороли все орбиты и прыгнули к Луне. Причем почти в нее воткнулись — автопилот переложил курс буквально секунды за две, «Чучундра» пронеслась над пятнистыми кратерными просторами. Наконец мы вышли в космос.

Двигатели умолкли, под ногами чавкнуло, и сопли стали убывать.

Идем на Европу.

Глава 3

Поцелуй кувалды

Это так только красиво называется — гляциология.

Вроде как название благородное и что-то за ним такое есть, вроде как наука. На самом деле гляциология оказалась удивительно муторным и чрезвычайно скучным занятием.

На следующий день после прибытия, не дав ни вздохнуть, ни оглядеться, нас отправили на работу. Провели к лифтам и опустили в тусклые ледяные глубины Европы. Ни самой Европы, ни Юпитера мы не увидели. Зато увидели скучный стандартный холл, заставленный пластиковыми боксами, со множеством дверей и небольшим количеством людей, деловито снующих туда-сюда.

Один из людей, здоровенный широкоплечий бородатый мужик, подошел к нам.

— Карасюк — руководитель станции «Пири», — представила нам великана Груша.

— Здравствуй, Полечка, — улыбнулся Карасюк. — Это твои человеки?

— Это мои землеройки, — подтвердила гадкая Полечка.

Карасюк протянул ей руку и пожал. Потом и нам тоже пожал. Подковы бы ему гнуть, а не руки жать.

— Ты тут, Полечка, сама, пожалуй, разбирайся, — сказал Карасюк. — У меня дел много, орбита гуляет. Выбирайте любые каюты, берите любое оборудование на складе, а меня не отвлекайте. Договорились?

— Договорились, Карасюк.

— На сколько прилетели?

— Ненадолго. Так, на пару месяцев.

Вот уж что мне совсем не понравилось. Провести два месяца в ледяном санатории не входило в мои планы. Но виду я не подал. Там посмотрим.

— Это и есть Европа? — недоуменно спросил Барков, оглядываясь по сторонам.

— Европа там, — начальник гляциологов Карасюк указал пальцем в потолок. — А тут у нас не Европа, у нас тут…

И он сказал слово, которое употреблять в обществе не дозволено. Произнеся его, Карасюк от души расхохотался. И Груша рассмеялась. И я вдруг представил, как Груша с Карасюком сидят где-нибудь в буфете оперного театра и смачно и с удовольствием употребляют это и другие не очень приличные слова. Не знаю, с чего вдруг у меня возникло такое видение.

— Да, ребята, Европа и есть, — уже по-нормальному объяснил Карасюк. — Гляциологическая станция. От нас до поверхности почти полкилометра, и еще километр до океана. — Здоровяк указал пальцем в пол. — До океана мы еще не дошли, но через три года дойдем. И тогда… — Карасюк мечтательно закатил глаза.

А я никакого энтузиазма по поводу океана Европы не испытывал. Ну, добурятся они до океана, отыщут там каких-нибудь своих инфузорий. Назовут их своими именами, напишут книжки и будут думать, что осчастливили человечество.

В моем воображении возникла омерзительного вида микроскопическая сороконожка с большими глупыми глазами и толстым пузом. Сороконожка барахталась в реликтовом бульоне, пожирала других таких же сороконожек и носила громкое и гордое имя «Apollinarius Imbecillus».

И дальше что? Дальше скукота, хоть в лед живьем зарывайся.

— А пока мы пробиваем горизонтальные штреки, — вернул меня в макромир Карасюк. — Ладно, Полечка, мне пора.

Начальник станции с удовольствием пожал нам руки еще разок, после чего куда-то убежал.

— Пойдем каюты себе поищем? — робко предложил я.

— Пойдем поработаем, — скрежетнула Груша. — В раздевалку! Насекомые…

Мы переоделись в универсальные комбинезоны, подогнанные по нашему размеру железными прищепками, спустились еще на несколько этажей и оказались в довольно широкой ледяной пещере. С потолка ее свешивались старомодные жестяные светильники с ультрасовременными вечными лампами, а под ногами тянулись рельсы. Настоящие рельсы, прямо как в ретропарке! На рельсах стояла колесная повозка с ручным приводом. Похожая на железную телегу.

— А почему нет мотора? — спросил Барков.

— В штреках нет никаких моторов, — ответила Груша. — Никаких моторов, никакого электричества. Чтобы не погубить здешние хрупкие микроорганизмы.

— А это что? — Я кивнул на телегу.

— Это называется «коза», — пояснила Груша. — Садитесь на нее, беритесь за ручку и вперед до конца. Потом обратно. Ну, вперед, быстро!

«Вперед до конца» оказалось почти три километра. И везли мы с Барковым отнюдь не балерину.

Наконец рельсы кончились, и мы остановились. Вдоль стен располагались боксы с оборудованием, нары, столы, стулья, ящики с какими-то первобытными инструментами.

— Повторяю: здесь нельзя использовать никаких механических устройств, — пояснила Груша. — Настоящий гляциолог работает прежде всего руками. И еще кое-чем.

Груша выразительно постучала себя по голове и вручила нам орудия труда.

Мне досталась довольно толстая железная палка, чуть сплющенная на одном конце и четырехгранно заостренная на другом. Палка походила на копье. Не берусь утверждать точно, но, мне кажется, звалась она ломом. Слово «лом» происходило от глагола «ломать». Впрочем, могло быть и наоборот — глагол «ломать» мог происходить от названия инструмента. Ломом надо было ломать. Или ломить. Короче, крушить и разваливать. Лом очень шел Груше, а мне лом совершенно не понравился.

Баркову повезло, ему достался более интеллектуальный инструмент — бур. Такая штука с длинной поперечной ручкой, на которую надо было налегать всем телом.

Название и назначение бура я знал неплохо, поскольку в начальных классах мы изучали подобные устройства на уроках физики. Архимед и другие древние греки обожали что-то бурить. Барков на Архимеда походил не очень сильно, но, видимо, в ближайшее время бурить ему придется немало.

— Объясняю задачу. Вы идете вон к той стене… — заговорила Груша и указала на ледяную стену в конце туннеля. — Ты, Петя, буришь три пробы и складываешь их вон в тот ящик. После чего ты, — Груша больно ткнула пальцем мне в грудь, — берешь лом и скалываешь несколько метров льда. После чего опять бурите. Все просто. Если ты не сможешь работать ломом, то вон там лежат кирки, ими тоже можно рубить. Все понятно?

— Почти, — сказал я. — Непонятно, что в данном раскладе делаешь ты?

— Я — научный работник, — высокомерно заявила Груша. — Я анализирую.

— Я тоже прекрасный анализатор… — попытался было дернуться я, но Груша пресекла мою инициативу:

— Берешь лом — и лупишь им в стену! Вперед!

Я взял лом.

И весь день я проклинал все. Себя. Европу. Современную гляциологию. Научных работников. Но больше всего я проклинал Майю Ивановну Гучковскую, отправившую меня перевоспитываться в ледяные копи.

На третий день работы я, к собственному своему отвращению, приобрел определенную сноровку в работе с ломом — мог с первого удара отколоть от стены изрядный пласт. Но от обретения той сноровки у меня просто отваливались руки и ныли от напряжения колени. И душа протестовала.

Барков чувствовал себя не лучше. От бура у него на плечах и груди образовался прямоугольный синяк, и Петр со своим синяком отправился в медпункт. А там ему прописали… всего лишь свинцовую примочку.

Только Груше было хорошо. Она смотрела в микроскоп, искала бактерии и мечтала о подледной жизни.

Так прошло пять дней. Самых худших пять дней в моей жизни. Так я тогда думал. Если бы я знал, что совсем скоро начнется такое… Если бы я знал, я бы вцепился в тот лом, вцепился бы в те ледяные стены, и даже могучий Карасюк не выковырял бы меня на поверхность. Но кто может предвидеть будущее…

В субботу Груша сказала:

— Завтра у вас ответственный день.

— Какой-какой день? — насторожился я. А про себя так и представил: день повышенной выработки… день сиреневой отбивной котлеты… день термодинамики…

— Вам следует хорошенько выспаться, — продолжала Груша. — Завтра вас будут принимать в гляциологи.

— Зачем?

— Затем. Так велит обычай. Не волнуйтесь, больно не будет. Почти.

И улыбнулась улыбкой, ничего хорошего не предвещающей. Я даже икнул.

Вечером ко мне заглянул Барков. Он был тоже не в настроении. Уселся на мою койку и сразу спросил:

— Как ты думаешь, что все это значит?

— Что?

— Ну, как будет выглядеть прием в гляциологи?

Я немножко подумал и ответил:

— Ничего страшного. Сначала мы будем пить кровь…

— Какую кровь?

— Какую-какую… Консервированную. Таков старый обычай гляциологов. Груша проберется в санчасть, залезет в холодильник и достанет там замороженную кровь. И мы будем ее грызть.

— Ты же говорил, что пить, — напомнил Барков.

— Мы же гляциологи! Мы ее грызть будем. А когда сгрызем кровь, будем нырять в прорубь.

— Во что?

— В прорубь. Тут в одном из туннелей прорубь, но не в океан, а в водяной пузырь во льду. В него и надо будет нырнуть.

Барков помрачнел. Ему явно не хотелось нырять в пузырь.

— Ну а после уже все просто, ерунда настоящая. Надо отрезать себе мизинец — и все.

Я показал Баркову мизинец.

Тут, конечно, Барков уже все понял.

— Иронизируешь, — сказал он.

— Иронизирую, — согласился я.

Но я почти угадал. Крови, конечно, не было. Ни мороженой, ни какой другой вообще. И палец отрезать не пришлось. А вот кувалда неприятно дымилась холодом.

Карасюк был могучим человеком и настоящим гляциологом. Он обладал целым букетом невиданных качеств, чудных привычек и странных достоинств. Такого человека я вообще раньше не встречал.

Во-первых, Карасюк курил. В своей жизни я пока не видел людей, которые бы курили. В наши дни даже трубки уже не курят, а Карасюк курил самодельные папиросы.

Во-вторых, он обожал гиревой спорт. Кто в наши дни увлекается гиревым спортом? Никто. А Карасюк увлекался. Каждый день он с утра жонглировал гирями. Причем с таким усердием, что тряслась вся Европа, а с полюсов срывались айсберги и падали на Юпитер.

Кроме того, Карасюк пел под гитарный аккомпанемент песни собственного сочинения. Честно говоря, дрянные. В каждой песне обязательно имелись костер, горы, романтика героических будней, ну и так далее. Мелодии были тоже однообразно утомительны. Мне не нравились. И Баркову тоже не нравились. А вот Груше нравились.

Еще Карасюк разговаривал слишком громким голосом. Так же громко смеялся и обожал похлопывать всех по плечу.

Видимо, данные качества были взращены в Карасюке удаленностью от Земли и особенностями профессии. Кстати, остальные гляциологи от своего предводителя не отставали. Тоже курили, подбрасывали гири, играли на гитарах и носили свитера грубой вязки.

Я глядел на них и думал, что мне в жизни очень повезло — я не стал гляциологом, а стал лодырем.

Кстати, Барков (без моего участия и согласия) заглянул в личное дело руководителя станции и сообщил, что, оказывается, Карасюк является не только старожилом Европы и старейшим мерзлотником Земли, но уже шесть лет вообще не покидал спутник Юпитера. Он живет тут, работает тут, женился тут. И даже дети его — Варя и Кирилл — тоже живут на Европе, правда, на Землю вылетают регулярно. Когда ему указывают, что не стоит злоупотреблять даже ближним космосом, Карасюк отвечает, что для него Европа — дом родной и лучшее место во Вселенной.

А теперь этот двухметровый патриот Европы стоял перед нами, курил свою страшную папиросину и раскачивал дымящуюся намороженную кувалду.

Процедура посвящения в гляциологи выглядела следующим образом: сначала мы должны были выпить антифриза, затем поцеловать кувалду, после чего выкурить длинную папиросу.

Я всеми силами пытался от посвящения отделаться. Мне вообще не хотелось быть гляциологом, это противоречило моим принципам. Но Груша недвусмысленно намекнула, что тот, кто не пройдет процедуру посвящения, будет лично ею связан и оставлен в каюте. В результате чего уклонист пропустит рейс на Землю. И придется ему торчать на Европе еще месяц. Так что с посвящением мы с Барковым вынуждены были смириться.

Антифриз мы выпили. Не скажу, чтобы он отличался высокими вкусовыми качествами, но все же проглотить жидкость пришлось — под одобрительные возгласы окружавших нас старых глетчерных волков. Химической бомбой антифриз опустился в желудок. Барков громко икнул.

— А ребята настоящие гляциологи, — сказал кто-то сбоку.

Все засмеялись.

— Теперь кувалда, — мрачно сказала Груша.

— Может, без кувалды обойдемся? — спросил кто-то. — Кувалда — для опытных, а ребята еще не очень…

— С кувалдой, — безапелляционно отрезала Груша. — Только с кувалдой!

— Ну, с кувалдой так с кувалдой, — вздохнул Карасюк.

Он снял ее со своего плеча и привесил к потолочной лампе за длинную веревку, привязанную к ручке. После чего легким движением плеча толкнул молот.

Орудие принялось раскачиваться с угрожающе широкой амплитудой.

— Как ее целовать-то? — испуганно спросил Барков. — Она же…

— Придется поцеловать, — сощурилась Груша. — Давай, Тимоня, ты первый.

— Почему я?

— Потому, — кровожадно улыбнулась Груша. — Тебе выпала честь.

И она подтолкнула меня в спину. Я сделал шаг к кувалде.

Честно говоря, мне совершенно не хотелось вступать с кувалдой в какие-либо отношения, тем более в такие лирические. Однако, судя по всему, выбора особого не было.

— Проторчишь тут все лето! — прошипела сзади Груша.

Я на самое максимальное расстояние выставил перед собой губы. Ну, чтобы было не очень больно. Кувалда вошла в контакт.

Почувствовал, как треснул и раскололся передний зуб. В общем-то, мелочь, зуб я восстановлю. Гораздо неприятнее было то, что я прилип к намороженному металлу, прицепился, как заглотивший мормышку окунь, повис, как сопли на морозе.

Груша очень смеялась. Барков пытался мне помочь, но Груша зыркнула на него тяжелым взглядом, и Барков отступился.

Кувалда, точно маятник, выписывала в воздухе дуги, и я болтался за ней. Вцепившись еще и руками — чтобы она не оторвала мне по случаю губы.

Выручил меня Карасюк. Он остановил своей могучей рукой молот, затем щелкнул пальцами, и кто-то сунул ему в руку чашку горячего какао. Карасюк вылил его на кувалду, и я отлип, свалившись на пол, как опавший лист сакуры.

— Теперь Петруха, — сказал Карасюк.

Карасюк запустил свою машину смерти, и Барков приступил к процедуре.

С ним кувалда обошлась милостивее. Он не прилип к ней. Она как-то легко чмокнула его и отскочила в сторону. То ли Барков был более искушен в подобных вопросах, то ли ему просто повезло. Одним словом, он не пострадал.

Груша захлопала в ладоши. Я поглядел в ее сторону. Она стояла у стены. К моему удивлению, Груша тоже курила. Такую же самодельную папиросу. С явным удовольствием причем курила.

— Поздравляю! — громко сказал Карасюк. — Теперь следующий этап.

Карасюк щелкнул языком. Груша шагнула к нам, поглядела оценивающе и сунула в зубы по длиннющей толстой папиросе, свернутой из оберточной бумаги.

— Мох с Европы, — прокомментировала она. — Карасюк его сам выращивает. Настоящий мерзлотный табак. Курите, засранцы!

Я не понял, кем она нас обозвала. Видимо, последнее слово тоже было из словаря настоящих гляциологов. Груша состроила угрюмое выражение лица, а Карасюк распалил плазменную горелку.

Мы с Барковым подожгли папиросы, затянулись. У меня перехватило дыхание, а глаза чуть не выскочили. Легкие свернулись и долго не могли развернуться, пока Карасюк не подошел ко мне и не влупил по спине своей мощной ладонью. Тогда я выдохнул горячую дымную струю. У Баркова сразу выдохнуть не получилось, и Карасюку пришлось стукнуть его два раза.

— Теперь легче будет, — успокоила Груша.

На самом деле, вторая затяжка уже не вызвала таких спазмов, как первая. Гляциологи смотрели на нас с одобрением. Видимо, курение папирос входило в стандартную программу гляциологического бытия. Или скрашивало его, то самое бытие.

— До конца должны докурить, пеструшки! — распоряжалась Груша. — До конца!

Пришлось докуривать гадость. Не скажу, что было приятно. Вообще, посвящение в мерзлотники оказалось бессмысленной и бесполезной процедурой. Физические муки, впрочем, как оказалось, подошли к концу. Зато начались муки душевные.

— Теперь гимн, — заявил Карасюк и выхватил из-за спины неожиданную гитару.

И все запели.

Сам гимн я не очень запомнил — очень тошнило и кружилась голова. Но самое интересное — я тоже что-то пел. Передо мной медленно вращалось крупное лицо Груши, а в голове вертелись простые, но берущие за душу, мужественные слова: «Крепись, гляциолог, держись, гляциолог…»

Мы проорали гимн два раза, после чего Груша смилостивилась и отпустила нас.

Барков, пошатываясь, отправился к себе, а я задержался зачем-то на полпути. Наверное, мне захотелось какао, спасительного напитка, точно не помню. Я отправился обратно и едва не наткнулся на Грушу и Карасюка. Они стояли в коридоре и громко разговаривали. Так громко, что даже издали я все услышал. Совершенно случайно. Абсолютно и совершенно случайно получилось!

Сначала они рассуждали о дальних перспективах их деятельности — обсуждали, как будет хорошо, когда они добурятся до океана и найдут жизнь. Ну а потом перешли к перспективам краткосрочным. Про нас с Барковым они не говорили, однако по некоторым признакам у меня сложилось впечатление, что Груша собирается проторчать на Европе долго. До самой осени. И, само собой, ей понадобятся помощники. Чтобы работать ломом и буром.

Мне очень скучно стало. Очень. Я даже про какао забыл. Побрел понуро в свою конуру, кинулся в койку.

Однако после антифриза не спалось. Внутри все горело и пучилось. И после кувалды мне не спалось — язык вылезал изо рта, и все время хотелось его выплюнуть. К тому же язык болел. Да и папироса на меня не очень хорошо подействовала — голова кружилась и кружилась. И еще мысли были мрачные. Не выходил у меня из головы энтузиазм Груши, которая собиралась проторчать здесь еще месяц. Не нашла, видите ли, своих бактерий! Она не нашла бактерий, а мне в их ледовых рудниках загибаться? Нет, такая перспектива мне совсем не улыбается, у меня впереди законные каникулы. И мне их хочется провести в каком-нибудь более теплом месте. И вообще, я уже перевоспитался трудом, теперь я профессиональный гляциолог, осталось только татуировку сделать.

Интересно, у Груши есть татуировка?

Я крутился в койке, маялся и маялся. Ничто не помогало. Тогда я включил проекцию дождя на ночном балтийском пляже. Однако даже дождь не помогал, а скорее наоборот — каждая капля била по голове, как дурацкая кувалда. И я решил прогуляться. Так, побродить по ночным «кишкам» станции.

Выглянул в коридор. И тут же увидел Баркова.

Барков стоял у стены и смотрел на часы на стене. Часы светились загадочным синим светом. Я даже подумал, что Барков впал в каталепсию, но он потряс головой и направился в сторону Центра управления комплексом «Пири».

Я за ним.

Честно говоря, сначала я подумал, что Барков лунатик. Что процедура посвящения на него не очень хорошо подействовала, вот он и загулял. Но очень скоро я понял, что лунатизмом тут и не пахнет. Потому что Барков останавливался возле каждых встречных часов, глядел на них и явно что-то прикидывал.

Я следовал за ним на расстоянии и прятался за углами. Впрочем, Барков был погружен в думы и меня не замечал совсем. Судя по всему, направлялся он именно к Центру управления.

Точно, к Центру. Барков остановился перед входом и снова поглядел на часы над дверями. Опаздывает куда, что ли?

Барков кивнул сам себе и прислонился к стене, будто плохо ему стало.

А потом случилась чрезвычайно странная вещь. Барков сунул руку в карман и достал маленькую красную коробочку. Встряхнул ее, сдвинул крышку и выудил двумя пальцами такую же красную капсулу.

Я наблюдал.

Барков зажал капсулу зубами, раздавил и проглотил.

Он что, больной? Зачем ему какие-то таблетки…

А Барков вдруг исчез!

Я чуть не ойкнул вслух. Никогда не слыхал про подобные штуки. Какой-то модификатор оптической плотности, наверное, что-то из арсенала черных егерей…

Я не знал, что делать, смотрел просто.

Центр управления был пуст — через прозрачные двери было видно. Автоматика у нас работает без сбоев, поэтому никто никогда по ночам не дежурит. Но вход закрыт. Так, старинный порядок безопасности, защита от дураков.

Зачем Барков растворился? Пройти внутрь хотел? Но зачем?

Кресло за ближайшим пультом крутанулось, кто-то его толкнул…

От удивления я, наверное, позеленел.

Ай да пилюля! Ай да черные егеря! Она модифицирует не только оптическую плотность, но еще и все остальные показатели модифицирует! Автоматика дверей реагирует на теплоту тела, на сердцебиение, даже на вес, а Барков не просто исчез из виду, он еще из остального мира исчез. И прошел сквозь стену.

Шевельнулись еще несколько кресел, Барков явно пробирался к главному терминалу. Центр управления на «Пири» небольшой, архитектуры стандартной, как везде. Круглый потолок из прозрачного пластика — на самом деле экран, как в планетарии, а вокруг галерея. На нее я и поспешил, главный терминал просматривается только оттуда.

Барков сидел за центральным пультом. Самого его было не видно, но монитор, который надевали на голову, сказочным образом висел в воздухе.

Зачем ему это нужно? Если интересно, можно ведь днем прийти, никто слова не скажет…

Может, он хочет устроить столкновение кораблей? Для чего? Да и невозможно… Что же тогда его в компьютере интересует?

А вдруг Барков антропофоб? Вдруг он ненавидит людей и планирует поднять восстание роботов?

Только какие на Европе роботы… Хотя роботы могут быть не на Европе, а на одном из кораблей. Барков их активизирует, они вырвутся на свободу и… И ничего не произойдет. Восстание роботов поднять нельзя. Я едва не рассмеялся собственной глупости. Вот ведь чушь лезет в голову.

Больше никаких идей относительно странной барковской деятельности у меня не было.

Монитор висел в воздухе минут десять, затем вернулся на пульт. Видимо, Барков узнал все, что ему было нужно. И направился к выходу, что было видно по крутящимся креслам.

Тайна! Первый раз в жизни я столкнулся с Тайной. В голове тут же пронеслись картинки: многочисленные секретные коридоры, загадочные шифры, плащи, кинжалы и другая фантастическая беллетристика. Мне стало жутко интересно. Просто жутчайше. Так интересно, что у меня даже в носу защекотало! Барков что-то задумал. Тайное. Возможно…

И тут я понял. Барков тоже хочет отсюда удрать. Куда подальше.

А Барков хочет удрать на Землю, он смотрел расписание стартов. Или на дальние рубежи. Хочет потихоньку пробраться на борт и так же потихоньку слинять. Скажем, на Зарю. С Европы ведь стартуют грузовики на Зарю, тут наверху есть грузовой порт, кажется…

Хм, с такими пилюлями Баркову на любой грузовик пробраться ничего не стоит.

Я выждал минут пять и спустился вниз. Дверь в Центр управления была открыта — автоматика сбоила, видимо, проход через стену на нее не очень хорошо повлиял.

А почему тогда Барков мне не сказал про то, что собирается сбежать?

Ну да, понятно… Мы же с ним не друзья, не приятели, так… недавно знакомы. А все ребята с «Блэйка» подозрительные и недоверчивые…

Хочет удрать с Европы?

Я тоже.

Хоть куда, главное — подальше отсюда. Подальше от Груши. Пусть сама ломом машет, она девушка здоровая.

Глава 4

Отрыв

Воскресенье было у нас рабочим днем. А сегодня даже хуже. Груша погнала нас в свои пещеры раньше на целый час, мотивировав тем, что надо интенсифицировать поиски. Мы ищем-ищем, а найти ничего не можем, не даются бактерии в руки, хоть тресни.

Ее заявление не улучшило мне настроения. Косвенно оно подтверждало услышанное мною вчера — коварная Груша планирует запереть нас тут надолго.

Весь день мы махали тяжелым железом в ледяных гротах, к вечеру мне хотелось упасть и уснуть, но Груша была полна сил. И потащила нас в кают-компанию, где два часа мы пели хором под гитару гляциологические песни, пили густой кофе и занимались армрестлингом. Я чуть не помер от всего этого. И от скуки.

Вернулся к себе в каюту уже в девять часов по времени комплекса «Пири», уселся на койку и едва не уснул, даже несмотря на кофе.

Но спать было нельзя, надо было караулить. Поэтому я хорошенько натер себе уши и приготовился к ожиданию.

Ожидание получилось долгим, шаги по коридору прошлепали лишь через четыре часа — Барков дожидался, пока все уснут. Я осторожно выглянул в коридор.

Ну конечно же! Точно он, Барков. С рюкзаком, в комбинезоне, на поясном ремне болтается стеклянный пузырь шлема. Шагал Петр в направлении лифтов. Я оказался прав.

У меня никакого рюкзака не было, и я отправился за Барковым налегке. Как на Европу.

Только забежал в свою каюту за шлемом. Шлем долго не пристегивался к комбинезону, не попадал в пазы, но в конце концов я справился.

И тоже поспешил к лифтам, мысленно радуясь: прощай, Европа!

Поднялся на лифте. Вестибюль блока «Поверхность» был пуст. Шумели кондиционеры, ветерок гонял скомканные бумажки, Баркова не было видно — видимо, уже ушел к шлюзам. Он опережал меня, по моим прикидкам, уже где-то на полкилометра, однако я не спешил — вряд ли Барков все спланировал впритык, наверняка запасец имеется. К тому же от шлюза до транзитного порта далеко, и я надеялся Баркова догнать до того, как он успеет забраться в трюм какого-нибудь грузовика.

Так и случилось.

Я вышел на поверхность. Юпитер занимал почти все пространство, был почти везде, куда бы я ни смотрел. Он был огромным, розово-желтым и пялился на меня своим знаменитым глазом Большого Пятна. Я машинально сжался, мне показалось, что сейчас мы рухнем в слоистый розовый студень. Так всем кажется, кто оказывается на Европе впервые. Некоторые потом даже во сне просыпаются от страха — им кажется, что они падают на самую большую планету.

Справа было залитое красноватым цветом ровное поле. И там квадратами чернели большие автоматические грузовые корабли.

Транзитный порт. Сюда корабли приходят с Земли, тестируются, перегружаются, затем отправляются на дальние рубежи. И наоборот.

Здесь перевалочный пункт.

По розовой ледяной глади бодро шагала небольшая фигурка. Она одолела уже половину расстояния между шлюзом и первыми кораблями, минут за десять одолеет и вторую. Я задвинулся в тень шлюзового козырька — ни к чему, чтобы Барков меня углядел.

Он управился за восемь. Через восемь минут, когда Барков исчез за крайним грузовым кораблем, я выскочил из-под козырька. Мне тянуть время было незачем, и я побежал. Между шлюзом и грузовиками было около километра, я пробежал это расстояние за четыре минуты. И сразу увидел Баркова. Он бродил мимо гигантских прямоугольников грузовиков, всматривался в бортовые номера. Видимо, искал нужный. Я решил держаться поодаль. Барков, кажется, не подозревал, что за ним идет слежка, бродил открыто.

Транзитный порт работал в автоматическом режиме. Туда-сюда сновали роботы-погрузчики, летали платформы с разным жизненно важным в дальнем космосе барахлом, мигали какие-то лампы. Вся техника совершенно не обращала внимания на меня и на Баркова.

Барков не торопился и действовал планомерно. Он прошел мимо одного ряда кораблей, затем мимо второго и третьего, но ничего для себя подходящего не обнаружил.

Я оглянулся в сторону базы. Сейчас, конечно, ночь, все приличные люди спят, и никому даже и в голову не взбредет, что кто-то решил заняться прогулками при свете луны. Точнее — при свете Юпитера. Никому не взбредет, кроме Груши. Ей-то может. К тому же она отличается зверской подозрительностью. Возможно, уже сейчас ее больной мозг подает сигналы: «Сбежали, сбежали, сбежали…» А Барков медлил.

Хотя нет, он уже не медлил. Уверенной походкой Барков направлялся сейчас к кораблю, который стоял чуть в стороне от других.

Корабль был совсем обычный с виду, как десятки его приятелей вокруг. Этакий квадратный торт на четырех квадратных ножках. Но Барков двигал именно к нему. Я спрятался за пузатой пластиковой бочкой и стал наблюдать.

Откуда-то, я не заметил откуда, появилась погрузочная платформа с большим черным контейнером. Барков оказался на ее пути, платформа замигала возмущенными огоньками, и Барков уступил ей дорогу. Платформа подъехала под погрузочный терминал корабля, из днища выставилась рамка, платформа задвинула на нее контейнер, и через минуту он с обязательным миганием исчез в брюхе корабля. Барков продолжал стоять чуть в сторонке.

Я знал, что обычный, негрузовой шлюз находится на корабле рядом с грузовым. Но Барков к нему не спешил. Он стоял. Наклонил голову к земле. Ко льду то есть. Ритмично притоптывал ногой. Притоптывал-притоптывал — и исчез. Я уже не удивился. Понятно. Ни один грузовой корабль не пропустит на борт человека. А вот если с пилюлькой…

Погрузочная рамка появилась снова.

Барков легко запрыгнул на нее, выдернул из боковой фермы маленькую техническую лесенку и вскарабкался по ней в грузовой люк. То есть я представил, как он все это сделал — Баркова видно не было, лесенка выдвинулась сама, и следы на инее образовались тоже самостоятельно.

А Барков исчез.

Я выставился из-за бочки, огляделся. Рамка была еще открыта. Вполне может быть, что рамка пропустит и меня. Вчера ведь двери в Центр управления почему-то передо мной открылись, значит, барковские пилюли как-то взламывали автоматику…

Расстояние в двести метров я преодолел со скоростью Бориса Чже, лучшего спринтера всех времен и народов. Терминал еще не успел закрыться, я подпрыгнул и заскочил на рамку. Лесенка была откинута, я ступил на нее, намереваясь уже вознестись в корабельные внутренности, но тут кто-то схватил меня за ногу.

Наверное, назойливый робот, подумал я. Ну сейчас я этому назойливому роботу сапогом засвечу в его железную физиономию…

— Ты куда собрался, Тимоня? — проворковал в моем шлеме сладенький голосок.

На три секунды я утратил сознание. А когда я вновь его обрел, то обнаружил себя сидящим на льду. Надо мной возвышалась она.

Груша!

Груша!!

Груша!!!

В комбинезоне с прищепками.

— Что ты тут делаешь? — спросила она с пристрастием.

Я промолчал.

Груша схватила меня за шиворот и рывком подняла на ноги.

— Я подозревала, что ты удрать собираешься! — Груша пролаяла так громко, что мне показалось, будто я услышал ее не только по интеркому шлема, но и через разделяющий нас вакуум. — Тимоня, что ты здесь делаешь?

— Я тут только посмотреть хотел… — попытался оправдаться я.

— А чего посмотреть? На железо тут смотреть? Или ты что-то замышлял? А ну-ка, признавайся…

Груша замолчала, а потом расхохоталась совершенно бесшабашным образом.

— Я поняла! — выкрикнула она сквозь смех. — Ты решил удрать, Тимоня. Но только такой идиот, как ты, мог решить, что можно удрать на грузовом корабле. Ты разве не знаешь — на грузовиках ведь действует протокол безопасности, ни один человек не может без специального разрешения пройти на грузовик. Ну ты и дурак, Тимоня!

— Сама ты дура! А еще инженер… Мы сидим под погрузочной рамкой, тебе это ничего не говорит? Да ты бы и на пять метров к кораблю не подошла, не то что к погрузочной рамке! Автоматика не работает!

— Как такое может быть? — растерялась Груша. — Я что-то не понимаю…

И тут же по периметру терминала побежали зеленые огоньки, что означало одно — старт.

— Что это? — Груша огляделась.

На самой рамке тоже замигали огни, в шлеме прозвучал приятный равнодушный женский голос:

— Внимание! Автоматический лихтер LC 274 начинает процедуру старта. Соблюдается протокол «Омега». Во избежание инцидентов предлагается всем отойти минимум на пять метров от лихтера. Внимание! Автоматический лихтер LC 274 начинает процедуру старта. Соблюдается протокол «Омега»…

— Что это? — повторила Груша.

— Что, что… Старт, дура! — сказал я.

Я резко распрямился и боднул Грушу в подбородок. Моя мучительница упала.

Грузовая рамка начала втягиваться.

— Сама целуйся со своей кувалдой! — крикнул я на прощание и запрыгнул на рамку.

Груша зашевелилась. Удивительно крепкая она, Груша. Другой бы еще валялся после такого удара, а она уже поднимается.

— Привет гляциологам! — добавил я.

Груша встала, помотала головой, как боксер после нокаута. Я на всякий случай отодвинулся вглубь. А то ведь у нее хватит ума меня за ногу цапнуть. Зубами.

И вдруг Аполлинария Грушневицкая подпрыгнула, уцепилась за рамку. Я попытался ее столкнуть — не получилось.

Корабль плавно пошел вверх.

— Спрыгивай, дура! — крикнул я. Но Груша была упорна. Она подтянулась и влезла уже наполовину.

— Прыгай же!

Груша выбросила вперед левую руку, ухватилась за техническую лесенку.

Рамка втягивалась. Еще минута, максимум полторы. И все.

Груша это поняла и все-таки попыталась спрыгнуть. Но тут прищепка с правого рукава застряла между ступеньками лесенки, комбинезон распустился, и Груша повисла на рукаве. Я попытался сдернуть рукав, но комбинезон зацепился крепко.

Рамка продолжала закрываться, автоматика грузового люка не работала. Сейчас терминал закроется окончательно, и Груше отрежет руки. Груша полетит вниз. Мы поднялись уже почти на триста метров, а Груша полетит вниз. Но не расшибется. Потому что она замерзнет по пути — комбинезон разгерметизируется. Вокруг ведь вакуум, и прежде чем долететь до поверхности Европы, Груша превратится в лед. Но еще раньше ее легкие взорвутся от вакуума. На лед Европы упадет другой лед, лед из Груши. Упадет и разлетится маленькими красными кусочками…

Это все я очень быстро подумал, представил.

Груша уставилась на меня выразительным взглядом. Попросить о помощи ей не позволяла ее гипертрофированная гордость, но зыркнула она пронзительно.

Я дернул Грушу вверх. Нет, комбинезон зацепился крепко.

Я потянул изо всех сил.

— У-р-ру! — промычала Груша.

Меня вдруг оттолкнули в сторону. Пустота меня оттолкнула.

Барков. Это был Барков. Невидимый. Он ругался. Какими-то незнакомыми, но явно страшными словами.

— Какого черта вы здесь? — рявкнул он уже понятно.

— Кто это? — завизжала Груша.

Невидимый нож срубил лесенку, пустота обхватила Грушу за голову и втащила ее на рамку. Секунд всего за пятнадцать до того, как терминал закрылся окончательно.

Груша стонала. Как бегемот в высохшем болоте. Непонятно, от чего. Наверное, от общей нервной перегрузки.

— Что вы тут делаете? — завопила пустота.

Из пустоты вывалился шлем.

— Я лежу, она стонет, — кратко ответил я.

— Так… — Груша перестала стонать, села на палубе, тоже свернула шлем и официальным голосом заявила: — А ну-ка, немедленно появись!

— Не могу сейчас, — ответила пустота. — Минуты через три.

— Минуты через три я вас раздавлю! — Груша поднялась на ноги. — И видимого, и невидимого! Разверните корабль!

— А я спрашиваю, — продолжал злиться невидимый Барков, — почему вы здесь?

— А я приказываю, — не слышала его Груша, — развернуть корабль! Немедленно! Немедленно разверните корабль!

Я рассмеялся. Прибрал шлем и опять рассмеялся. Идиотская ситуация: я между разгневанной дурой и невидимкой.

— Что ты смеешься? — рявкнула Груша. — Что тут смешного?

— Над тобой смеюсь, — сказал я. — Ты не пилот, ты гондольер какой-то… Гондольерша…

— Сам ты гондольер! — взбесилась Груша. — Ты вообще… Ты нас втравил… Думаешь, я не знаю, что нельзя изменить программу автоматического грузовика? Теперь мы будем лететь неизвестно куда! Когда этот объявится?

Я похлопал в ладоши.

— Ты догадливая, — улыбнулся я. — Только вовсе не…

Груша не пожелала дослушивать.

— Куда ты вообще нас затащил? — Она схватила меня за шею. И принялась совсем по-настоящему, так что у меня даже зубы затряслись, душить.

— Хватит! — громко попросил Барков.

Но Груша не собиралась прекращать, Груша душила.

— Хватит! — уже заорал Барков.

И проявился. Разом. Возник.

Руки на моей шее разжались.

— Давайте поговорим спокойно, — сказал Барков. — Спокойно! Все!

Груша согласно кивнула.

Ну и я тоже кивнул. А чего мне было беспокоиться? Напротив, мне надо было радоваться. Я покинул тоскливую, скучную, ледяную Европу и сейчас, скорее всего, направлялся на Зарю. То, что произошло, было вообще самое веселое из случившегося со мной за последнее время. Так что я был спокоен. И вообще нервничать в ближайшее время не собирался. Конец воспитанию трудом! На Заре никто не трудится! Заря — курорт для бездельников!

— Я буду спрашивать, а вы отвечайте, — строго сказал Барков. — Потом будете спрашивать вы. Вопрос первый. Как вы здесь оказались?

— Просто, — лучезарно ответил я. — Ты, значит, рванул на Зарю, а мне тут в пещерах прозябать? Нет уж, не дурак! Пусть наша красавица сама антифризом захлебывается…

— Я спрашиваю, не почему ты тут оказался, а как, — перебил меня Барков.

— Как-как… Проследил за тобой — вот и все. Нечего по ночам в Центр управления шастать…

Барков поморщился и повернулся к Груше.

— А я следила за ним, — охотно сообщила она. — Я думала, он что-то недоброе готовит. Таким, как он, доверять нельзя! А оказывается, все вот как… Оказывается, Тимоня следил за тобой. Так, значит, на корабль проник ты? Зачем?

— У меня… У меня были причины.

— Выходит, действительно ты… — разочарованно протянула Груша. — Почему, Петя?

Барков промолчал.

— Так… — Груша попунцовела. — Так…

Вот сейчас она была очень похожа на Гучковскую. Может, Груша — дочь Гучковской Майи Ивановны? Может, она тоже любительница перевоспитывать?

— Хм, землеройки затеяли побег… А мы вас в гляциологи посвятили… Мы уже почти нашли жизнь…

— Ты уже почти нашла жизнь, — перебил Грушу я. — А мы ее почти потеряли, зато чуть не приобрели остеохондроз и поясничную грыжу. Так что не надо тут сопли наворачивать!

— Куда идет это корыто? Я имею право знать. Или вы меня похитили? — с отвращением спросила Груша. Затем всхлипнула и по-борцовски повела плечами. — Если вы меня похитили, то я заявляю протест. Вы будете строго наказаны!

— Во дает! — восхитился я. — Сама прицепилась, а теперь еще недовольна. Да мы тебе жизнь спасли, между прочим! Ты бы Баркову хоть спасибо сказала!

— Требую немедленно сообщить мне пункт назначения! Куда идет корабль? Отвечайте! Или я… — Груша огляделась. — Или я…

— На Зарю, — сказал я. — Корабль идет на Зарю. И, думаю, часов через шесть мы будем там. К счастью.

Я зевнул и почесался.

— Он правду говорит? — повернулась Груша к Баркову.

Тут я замер. А вдруг он сейчас скажет, что не на Зарю, а на Новый Эквадор?

Барков что-то замялся, и я ответствовал вместо него:

— Через шесть часов мы сойдем на Заре, и я растворюсь между приличными людьми, загорающими на розовом песке. И вы меня до августа не найдете. Да! Я устроюсь в спасатели и отработаю всю практику в спасателях.

Я даже не удержался и показал Груше язык.

— Мы на самом деле летим на Зарю? — переспросила та у Баркова.

— LC 274 идет на Зарю, — как-то невесело подтвердил Петр. — Это правда…

— Ну, хорошо, — сказала Груша голосом, ничего хорошего не предвещавшим. — Я вам устрою Зарю, голубчики! Невидимки… Я вас в такую даль законопачу, Европа вам курортом покажется!

— Дерзай, — ответил я. — Ты ж у нас такая деятельная…

Вдруг мне в голову пришло нечто коварное. И я не удержался:

— Вот только сейчас я понял, почему она не хочет на Зарю и почему она такая любительница всяких подземелий. На Заре ведь все в купальниках ходят и в летних платьях, а с ее габаритами ни в один купальник не влезешь. Разве что в комбинезон!

Груша нахмурилась. С нее хорошо было бы сейчас портрет написать. Или лучше статую ваять. Отлить из бронзы или высечь из мрамора. Или просто высечь. Груша являла собой образ оскорбленной добродетели. Она как-то вся встопорщилась и внутренне засветилась гневом. Когда свечение достигло пика, Груша ощутимо ударила меня тяжелым взглядом и гордо удалилась в сторону трюма.

— Не надо бы так… — неуверенно бросил Барков.

— А ничего, пусть. Она-то с нами не церемонилась. Слушай, а мы что, всю дорогу будем здесь сидеть?

— Тут есть жилой блок, я проверял. Только маленький. И я не знаю где. Пойдем, чего, правда, здесь торчать…

Мы тоже выбрались из погрузочного терминала и оказались в трюме. Трюм был совершенно пуст. Ну, почти пуст. В нем был только тот длинный черный ящик. Я прошел мимо ящика спокойно, а Барков как-то не так. Он его полуобошел, что ли… Но я тогда внимания на его маневр не обратил. А зря. Надо было обратить внимание. Надо.

— Переход уже начался? — легкомысленно спросил я.

— Наверное, — пожал плечами Барков. — Какой-то странный ящик…

— Ящик как ящик. В таких раньше акваланги возили. На Заре очень популярны водные виды спорта. Пойдем все-таки поищем жилой блок…

Но искать жилой блок не пришлось. Я, во всяком случае, передумал его искать. Поскольку коридор оказался вполне комфортабельным. В виде трубы. В нем было удобно лежать. Я так и сделал — лег на пол.

Барков уселся рядом с мной.

Груши не наблюдалось, она отправилась в глубину корабля.

— Зря вы со мной увязались, — как-то с грустью сказал он. — Неправильно…

— Брось, — отмахнулся я, — ничего не зря. Отдохнем с тобой на Заре как люди. Ты ведь вряд ли там бывал? И я тоже не бывал. Побываем. Снимай рюкзак…

— Не…

— Слушай, а как твои пилюли действуют? Ну, чтобы невидимкой стать…

— Точно не знаю, — растерянно ответил Барков. — Она тебя как бы разворачивает… Нет, механизм ее действия я не знаю точно. Пойду-ка поброжу тут, посмотрю…

— Успехов! — пожелал я, устроился на круглом боку коридора и почти сразу уснул. С чистой совестью.

Один раз я проснулся и обнаружил, что чуть дальше по коридору спит Барков.

Груши по-прежнему видно не было.

Глава 5

Прибытие

Очнулся я от того, что кто-то бил меня по лицу, и открыл глаза.

— Вставай! — Барков влупил мне еще одну оплеуху.

С размаху влупил, так что зубы чвакнули.

— Ты чего дерешься? — Я сел.

— Вставай, прилетели.

— Куда? На Зарю?

— Не знаю… Может быть…

Барков нервничал. Был бледен, и кончики ушей мелко дрожали.

— Я бы сказала, куда мы прилетели, да только даже слов таких не знаю! — выдала Груша. Она тоже была здесь.

Я проморгался. Корабль мелко подрагивал, как бывает, когда идешь через атмосферу. Где-то далеко, наверное в трюме, взрявкивали посадочные сирены.

На самом деле — куда-то мы прилетели. Куда-куда… На Зарю! Скоро я выйду на пляж…

— Сейчас начнется продувка, — сообщил Барков. — Надо бежать.

— Какая еще продувка? — не понял я. — Мы же на борту.

— Нас нет на борту! — почти крикнул Барков. — Разворот… ну, та таблетка… она сбила автоматику погрузочного терминала. Боюсь, что и всего корабля… Компьютер нас не видит! Нас здесь нет! Когда ящик окажется на грунте, автоматика пустит по коридорам «термит», дезинфекцию…

Я поглядел на Грушу. Та кивнула в подтверждение. И тут же сказала:

— Только при чем здесь дезинфекция? Заря — земная планета, на ней никаких дезинфекций не проводят. Так что никакой продувки не будет. Ящик выгрузится, и мы спокойно выйдем. А потом отправимся обратно, на Европу. И вы, голубчики, будете у меня работать, как волы! Ломом и буром!

Груша демонстративно уселась на полу коридора.

— Садись и ты, — кивнул я Баркову. — Скоро будем купаться.

Барков потер лоб.

Корабль дрогнул сильнее.

— А если мы не на Заре? — тихо спросил Барков.

— В каком смысле? — тут же насторожилась Груша.

— Ну… я не знаю… А вдруг… и навигационный контур дал сбой?

Груша выразительно постучала кулаком по полу. А потом себе по голове. Звук, кстати, получился вполне идентичный.

— А если это все-таки… другая планета? — продолжал сомневаться Барков.

— Корабль шел на Зарю? — подбоченилась Груша.

— На Зарю, — хором ответили мы.

— Тогда он и пришел на Зарю. И никакой дезинфекции не будет. Протокол дезинфекции введен для планет неземных классов…

Корабль замер.

— Я же говорила, — усмехнулась Груша. — Встали на грунт. Теперь я вами займусь, мои тушканчики…

Груша неловко поднялась на ноги и двинула в сторону трюма. Совершенно неожиданно перед ней вспучилась прозрачная, похожая на чуть выпуклую линзу переборка. Груша оторопело остановилась перед ней, затем дотронулась пальцем, развернулась и поперла на Баркова.

Мы тоже поднялись с пола.

— Где мы?! — Груша сжала кулаки.

— Я… я… не знаю… я только предположил… может, на самом деле сбой в автоматике…

— Да какая разница? — взвизгнула Груша. — Ты все испортил! Корабль нас не видит! Сейчас запустится дезинфекция!

— А что такое «термит»? — поинтересовался я.

— Дезинфекция!

— Что такое «термит»? — повторил я.

— «Термит» — это кислота, только газообразная. Она вступает в соединение с белком…

— Короче!

— Она переваривает белковые формы. За несколько секунд. Лучший дезинфектор! Ничего не остается, даже зубов.

Быть переваренным заживо мне совершенно не хотелось.

— Я говорил, что зря… — промямлил Барков.

Появился какой-то неприятный звук. Чавк. Чавк. Чавк.

— Отделяются отсеки… — потерянно сказала Груша. — Все…

Она кинулась по коридору в противоположную сторону. И тут же перед ней выросла другая переборка, Груша врезалась в нее, ее откинуло обратно, как войлочный мячик.

— Опоздали! — прошептала Груша. — Все…

Она встала на корточки и выстрелилась с позиции низкого старта. Влупилась в линзу со всей своей восьмидесятикилограммовой мочи. Линза даже не прогнулась. Еще бы! Переборки ставят не для того, чтобы их можно было вот так просто, могучим плечом с разбега, вышибить.

Груша оплывала по линзе. Щупала ее руками, будто перед ней была не переборка, а случайно найденное свежее яйцо динозавра.

— Отойди в сторону, — неожиданно спокойно сказал Барков.

— Не хочу! Не хочу отходить!

С Грушей вроде как истерика приключилась, она никак не хотела отпустить своего динозавра.

— Отойди, — попросил Барков еще раз.

Я поглядел направо, потом налево. Мы находились в отсеке коридора длиной, наверное, метров в десять. По обеим сторонам линзы. Выхода нет. Скоро польется «термит». Не знаю, но я почему-то никакого особого страха не чувствовал, так, только слегка. Мне все казалось, что это не по-настоящему.

— Мама… — завыла вдруг Груша. — Мамочка…

И тут случилась странная штука. Барков как-то преобразился. Он подскочил к могучей Груше, как-то умудрился схватить ее за шиворот и отбросить в сторону. Затем скинул рюкзак, присел над ним, расшнуровал горловину и сунул руку внутрь.

Через секунду он достал из рюкзака что-то похожее на пистолет-парализатор, какими пользовалась карантинная служба, только больше раза в два. Что-то черное, как эбен, и такое же полированное. Необычное. Очень необычное! Мне показалось, что «пистолет» даже как-то излишне темен, будто он собирает в себя свет. Во всяком случае, бликов он не отбрасывал. Видимо, оружие какое-то… Хотя я в оружии не очень хорошо разбираюсь и парализаторы только в кино видел, ими давно уже никто не пользуется.

Барков поднял пистолет, сдвинул у него что-то сбоку. Даже со стороны было видно, какой тот предмет тяжелый и неудобный. И он совсем Баркову не шел.

— Это что? — спросила Груша.

— Отвернитесь! — крикнул Барков.

Я отвернуться не успел. Из пистолета вылетел яркий желтый разряд, противно свистнул выжженный воздух, переборка разлетелась в блестящую пыль, пыль повисла в воздухе медленными каплями.

Груша ошалело смотрела на Баркова.

— Откуда у тебя…

— Потом! — крикнул Барков. — Бежим!

Он первым продрался через висящие капли, быстро пошагал дальше по коридору. Я подтолкнул Грушу, она поднялась и поторопилась за Барковым. Я тоже не отставал. Капли стекла оказались довольно горячими.

Барков остановился перед следующей переборкой, выстрелил.

Я оглянулся. Переборка за нами медленно восстанавливалась, капли стягивались к центру, медленно срастались в стекло.

— Откуда у тебя оружие? — спросила Груша. — Что вообще за пистолет такой?

Она уже приходила в себя и снова начинала командовать. Барков не ответил, побежал дальше. Так мы и пробирались — прожигая себе дорогу.

Где-то на восьмой переборке корабль начал крениться, меня повело в сторону, я запутался в ногах, и на меня тут же свалилась Груша. Груша была твердая и тяжелая. Она не только на меня свалилась, она по мне еще и проехалась. Так, слегка, всего пару костей раздавила.

— Вставайте! — завопил Барков. — Вставайте скорей!

Груша поспешила подняться, надавив коленом мне на живот. Ничего, скромная девушка, кишки мне потом пластиковые вставят, новые. У Гучковской кевларовое сердце, у меня будут пластиковые кишки. Возможно, я тоже стану старшим педагогом…

Над головой снова полыхнуло.

— Все, мы в трюме, — сообщил Барков.

Трюм был освещен. По стенам мигали лампы выгрузки, а сам терминал переливался просто как новогодняя елка. Черный ящик висел в воздухе над погрузочной рамкой.

— Видимо, мы покинем корабль верхом на этом ящике! — Груша указала пальцем. — Тимоня будет рулить, я буду за капитана…

Барков снова снял рюкзак, опустился на колени, положил рядом пистолет. Палуба подрагивала, и пистолет подпрыгивал по ней с металлическим звуком. Я наклонился и поднял его — ну, чтобы он куда-нибудь не укатился.

Барков исследовал глубины рюкзака.

Корабль шарахнуло в другую сторону, меня швырнуло на Грушу, я об нее стукнулся. Стало больно, я скорчился и случайно нажал на курок.

Импульс рассек трюм и впился в ящик. Прожег его насквозь, уже ослабленный, чирканул по стене.

— Нас не перестреляй, Тимоня! — рявкнула Груша.

У Баркова изменилось лицо. Он забыл про рюкзак, вырвал у меня пистолет и стал целиться в ящик. В то самое место, куда попал я.

— Я случайно… — развел руками я. — Я не хотел…

Барков маленькими шагами приближался к ящику. И целился.

Тряска тем временем усилилась. Погрузочная рамка разошлась, ящик ушел вниз. Сброс!

Перед нами темнела прямоугольная дыра погрузочной рамки. Сквозь нее внутрь влетал холодный и кислый воздух. Пахло гадко, так не могла пахнуть Заря.

— Нам тоже надо прыгать, — сказал Барков.

— Куда? — встопорщилась Груша. — Почему мы не на грунте?

— Туда, — кивнул на дыру Барков, — вниз. Не знаю, почему мы не на грунте, корабль не приземлился, но прыгать надо.

— Я не хочу прыгать неизвестно куда!

— Меньше чем через минуту начнется продувка. «Термит». У меня есть вот что…

Барков достал из рюкзака пригоршню небольших, размером с фундук, синих шариков.

— Что это? — спросил я.

— Парашюты, — объяснил Барков. — Одноразовые. Держите.

— Какие еще парашюты, что ты мелешь… — понесла было Груша.

Но Барков не стал ничего объяснять, сунул шарики нам.

И вдруг я подумал, что одноразовые парашюты оказались у Баркова совсем не случайно. И пистолет, который Барков совершенно случайно где-то раздобыл. Какая-то подозрительная предусмотрительность, какой-то рюкзак на все случаи жизни… И корабли он случайно и неудачно как-то перепутал…

— Работает просто, — объяснял Барков. — Надо зажать в кулаке. Раскрывается автоматически. Самое главное, прыгать спиной вперед, а то можно сломать позвоночник.

— Я не хочу спиной вперед… — продолжала выступать Груша. — Может, там неизвестно что… Шлемы! Мы забыли шлемы от комбинезонов! А вдруг там ядовитая атмосфера? Надо вернуться!

Я потрогал себя за голову. Действительно, шлемы мы забыли. Но возвращаться времени уже не было. Переборки-линзы… все из головы вылетело…

Громко засвистело. Погрузочный терминал засветился желтым.

— Спиной вперед! — крикнул Барков и толкнул Грушу в плечи.

Груша исчезла, будто сдуло ее. Барков уставился на меня. Я прыгнул сам, без его помощи.

Я падал спиной вниз. И видел огни грузового корабля, видел, как выпрыгнул Барков. Воздух свистел вокруг. Я считал — раз, два, три, четыре…

На восемнадцати шарик в моей руке лопнул, и меня окутало большим мягким пузырем. Пузырь наткнулся на что-то и тут же обмяк, сдулся, я плавно опустился на землю. То есть на камни.

Встал на ноги и посмотрел наверх. Корабль то ли уже ушел, то ли бортовые огни отключились — я его там не увидел.

Небо было черным и звездным. Созвездия, непривычные и незнакомые, тускло висели в небе, я отметил одно, похожее на дерево, возле горизонта. А прямо над головой разворачивалась мутная неправильная медуза, ровно гудящая зеленым светом.

Колыбель. Звездная колыбель. Место, где рождаются звезды.

Я так долго смотрел на небо, что у меня заболела шея. Затекла. Тогда я огляделся уже по сторонам. Вокруг только камни. Камни и камни, никакой растительности, ничего. И горы. Каменные холмы. И остатки парашюта — он уже успел разложиться, остались только грязноватые лоскутки. Я попытался на всякий случай эти лоскутки собрать, но не получилось, они распались в мелкий прах.

— Барков! — позвал я.

Голос мой погас в окрестных камнях.

Я крикнул погромче. Но все бесполезно, что погромче, что не погромче — голос вяз между огромными валунами и идти ввысь никак не хотел.

— Барков!

Мне никто не ответил.

Я чувствовал себя на редкость плохо. Моя жизнь сделала резкий рывок, ускорилась. Так ускорилась, что я за ней даже не поспевал. Все летело в самые настоящие тартарары, от чего я ощущал заметное головокружение.

Глава 6

Сыр

Я даже не понял. Решил было, что у меня галлюцинация.

Между двумя большими камнями стоял дом. Вернее, домик. Маленький, аккуратный, с белеными стенами и выпуклой красной черепицей, похожей на рыбью чешую. В старинном таком духе домик — уютный, веселый, игрушечный. Вспомнилось: года два назад мы отдыхали в Финляндии, там по всему балтийскому побережью разбросаны городки с такими вот домиками. Архитектурные заповедники, будто на триста лет назад попадаешь. Красиво. Очень похоже на тот домик, который сейчас видел.

Но сначала я думал, что он мне кажется. Поэтому я даже взял и закрыл глаза, чтобы отвести видение. А когда открыл — домик стоял как ни в чем не бывало. Никуда не делся. Значит, не мираж. Значит, все так и есть.

Следовательно, здесь где-то люди. Кто-то ведь зачем-то поставил здесь дом?

Я обрадовался и направился к нему. Оказалось, что добраться туда не так уж и просто — камни из угловатых переделались в круглые и скользкие, и они все старались выскочить из-под ног, стряхнуть с себя. Но я на такие мелочи даже внимания особого не обращал, пер себе вперед и пер.

Однако, когда приблизился к домику, то обнаружил, что он не очень-то и веселый. Во-первых, он был как будто вырезан. Его словно взяли вместе с окружающей землей и перенесли сюда — даже заборчик сохранился небольшой, и калитка в нем открыта. На редкость, кстати, скрипучая. Во-вторых, дом совсем не вязался с окружающим пространством, со всеми камнями и скалами. Он был как картинка, голографический мираж, как… Что-то не то в нем было…

Я подошел еще ближе и обнаружил, что домик не такой уж и игрушечный. Ставни болтаются, стекла хотя и есть, но все тусклые и какие-то засаленные, а в двери красуется дыра. Как от хорошего пинка ногой.

Тропинкой ко входу, кажется, пользовались — протоптанная. Добрый знак. Значит, мы не на необитаемой планете. Значит, тут кто-то все же есть… Ну или, во всяком случае, был. Переселенцы. Хотя я о таких, честно говоря, не слышал. И вообще, какой дурак может здесь жить? Одинокий философ-мизантроп?

Дверь была открыта, я толкнул ее и оказался в маленькой аккуратной гостиной. На полу ковер, на стенах гобелены с оленями, старые часы, барометр. Картины с серьезными губастыми собаками, распивающими чай и поглядывающими по сторонам через монокли. В углу пузатый диван, в центре столик, кресла-качалки. Камин.

Тихо, уютно, только что огонь в камине не горит.

Едва я оказался в домике, как мне жутко захотелось спать. Прямо с порога. Заболели глаза, плечи стали мягкими, а ноги ватными, я зевнул и огляделся. Диван. Мне сразу бросился в глаза диван — глубокий, с широкими полосами. В лунном свете полосы казались черно-белыми, как клавиши рояля…

Стоп. Я выглянул в окно и увидел, что на небе вылезла луна. Но не земная Луна, а местная. Крупная, иссеченная многочисленными шрамами, будто кто-то хорошенько изрубил ее саблей. Синеватого цвета, примерно как мороженое «Бирюза». Луна светила в дыру между набежавшими облаками, и почему-то это меня успокоило. Спать, мне хотелось спать… Я поглядел на свои руки и ноги — они были грязными и синими.

Диван продолжал улыбаться черно-белым, я подошел к нему и сел. И почти сразу же лег. Луна назойливо светила, а я думал из последних мыслительных сил.

Сегодня был не самый легкий день в моей жизни. Сначала меня пытались растворить едким флюидом «термит», затем сбросили с высоты, затем я несколько часов блуждал по горам, ободрал себе все конечности… И ведь с самого начала знал, что ничего хорошего из моей практики не получится. Что может получиться хорошего, когда тебя отправляют на Европу колоть лед? Вот-вот…

Спать хотелось просто зверски, в коридоре грузового корабля я не выспался совсем. Да еще всякие нервные потрясения…

Я зевнул. Широко, так что глаза заболели. И уснул. Почти сразу мне в бока стало что-то колоть, будто из дивана собирался выбраться наружу упертый рогатый жук. Я тотчас проснулся и треснул кулаком по дивану. Но жук не унимался, копошился и копошился, так что я встал. С твердым намерением его прибить.

Из дивана торчала пружина. Попытался ее заправить, однако у меня не получилось — пружина была упряма, не заправлялась, а если и заправлялась, то выскакивала из других мест.

Помучившись минут десять, я плюнул на диван и отправился искать другое место. Исследовал первый этаж, но здесь ничего подходящего для лежания не было. Кроме гостиной на первом этаже еще были кухня, малюсенький кабинет и кладовка. Тогда я поднялся наверх.

Маленький коридорчик и две спальни. Одна спальня взрослая, со скучной широкой кроватью и неприятным комодом из черного дерева. Тут мне совсем не понравилось. А детская понравилась. Смешная мебель, смешная кровать, какие-то игрушки на полу. И даже как-то по-хорошему светло здесь было. Луна нашла меня и здесь и тоже лила свой свет из окошка.

Если бы я не устал, если бы не был так издерган за этот день, то я бы отметил некоторые странные детали. Не только в спальне — во всем доме. Я бы заметил, что мне не встретилось ни одного зеркала, увидел бы неприятную лужу на кухне. Я бы понял, что, по идее, луна должна быть совсем с другой стороны и что светить сразу в два противоположных окна она не может. И я бы обратил внимание на то, что постель в детской комнате заправлена. Чересчур аккуратно заправлена.

Но я устал. И мне было ни до чего. Подошел к кровати, свалился, закрыл глаза. Увидел вдруг пляж, залив, мелкий песок, на море яхты с красными флагами, солнце в небе… Не жарко, а, напротив, приятно… И вдруг стало темно. Свет будто прикрыли гигантской шляпой, и образовались сумерки с каким-то красноватым оттенком, будто на Европе. В небе образовались тяжелые облака, между ними клубился рыжий туман, из которого что-то тянулось ко мне…

Я долго не мог понять, что именно тянулось, а когда понял, то заорал. Ко мне тянулась рука. Тяжелая черная рука с длинными крючковатыми пальцами, с отросшими ногтями, с ногтей стекала слизь…

Наверное, от видения руки я и проснулся. Открыл глаза, но не увидел ничего — темнота вокруг меня была настолько густа, что на нее вполне можно было вешать одежду.

Видение… Когда я спал, мне привиделось… Кажется, это так называется… Но почему во время сна?

Впрочем, додумывать мне было некогда в силу некоторых обстоятельств. У меня болело сердце. Сильно. Вообще-то, у меня никогда внутри ничего не болело, а тут я почувствовал, что болит. Я даже подумал, что каким-то образом вдруг ключицу сломал. Но ныла не ключица, а сердце. Именно сердце. Наверное, организм привыкал к условиям чужой планеты. К тому же я лежал в какой-то странной скрюченной позе — свернувшись калачиком. Но каким-то уж очень высушенным калачиком. Пустынным.

Я попытался распрямиться и понял, что не могу, материал, обхватывающий меня, был крепкий, какой-то словно резиновый, каучуковый — вязкий. Кроме того, мне показалось, что он был теплым, что ли… Последнее обстоятельство мне особенно не понравилось, и я принялся энергично вертеть и качать головой, поскольку обнаружил, что голова у меня немного свободна. Так, миллиметра на полтора.

Я стал эти полтора миллиметра развивать, упорно стараясь растянуть их хотя бы до двух, а там, может быть, и до трех. И когда почувствовал, что достиг некоторого успеха — амплитуда покачиваний немного расширилась, — ни с того ни с сего окружающий меня плотный материал вдруг стянулся, и голова моя оказалась спеленутой еще больше. Я даже челюстью пошевелить теперь не мог. Попался.

Вдруг я услышал шорох. Что-то шуршало рядом, будто шелестели по полу маленькие ножки. То ли собака, то ли… Вот, совсем рядом со мной…

А потом кто-то неумело, будто давно не упражнялся в разговорах, произнес:

«Скажи «сы-ы-ы-р»…» — тоненьким детским голоском. И от этого голоска меня пробрало таким ужасом, какого я не ощущал никогда. Даже когда я первый раз увидел Грушу с косичками.

Я заорал и принялся биться, дергаться, пытаясь выбраться из плотного стягивающего плена. Но ничего не получалось. Получилось даже хуже — меня спеленало со всех сторон, пережало по поясу, сдавило и стало душить.

Что-то тяжелое и мягкое перекрывало дыхание, и кто-то далеко-далеко сбоку поскуливал: «Сы-ы-ыр, с-ы-ыр…»

Я задыхался. Уже почти задохнулся. Глаза стала заливать красная муть, но вдруг стягивание прекратилось. Остановилось просто. Я мог дышать одной восьмой частью своих спрессованных легких, но все-таки мог.

Все замерло. И писклявый «сы-ыр» тоже прекратился, и так продолжалось, наверное, минуты две. Потом знакомый голос спросил:

— Тут кто-нибудь есть?

Барков. Ушастик. Нашелся…

— Барков!!! — заорал я, но голос мой потонул в мягком и ватном.

Да и не орал я, наверное. Как я мог орать, если и дышать по-нормальному не мог?

Барков, конечно же, меня не услышал.

— Кто тут? — повторил он.

Неужели он не видит, что я тут? Что в комнате кто-то есть? Что я подыхаю тут?

Я принялся вопить и дергаться, хотя дергаться и не мог. Но дергался. Кончиками пальцев, бровями, ушами я дергался!

— Кто здесь? — снова спросил Барков.

— Я! Я здесь! Я!

Но Барков опять не услышал. Странное дело: я его прекрасно слышал, а он меня нет. Изнутри звук не проходил.

Барков зачем-то потопал по полу, даже вроде бы попрыгал — я почувствовал, как задрожала кровать. А потом я услышал шаги. Барков уходил. Он заглянул в детскую, ничего не увидел и теперь уходил!

Я завыл, захрипел… Бесполезно.

Барков удалился. И едва хлопнула дверь, как дрянь, окружавшая меня, пришла в движение, заволновалась, принялась как-то мелко суетиться, и только сейчас я вдруг понял, что, судя по всему, кровать живая.

И меня залила паника. Дикая, слепящая, дурная.

Говорят, что многие люди, которые падают с большой высоты, погибают не оттого, что расшибаются, а оттого, что в доли секунды происходит приступ паники. В кровь вгоняется такая доза адреналина, что сердце не выдерживает и просто взрывается!

Вот и у меня сейчас сердце прыгало, еле удерживаясь на каких-то там тонких ниточках. Мне не хотелось, чтобы все закончилось так тупо. Не хотелось мне окончить свои дни так.

Снова шаги… Барков вернулся!

— Спать-то как хочется… — пробормотал Барков. — Всю жизнь не спал…

Я попробовал предупреждающе пискнуть. Куда там! Я вдруг почувствовал, что плотность, окружавшая меня, окаменела, словно меня залили с макушкой бетоном, и он медленно застывал-застывал… и почти уже совсем застыл.

Надо было закричать. Сделать что-то. Если Барков сейчас сядет на эту кровать, то все — больше он уже не встанет.

— Дрема… — зевнул Барков. — Сон. Да здравствует сон…

Что-то стукнуло. Там, вовне.

Я почувствовал, как дрожит то, что вокруг меня. Будто напрягаются и расслабляются мускулы. Вот так кошки, когда сидят в засаде и видят какого-нибудь глупого воробья, начинают перебирать мышцы, разогревая их перед броском. Кровать дрожала приблизительно так же.

С нетерпением.

С предвкушением.

И тут же я почувствовал, как что-то поползло по моему телу, теплое, липкое и одновременно шероховатое. Поползло к горлу.

Сверху на меня опустилось что-то. Не очень тяжелое. Барков.

И тут же по окружающему меня материалу пробежала судорога. И еще. Я услышал треск и… не знаю, возможно, визг, что ли…

Свет. Вдруг стало светло! Хватка ослабла. И еще послышался какой-то треск… будто рвущихся сухожилий…

— Барков! — завопил я. — Это оно!

— Знаю, — раздался голос. Ко мне просунулась рука. — Держись!

Я схватился за руку, и Барков рывком вытащил меня наружу. На пол. За мной тянулись какие-то белесые нити разной толщины и с какими-то бляшками внутри. Нити вяло шевелились и пульсировали, Барков взмахнул ножом и перерезал их. Из нитей выплеснулись серые сгустки, меня затошнило.

— Что это? Что это такое?

— Не знаю! — заорал в ответ Барков. — Не знаю!

Барков отшвырнул меня в угол. Он поднял нож так высоко, как только мог, и нанес несколько ударов по кровати. Нож входил в покрывало с чавкающим звуком. Я, конечно, не специалист, однако мне показалось, что так нож входит в мясо. В живое.

— Что это? — снова закричал я. — Что это вообще?!

— Я не знаю! — Барков рубил ножом кровать. — Не знаю! Не знаю!

Потом он остановился. Нож был перепачкан в белой дряни, дрянь стекала по его рукам и животу, Барков весь был в ней перемазан.

И я тоже был в ней. Было похоже на масло. Кокосовое. Или пальмовое. В общем, белого цвета.

Я смотрел на кровать.

Пауза. Пауза тянулась и тянулась, я смотрел в кровать и смотрел, смотрел, не мог оторваться. И это длилось и длилось, не знаю сколько… Пока Барков не толкнул меня в бок, пока я не очнулся.

— Забавно… — протянул он. — Очень забавно… Никогда такого не видел…

Я тоже никогда такого не видел. И даже несмотря на то, что сейчас я это видел, я не верил глазам.

Кровать была не кроватью, а я не знаю… Из распоротого покрывала сочилась мутная полупрозрачная жидкость. А под покрывалом… То, что находилось под ним, было похоже на многослойный пирог с потрохами, грибами и капустой. Пирог разрезали вдоль, и теперь его внутренности вываливались наружу и растекались…

Ничего мерзопакостнее в своей жизни я не видел. Желудок сжало еще сильнее. Тяжелым спазмом, хуже, чем от курения, хуже, чем от антифриза.

Меня вывернуло. И еще раз. И опять. Я не мог остановиться, спазмы не прекращались, будто кто-то засунул мне в желудок тошнильную бомбу…

Вдруг я почувствовал боль. Резкую боль в плече. И пришел в себя. Барков ударил меня, вот откуда боль.

— Что это? — прошептал я уже более-менее вменяемо.

— Не знаю, — пожал плечами Барков. — В тысячный раз говорю: я не знаю…

— Какое-то существо? — спросил я. — Оно живое?

— Вроде да… Полип какой-то. Мимикрирует под постель. Что-то вроде росянки, активный хищник.

— Полип…

Какой же может быть полип? Не полип, а… я просто не знаю что. Никогда больше не лягу спать ни на одну кровать. Никогда! Ни в одну! Сжечь все диваны! Сжечь!

Барков разглядывал внутренности кровати.

— Похоже на желудок… Такое бывает у морских животных, — рассказывал он. — Думаю, кровать распространяет вокруг энергетические волны, заманивает жертву, потом спеленывает ее и переваривает… Такое простейшее. Оно вступает в симбиоз с разными существами. Селится на камнях, в раковинах…

— Не надо, — попросил я. — Не надо дальше…

Я представил, как меня переваривает кровать. Нет, лучше даже не представлять! Тяжелое зрелище. Хотя, конечно, глубоко символичное. Если бы о том, что со мной случилось, узнала Майя Ивановна Гучковская, она пришла бы в восторг. Стоп. Тут я перегибаю, конечно, в восторг она бы не пришла, но наверняка бы рассказывала всем о столь поучительной истории. Еще бы! Лодырь переварен собственным диваном. Просто Ганс Христиан Андерсен какой-то!

Вот! Вот к чему привели меня их попытки перевоспитания! Меня чуть не сожрала кровать!

— Понятно теперь, — покачал головой Барков. — Домик красивый, так и хочется зайти… Кроватка красивая, так и хочется прилечь… Я сам чуть не прилег. Знаешь, что меня смутило?

Я не знал, что там могло его смутить, но был благодарен тому, что его смутило. Я готов был поставить его смущению настоящий памятник.

— Вошел в гостиную, а луна светит так ярко, — продолжал Барков. — Поднялся наверх — луна продолжает светить, как ни в чем не бывало. Причем прямо в противоположное окно! Ну, меня и заинтересовало немного, думал, что оптический эффект такой. А оказалось, что совсем не оптический… — Барков осторожно пнул кровать. — Вообще, конечно…

Он не договорил. Уставился сначала на стену, затем стал оглядывать комнату. Она совершенно не изменилась, как была, так и осталась — чистенькой и аккуратненькой. Игрушечной-игрушечной. Только сейчас мне комната казалась какой-то… ненастоящей.

Барков шагнул к стене и ткнул ее ножом. Лезвие вошло глубоко в обои с мишками. Петр потянул его назад, но нож не пошел, остался в стене. Застрял.

Барков отдернул руку. Нож продолжал мелко подрагивать, кто-то там, в глубине стены, постукивал по нему молоточком. Или сама стена пульсировала. Резак проворачивался и вылезал наружу, что-то его выталкивало наружу, медленно так.

Через короткое время нож упал на пол. Но не брякнул, а как на резину упал, хотя пол был и деревянный, из досок.

— Значит, весь дом… тоже… — Барков подхватил нож. — Возможно, он растет… на своих жертвах…

— Что?!

— Весь дом… — шептал Барков. — Поразительно…

Стены вдруг шевельнулись. Как живые. Кровать шевельнулась тоже. И я заметил: распоротое брюхо твари начало стягиваться, наружу стала выдавливаться белая слизь…

Тут все было живое. И я вдруг сообразил: а ведь мы продолжаем оставаться внутри. Возможно, даже в самом желудке.

То же самое, кажется, понял и Барков.

— Уходим! — воскликнул он. — Сейчас же!

Откуда-то, мне показалось снизу, послышался нелепый хохоток.

Я метнулся к двери… Двери больше не было. Нет, она была, но я заметил, что коробка срослась с полотном и стенами, теперь дверь была будто нарисована. Дверь была ненастоящей!

— Двери нет! — крикнул я.

Барков подскочил ко мне, оттолкнул. Схватил нож и вогнал его в дверь. Почти повис на рукоятке. Но полотно поддавалось плохо, расходилось и тут же стягивалось обратно, нож продвигался вниз медленно.

— А-а-а! — Барков пнул дверь.

Совсем как тогда, на распределении, когда нас отправили на Европу. Но двери было все равно, дверь была сильная.

Тогда Барков уперся в дверь ногами и потащил нож на себя. Нож не поддавался, а потом разом, вдруг, освободился, и Барков оказался на полу.

Я рванул к окну. Стукнул по стеклу. Стекло спружинило, отбросило мой кулак.

Окно тоже было ненастоящим. И синяя луна была ненастоящей.

Мы оказались в ловушке.

Барков чесал рукой подбородок. Черный пистолет раскачивался на ремешке.

Пистолет! Если он легко пробивал переборки на грузовом корабле, то «резиновую» стену тоже прорежет…

— Давай, стреляй! — Я указал на пистолет.

Барков снял с плеча оружие.

— Стреляй! Прожги дверь!

— Нельзя. Батареи разряжены. Мне там снаружи тоже пришлось пострелять. Камнями чуть не завалило… — Барков показал индикатор на рукоятке пистолета. Он светился зеленым.

Пол вздрогнул, стены перекосились и стали стягиваться к центру.

— Стрелять пока бессмысленно, — прошептал Барков, — стену не пробьет. Надо подождать хотя бы чуть-чуть…

— Сколько он будет заряжаться?

Барков не ответил. Ясно, что быстро оружие готово не будет.

Барков тер подбородок, быстро оглядывая стягивающуюся комнату. И не мог ничего придумать, по его лицу видно было. По глазам. Я тоже не мог ничего придумать. Пялился только на колышущиеся стены.

Стены сдвигались. Неравномерно, та, возле которой стояла кровать, быстрее, та, что с окном, медленнее. Пол стал мягким и податливым, ноги начинали в нем тонуть, как в желе.

Честно говоря, мне не очень было страшно. Я совсем недавно уже так сильно испугался, что испугать меня по второму разу было нелегко. Во всяком случае, сегодня. К тому же сейчас рядом со мной был Барков, а вдвоем всегда гораздо проще и веселее. Мы сидели на живом полу плечом к плечу и глядели на пистолет, на индикатор. До красного уровня оставалось еще три деления.

— Может, пора? — спросил я.

По-моему, так пора. Стены были уже близко, с них выпячивались какие-то мелкие отростки, которые жадно тянулись в нашу сторону.

— Может, ты все-таки выстрелишь?

— Нельзя. Хватит только на один разряд. Только на один, потом мы уже не сможем…

Моей шеи коснулось липкое.

— Стреляй! — зарычал я.

— А пошло оно… — прошептал Барков, поднял пистолет и уткнул его в приблизившуюся стену.

И тут произошло следующее. Стены резко сжались. Очень резко, буквально за мгновенье какое-то. Я даже глаза не успел закрыть, как оказался сплющен ими, комната свернулась в трубу, меня мощно поддало в спину, и я вылетел в окно. Как пробка из бутылки.

А вслед за мной вылетел Барков. Как мяч из теннисной катапульты.

Я успел сгруппироваться, упал на камни боком, ушибся несильно, только руку чуть не сломал. Баркову тоже повезло — он свалился на склон скалы, проскользнул, скатился к изгороди. И почти сразу засмеялся. От души так, с удовольствием.

Вообще у него черта такая. Я заметил — смеяться Барков любит. Не к месту смеяться.

— Живой? — спросил я.

— Живой, — ответил Барков.

— А чего смеешься?

— А ты не понял, что ли?

— Нет.

— Нас выплюнули, — сказал Барков. — Оно испугалось, что я прожгу ему желудок, и выплюнуло нас! Ты ходить можешь?

Я пошевелил ногами. Встал. Сделал несколько шагов к Баркову.

Барков тоже поднялся. Он покачивался и выглядел не очень. Каким-то образом его комбинезон превратился в лапшу, в сплошные лохмотья, в рухлядь. Но оружие свое он не потерял. И пистолет, и нож остались при нем.

Мы повернулись к дому. Дом был уже не дом. Нет, он не утратил формы, но она как-то оплыла, сделалась какой-то другой. Дом стал похож на большой и уже начавший гнить гриб. И он, даже не сдвигаясь с места, умудрялся тянуться к нам.

Я подхватил камень, сжал его в руке. Барков поднял пистолет.

— Стреляй! — сказал я. — Стреляй, мы же теперь не внутри! Сожги его!

Барков выстрелил. Заряд попал под крышу, под шляпку гриба. Дом дернулся. Но не загорелся, не взорвался и не растекся. На белой штукатурной стене образовалось что-то вроде ожога, рана с неприятными красными краями. И мне даже показалось, что запахло горелым мясом. Впрочем, может, так оно и было.

— Стреляй! Стреляй еще! — завопил я. — Убей гадину! Убей!

Мне на самом деле очень хотелось увидеть, как эта тварь будет корчиться под вспышками, будет выть, будет умирать.

— Разряжен, я же говорю… — с досадой покачал головой Барков. — Бластер разряжен…

Дом вздохнул. Мне так показалось.

— Уходим отсюда, — Барков закинул оружие за плечо. — Надо искать Лину.

— Лину… А если ее… — я указал в сторону дома, — если он ее уже съел?

— Вряд ли. Он был бы сытым. И спокойным. И вряд ли бы на тебя стал нападать. Сытые питоны не охотятся.

Да уж, точно.

Я размахнулся и швырнул в сторону дома камень.

Глава 7

Оптимизм

— Не спрашивай меня ни о чем, — предупредил Барков мои вопросы. — Я пока не хочу говорить на все эти темы.

— Нет, все-таки я спрошу. Ты вот говорил, что кровать… ну, вроде как полип. А как же тогда весь дом? Полип ведь неразумное животное. Как же он устроил все…

— Слушай, давай не будем, а?

Барков злился.

— Разве такие животные существуют? — упорно продолжал я. — Никогда ничего подобного не слышал.

— Я тоже никогда ничего подобного не слышал. Послушай, Тимофей, я хочу тебе кое-что сказать… Только обещай, что ты будешь слушать!

— Обещаю, — согласился я.

Барков набрал воздуха и выдал откровение:

— Мне кажется, что мы оказались на очень опасной планете.

— Я уже догадался.

— Нет, — Барков пнул камень, — ты не понимаешь. Планета… она вообще-то… В общем, тут может быть опасно все. Поэтому надо быть осторожнее…

— Я больше ни в один старый дом не полезу!

— При чем здесь дома? Дом одно дело, но я думаю, что мы встретим еще… Короче, если ты тут что-то увидишь — не приближайся! Любой предмет может быть опасен. Любой! Не приближайся и всегда зови меня. Запомни!

— Запомнил, — кивнул я. И повторил: — Запомнил.

— Вот и хорошо. А если вообще говорить, то плохо наше дело.

— Почему?

— Плохо, — Барков поежился. — Очень плохо.

— Да что плохо-то? Ну да, дом-убийца. Будем держаться от него подальше, вот и все. Сюда приходят грузовые корабли, а значит, тут должны бывать люди. Рано или поздно сюда кто-нибудь прилетит. Мы разложим сигнальный костер или из твоего… как его там… бластера пальнем. Нас заметят.

— Ну да, пальнем…

Барков снова поежился. И я поежился. Ничего, как-нибудь выживем.

— Костер развести не получится, конечно, — сказал я. — Дров нет.

— С дровами как раз не проблема, — возразил Барков.

Он извлек из-под истрепанного комбинезона длинную штуку, больше всего похожую на… обычную палочку. Собрал в пирамидку пяток небольших камней, чиркнул по ним своей палочкой, и я с удивлением увидел, как по камням побежал голубенький огонек, а еще через секунду они и вовсе загорелись.

— Зажигалка черных егерей? — спросил я.

— Ага, — подтвердил Барков.

— А где рюкзак?

Я только сейчас вдруг заметил, что рюкзака у Баркова нет.

— Потерял, пока падал. Попал в восходящий поток, рюкзак сорвало. Надо его найти обязательно, там много полезностей… Найдем.

— Вот и я думаю, — бодро сказал я. — Огонь уже есть. С огнем можно жить. Планета пустынная, но грузовые автоматы сюда прилетают…

— Ну да, — напряженно кивнул Барков, — автоматы прилетают… Хорошо, конечно, только… Ты помнишь ящик?

— Какой? Тот, который был в трюме? В котором я дыру проделал? Ну да, помню. Черный. И что? При чем тут ящик?

Барков прикусил губу.

— Его ведь сбросили с большой высоты. Корабль даже не приземлился, а потом все равно провели зачистку «термитом». А такую зачистку производят только на планетах с повышенной ксеноактивностью.

Я поморщился. Повышенную ксеноактивность у нас нашли на Соседе, так там десять минут нельзя продержаться. Сразу вдохнешь пух-осу — и все, труп. Тут что, тоже ксеноактивность такая, как на Соседе?

— Дом, «термит», автоматические корабли… Очень нехорошие признаки. Если я правильно понимаю обстановку…

— И что за обстановка?

— Надо поскорее найти Лину, — не ответив, сменил тему Барков. — Знаешь, Тим, такие дома, как тот, что мы видели, такие дома могут быть только… только в одном месте… — нагнетал загадочность Барков.

— В каком месте? — спросил я.

— Видишь ли, все это мне кое-что напоминает, некую легенду. И если мы попали в то место…

Как же мне не нравится, когда люди начинают себя так вести! Они просто специально провоцируют вопросы, чтобы потом на них не отвечать.

Поэтому я и не стал особо ничего спрашивать.

— Да уж, — сказал я, — плохо. Всем плохо. Груше… то есть Лине, сейчас, наверное, тоже плохо. А нам ничего. Жаль только, что рюкзак твой потерялся. Что еще в нем, кстати, есть?

— А кто его знает, что там еще…

— Ты не знаешь, что у тебя есть в рюкзаке?

— Знаю, но не до конца. Там ракеты еще должны быть, еще что-то…

Барков пожал плечами.

— Вообще-то рюкзак не мой, — признался Барков. — У моего дяди таких рюкзаков полным-полно, я и позаимствовал один.

— В каком смысле — позаимствовал? — не понял я.

— Ну как-как… Спер!

— Спер?

— Спер, — несколько раздраженно подтвердил Барков. — Стянул, стибрил, увел. Короче, украл.

— Украл? — Сезон удивлений продолжался.

— Да, украл. А что было делать? Я ему говорю: дядя Джиг, дай, пожалуйста, рюкзак. А он только смеется. Сам виноват. Осуждаешь?

— Не знаю…

Я на самом деле не знал. Нет, конечно, украсть рюкзак у дяди — вообще что-то сверх. Но, с другой стороны, Барков все детство провел на «Блэйке», а у них там то ли восточная деспотия была, то ли вообще драконат… Так что судить Баркова мне, пожалуй, не стоило. Кто знает, как бы я сам себя повел, прожив там пару лет? К тому же если бы не Барков, то меня сейчас бы уже не было. Два раза бы не было. Сначала меня растворил бы «термит», потом сожрала бы кровать…

Я снова вздрогнул, вспомнив мерзкий дом.

— Давай я тебе расскажу про дядю? — вдруг предложил Барков.

Я хотел было ему сказать, что думаю про него и его дядю, но вдруг подумал: а что, может быть, и неплохая идея. Надо успокоиться и привести мысли в порядок, рассказ про дядю тут вполне подойдет. Поэтому я сказал:

— Ну, давай, рассказывай про своего дядю.

— Мой дядя — самый могучий дядя, — тут же сообщил Барков. — Он до сих пор собирает всевозможную ерунду, приспособления вроде бесполезные, но в то же время и очень полезные: пилюли невидимости, парашютные капсулы, пищевые капсулы, капсулы интеллекта… Дядя их разыскивает, ну а некоторые сам изготовляет. Он умелец. Мой дядя в черные егеря сразу после школы записался. Ну, не в сами егеря, а в егерскую школу. Три года на Марсе, потом еще четыре на внешних рубежах. Готовили их как не знаю вообще кого, мой дядя и сейчас зверь настоящий, он парней из карантинной службы один четверых уложит с завязанными глазами!

Барков зачем-то ткнул двумя пальцами в небо.

А я подумал, что бойцы карантинной службы тоже не младенцы. К нам в школу они приходят иногда на физкультуру — такие вещи показывают, что просто глазам не веришь. Я сам видел, как один карантинщик держал в зубах раскаленную докрасна кочергу от камина. Но спорить с Барковым не стал. Оно ж понятно: собственный дядя всегда самый-самый. Вот мой дядя Иван, он в Бразилии живет, мог сожрать в одно рыло сорок три дуриана. Рекорд во всей Южной Америке, между прочим…

Ну вот, на меня эта барковщина начала действовать. Вон тоже как стал выражаться — «в одно рыло». Знакомы всего ничего, а Барков на меня уже повлиял. Еще пара недель, и начнешь метать копье и рвать зубами сырое мясо. Какого-нибудь местного утконоса… При чем здесь утконос? И копье? Ах, ну да, сушеный утконос был на милой сердцу Груши «Чучундре». То есть «Валендре».

Я вспомнил о «Чучундре» и тут же с тоской подумал о глетчерах, ледниках и комфортабельных подземельях Европы. И Европа показалась мне самым прекрасным местом во всей Галактике.

— Потом началась пандемия на Светозаре, — продолжал рассказывать Барков, — и черных егерей бросили туда…

Про пандемию на Светозаре я не слышал. И про Светозар тоже сам не слышал. Не знаю, может, это была одна из научных планет, их сейчас много. Испытывают на них разную машинистику.

— Там была научная база, ученые с какими-то экзовирусами там работали, хотели осчастливить всех, ну и доработались. Мобильное бешенство. В результате почти полтора года егеря отлавливали по джунглям обезумевших научных сотрудников, которые кусались, царапались, рвали друг друга и все время бежали, бежали, бежали. Половину так и не удалось найти, кстати. А как закончились дела на Светозаре, так сразу начался Большой Побег…

Я и про Большой Побег ничего, к счастью, не знал. Видимо, история одна из тех, которые случились тридцать-сорок лет назад во времена активного освоения космоса, во времена бравых черных егерей и всяких там романтиков. Те истории мало кому известны. Их не принято вспоминать, их больно вспоминать, информация о них хранилась так, что найти ее нелегко.

— Потом дяде отстрелили руку, и он вышел в отставку. А потом и вообще егерей распустили. Вот ты говоришь, я спер рюкзак…

Я, между прочим, совсем не говорил, что он спер рюкзак.

— Так у дяди моего рюкзаков тех девать некуда — на стенке рядком висят. Восемнадцать штук. А спит он в специальной камере. Ну, если вдруг ночью высадятся вредные инопланетяне, то чтобы они не успели накачать его своими мерзкими спорами.

— Ты серьезно? — удивился я.

— Вполне. Думаешь, почему черных егерей распустили? Они хотели себе оборудовать астероид, так сказать, последний рубеж обороны от вся и всех. А такого нельзя было допустить. Теперь последний рубеж обороны у дяди дома. Все ветераны-егеря параноики. Кстати, бластера в рюкзаке не было, бластер он мне отдельно подарил.

— Бластер — это от слова «взрывать»? — спросил я.

— Не знаю точно. Кажется, у того, кто придумал оружие, собаку так звали. Бластер — по-английски Бобик, кажется.

Барков улыбнулся мыслям.

— Дядя тогда сказал, что бластер счастливый, из него он подстрелил бронтокрыла.

Я промолчал. Дико, конечно. Взрослый дядька дарит своему племяннику оружие, способное прострелить навылет кашалота… Однако паранойя барковского дяди нам пошла на пользу. Я подумал, что мне тоже, пожалуй, стоит завести такой вот бластер. Буду спать с ним в обнимку.

Интересно, кто такой бронтокрыл? Что-то про таких не слышал… Но я и про пилюли невидимости не слышал…

— Дядя вообще-то у меня хороший. Рыбалку любит. Предлагал мне жить у него, но я не захотел. Я в капсуле и на «Блэйке» наспался… Погоди!

Барков стал прислушиваться. Я тоже прислушался, но ничего не услышал.

— Тут ночью особо опасно, — сказал вдруг Барков.

И потрогал оружие. Кажется, сам вид оружия внушал ему уверенность.

— Как ты думаешь, где Груша? — спросил я. — Есть предположения?

— Нет, — честно ответил Барков. — Мне кажется… Да чего гадать, все равно без толку… Давай лучше поедим. На голодный желудок мозги совсем не работают.

Барков сунул руку за пазуху и извлек на свет продолговатую синенькую коробочку. Сколько их у него, интересно, коробочек разных? Коробочник он просто, наш Барков!

— Скатерть-самобранка? — поинтересовался я.

— Почти.

Коробочка содержала синие же и продолговатые капсулы. Много капсул.

— В каждой недельная норма, — прокомментировал Барков. — И воды, и еды. Плюс витамины, микроэлементы и средства для форсирования иммунитета.

Барков кинул одну капсулу мне, я зажал ее в кулаке.

— То есть если я съем одну, то целую неделю могу не есть, не пить? И болеть к тому же не буду?

— Примерно так. На первое время нам хватит. Но все равно воду надо искать. Приятного аппетита.

Я проглотил капсулу. А Барков сказал то, что мне совсем не понравилось, испортил аппетит.

— Хорошо бы продержаться, — вот что сказал он. И повторил: — Хорошо бы нам продержаться…

— Слушай, Петь, ты все-таки что-то знаешь? — попробовал я выдавить из него хоть немного информации. — Расскажи, а? В конце концов мы тут вместе застряли…

— Да нет, — отмахнулся Барков. — Понимаешь, у меня нет информации толком, а просто так рассказывать…

— Что там было? — Я махнул рукой куда-то, примерно в сторону дома. — Что, а? Такое разве бывает? Только не надо плести мне тут про полипов и хамелеонов…

Барков корябал подбородок.

— Ну скажи, что за дом такой? — настаивал я.

— Ведь сказал уже, — пожал плечами Петр. — Я считаю, что это какое-то животное. Оно сначала было небольшое и охотилось на мелкую дичь. А потом постепенно, за много-много времени… возможно, за сотни лет даже… существо выросло…

— Ты хочешь сказать, что дом вырос… поедая людей, что ли?

Последние слова я произнес совсем негромко.

Барков кивнул.

— А как же тогда… как же тогда сходство? Ведь там все было как настоящее — столы, стулья, диван… Разве существо могло знать, как все это выглядит?

— Оно, конечно, не могло знать само… но те, кто попался к нему, могли знать…

Получалось, что он… оно… ну, короче, существо вроде как высасывало из мозга информацию…

Мерзко.

А я вообще-то лодырь.

Трудно быть лодырем, однако.

Глава 8

Долина динозаврьих яиц

Тогда я был совсем другой. Совсем. То, что случилось со мной… я имею в виду поедание кроватью… произвело на меня сильное впечатление. Но, как оказалось, ненадолго. Я чуть не погиб, а прошло несколько часов, и настроение мое уже почти исправилось. У меня легкий характер. Ну не мог я до конца поверить, что бывают вещи, которые могут убивать. Мол, все шутки. Да я, по большому счету, не знал даже, что такое страх. Когда первый раз прыгал в бассейн с вышки, мне было немного страшно, но тогда все было игрой…

А то, что случилось сегодня, не было игрой. И не было шуткой. Но все равно, главное — скучно не было.

— Никуда одному не отходить, — напомнил Барков. — И надо отдохнуть, это очень важно.

— Я что, себе враг? — буркнул я.

Петр успокоился и стал устраиваться между камнями. Вообще спать на камнях не очень удобно, даже наоборот. Но, кроме камней, тут ничего не имелось, даже самого завалященького мха, про траву я уж и не говорю. Но я очень полюбил камни. В последнее время. В последнее время я считал, что камни — лучшая постель для человека. Камень ничего дурного не выкинет, надежная субстанция.

— Тут очень опасно, — пробормотал Барков, уже засыпая. — Очень. Особенно в одиночку…

— Да, конечно, — подтвердил я. — Я никуда не пойду. Буду спать.

Но я, конечно, пошел. Спать после той постельки мне не хотелось…

Едва Барков уснул, я предпринял следующее. Потихонечку взял бластер и потихонечку, стараясь не сдвинуть с места ни единого камешка, ушел. Мы остановились между скал — на краю широкой и длинной равнины, покрытой одинаковыми круглыми валунами. Равнина мне очень понравилась, и я решил именно по ней совершить ночную прогулку.

Честно говоря, после того пряничного домика мне очень хотелось пострелять, а спать, наоборот, не хотелось. Я сегодня понес не только моральный ущерб, не только обеспечил себя беспокойством на всю грядущую жизнь, но понес еще ущерб и физический.

Я посмотрелся в лезвие ножа и увидел не очень оптимистическое отражение. Голова моя стала похожа на какую-то луковицу, но только облезлую.

Плюнуть хочется.

И еще глаза. Глаза мои изменили цвет. Раньше они были нормальными глазами голубовато-зеленого оттенка, теперь, благодаря стараниям хищного домика, стали черными. Нет, я понимал, что чернота натекла из раздавленных сосудов, но мне почему-то казалось, что она уже не уйдет. А мне не хотелось иметь страшные черные глаза. И я от этого злился. Нет, согласитесь, для настоящего лодыря и бездельника иметь черные глаза и лысую башку — просто недопустимо. Утрачивается лодырская аутентичность. И поэтому мне хотелось отомстить.

Но тут возникали сложности: никаких строений в обозримом пространстве не обнаруживалось. Расстреливать камни и скалы я смысла не видел — камни все равно ничего не чувствуют. Нужен был объект для приложения мести. Мы удалились от голодного домика на приличное расстояние, найти его в окрестных каменных завалах и поджарить из бластера не представлялось возможным. А больше мстить было некому.

Но я надеялся отыскать какой-нибудь замок с привидениями или еще что-нибудь опасно-экзотическое, я не силен в таких штуках. Представлял себе, как наткнусь на старый, покрытый мхом и плющом замок, как начну расстреливать его, как будут рушиться башни и визжать в страхе призраки… И мне делалось легче.

К тому же с бластером наперевес я чувствовал себя в безопасности. Да что там! Если уж говорить начистоту, я чувствовал себя превосходно. Чувствовал себя настоящим черным егерем, пробирающимся сквозь джунгли Нового Эквадора, идущим по следу псевдоварана, напавшего накануне на лагерь энтомологов и утащившего в свое логово самую симпатичную энтомологичку.

Только тут джунглей совсем не было. Кремень, базальт, гранит, туф — сплошная каменная индустрия.

Я удалился от костра, наверное, уже на километр, как вдруг выглянула луна. Синяя мертвецкая луна вылезла из-за туч. И пятно еще на ней такое невеселое темнело — сильно напоминало череп. Кстати, неплохое для луны название — Череп.

Свет залил продолжение равнины, и я отметил, что дальше камни странной овальной формы и почти одинакового размера, похожие на яйца. Долина динозаврьих яиц. Красиво. Отличное место для прогулок.

Я проверил индикатор на рукоятке — батареи были залиты до предела, — затем положил бластер на плечо и начал сходить в долину. Яйца оказались вполне подходящей «мостовой» для прогулки, я шагал широко и злобно, с каким-то диким чувством в душе. Мне хотелось кого-нибудь пристрелить, вот что.

Постепенно камни становились выше и больше, будто динозавры, которые их отложили, тоже увеличивались в размерах. Передвигаться по ним стало затруднительно, и мне пришлось передвигаться между. Некоторые из яиц были вообще гигантскими, в мой рост, если даже не больше. На всякий случай я заметил, в какой стороне висит синий Череп, чтобы потом можно было вернуться, после чего углубился в эту яичную ячейку.

Тут было уже интересней. Я чувствовал, что тут, вполне может быть, что-то и найдется. В смысле подходящее для стрельбы.

Я снял с плеча оружие и выставил его перед собой. Камни были одинаково синими и одинаково круглыми, я путешествовал между ними, как в лабиринте. И думал — ну вот, как только что-нибудь такое увижу, так сразу и выстрелю не раздумывая.

Однако ничего интересного пока не попадалось.

Тень!

Луна светила мне в спину, на ближайшем камне чернела моя тень. А чуть правее другая тень. Не моя. Тень была какая-то…

Мне надоело слово «странная». За последнее время я использовал его десятки раз. Тень была дурацкая. Состоящая из каких-то косых углов, палочек и неожиданных закруглений.

Значит, он… или оно… у меня за спиной. Сидит на камне. Ждет удобного момента для нападения. Чудище.

Мой палец нашел себе место на спусковом крючке. Тень исчезла.

Отлично! Значит, тут идет охота. Я охочусь на чудище, чудище охотится на меня.

Я прижался спиной к камню. Теперь надо глядеть в оба. Прыгнет сверху, выстрелить не успею…

Но тень больше не появилась. Ни разу. Я даже подумал, что она мне привиделась.

Я бродил между круглыми камнями долго, но совершенно безрезультатно. Замерз. Холодно тут было, аж мурашки пробежали. И чувство возникло какое-то странное… Будто за мной следят. Правда, следят?

Так я бродил довольно долго, и уже начало мне даже казаться, что, несмотря на постоянные наблюдения за луной, я заблудился. Но вдруг между камнями обнаружилась прогалина, такая же синяя, как все остальное вокруг. Очень аккуратная, будто вырезанная широким ножиком. И я увидел: на противоположной стороне прогалины стоит оно. Чудище.

Настоящее чудище. Не какой-нибудь там мелкий противный дом-полип, пожиратель гостей, а настоящий монстр. Похожий на тираннозавра. На не очень большого, мини-тираннозавра. Мне даже дикая идея пришла в голову: может, чудище вылупилось из одного из гигантских яиц-камней? Было чудище круглым, страшным, с растопыренными когтистыми лапками и большой уродливой головой. Оно приближалось, пыхтя, переваливаясь с ноги на ногу, оскальзываясь на крупных камнях и сокрушая мелкие, нюхая воздух, отыскивая новую жертву.

Вот и хорошо. Я укрылся за валуном средних размеров, пристроил на него бластер и стал целиться. Я никогда не стрелял из бластера. Я вообще никогда ни из чего не стрелял. Ну, из лука стрелял один раз, да и то всю кожу на пальцах сорвал. Так что опыта в охотничьих делах у меня не было никакого. Сверху у бластера имелось какое-то прицельное приспособление, кажется, прицельной рамкой называется штучка с винтами и насечками, однако, как правильно ею пользоваться, я не знал.

Поэтому просто навел ствол по возможности прямо на монстра и стал ждать. Пусть подойдет поближе, и я засажу ему разряд прямо в пузо. Будет знать! А еще лучше в пасть…

Чудище ковыляло в мою сторону. Зверь поднял верхние лапы и зарычал что-то яростное и угрожающее. Увидев, как блестят его глаза, я навел бластер прямо в его толстое упругое брюхо. Вспомнил про людоедскую кровать…

Скрипнул воздух. Я не попал — заряд пролетел над левым плечом монстра, угодил в камень. Камень растекся оранжевым сиропом.

— Ай! — завопило чудовище и упало, растворилось в камнях.

Мимикрия, подумал я. Притворяется. Заманивает. Поганая, страшная тварь. Я еще раз выстрелил. Чудовище заверещало. Видимо, я попал.

На всякий случай еще прошелся бластером по камням, так что там даже образовалась лужа из расплавленного камня, в которой наверняка уже поджаривалась гадина. Будет теперь тварь под базальтовым соусом…

Я не кровожаден, просто не люблю, когда меня переваривают.

Выждав минут пять, я направился к луже. На всякий случай. А вдруг зверюга огнеупорная? Вдруг она не досгорела? Надо было проверить, надо было убедиться.

Я шагал медленно, был настороже, готовый открыть огонь в любую секунду и разнести тут все.

Тень я не заметил. А может, ее и не было вовсе. Неожиданно передо мной точно из-под земли выросло существо тошнотворного сине-зеленого цвета. Больше всего оно походило на дикобраза. Нет, на кролика. И на кенгуру, толстого, пузатого, обожравшегося, с когтистыми маленькими передними лапками и мощными скакательными задними. Только раз в пять покрупнее. А морда как у… как у кролика, точно. И уши, как ботва, и глаза пучеглазые. А по всей спине длинные, блестящие, наверное, чуть ли не в палец толщиной шипы. Кролико-дикобразо-болван. Именно болван. Слово как-то сразу пришло мне в голову.

Передо мной стоял болван. Несуразный, будто взяли части от разных зверей и собрали в кучу, болван.

Болван заверещал, иглы его щелкнули и разом расправились, выставившись в разные стороны, глаза выпучились, пасть раскрылась, однако вместо устрашающих клыков в ней обнаружились круглые белые зубки, пригодные разве что для щекотания. Видимо, он чем-то мягким питается. И еще я заметил — его большие глаза то и дело беспощадно сходились к переносице и немедленно расходились обратно.

Монстр был чудовищно, просто зверски косоглазым.

Инопланетно косоглазым.

Честно говоря, я растерялся. Чудовище, на которое я охотился, было смешным, забавным. И, как мне показалось, оно очень меня испугалось.

Наверное, поэтому я и не выстрелил. Я рассмеялся. И опустил бластер.

От моего смеха чудной зверь пришел в еще большую ярость и прыгнул на меня, сбил с ног своей грузной тушей. Но не стал ни кусать, ни царапать, ни как-то по-другому меня разрывать — он попытался меня забодать. Да-да, набычил голову и попробовал треснуть меня лбом. Но я смог уклониться, и вместо меня болван боднул камень.

Череп его громко хрустнул, что кролика ничуть не смутило. Видимо, голова его выдерживала и не такое. Он распрямился. Глаза его провалились вообще куда-то в глубину черепа, фиолетовый язык вывалился, болван захлопнул пасть и тут же прикусил язык.

Завизжал, спрыгнул с меня, отбежал в сторону, жалобно заскулил и попытался гладить себя по морде. Однако лапки у него были чересчур короткими и до морды не доставали, так что получалось, что он шевелил ими в воздухе. И вообще все его действия были совершенно раскоординированны — одна половина туловища двигалась в одну сторону, а другая совершенно в противоположную.

Более нелепого, смешного и одновременно жалкого зрелища я не видел. Зверь размером с корову, с интеллектом свихнувшейся белки, разбитой легким параличом, косоглазый, с ушами и с дикобразьими иглами.

И мне начинало казаться, что его злобное верещание очень напоминает хихиканье.

Я не удержался и хихикнул сам. Безумная белка взбесилась снова, наскочила и принялась прыгать на мне, как огромный куль. С горохом. И с хохотом. Однако если раньше она собиралась меня забодать, то теперь явно пыталась меня заскакать. Я попробовал дотянуться до бластера, но гадина прыгала на мне, как мальчишка на пружинном диване в том доме-убийце. И с каждым скачком из меня, как из того самого дивана, вылетал сухожильный скрип.

Какая, однако, гостеприимная планета.

Прыгал кролик хорошо, крепко. И в конце концов он меня таки заскакал. Мне стало уже не до смеха. Дотянуться до бластера я не мог, толком пошевелиться тоже. Наконец дурацкий кенгуру осознал, что я беспомощен, и прыгать перестал. Отвалился, подцепил меня за ногу длинными передними резцами и поволок по камням.

Игольчатый кролик волок меня в сторону, а я тем временем думал: зря я ослушался Баркова, не надо было уходить от костра. Теперь меня съест дикобраз. Или кролик. А может, у него там дружки где-то в камнях… Или детки. Такие маленькие, уродливые кролико-ехидны. Восемнадцать штук. Вылупились и по лавкам сидят…

Далеко меня не уволокли. К счастью, кролик скоро остановился, замер и прижался к камням. И как-то неприятно мелко задрожал то ли от страха, то ли от радости.

Доберман-пинчер моего двоюродного брата начинал так дрожать при виде дяди. От восторга. От собачьей радости. Еще я вспомнил, что доберман при виде дяди не только трясся, но иногда даже пускал счастливую лужицу.

А кролик все не выпускал из своих круглых зубов мою ногу, что было крайне мне неприятно.

— Какие люди тут, однако! — произнес ехидный и злобный голос.

Я открыл глаза пошире.

Это была она. Аполлинария Грушневицкая. В простонародье Груша. Девушка-мечта, девушка-экскаватор.

Груша дымилась. Комбинезон ее был прожжен в нескольких местах, и сквозь дыры просвечивала красная ошпаренная кожа. Видимо, не по болвану я стрелял. Видимо, я стрелял по Груше.

Ошибся. Такое бывает.

Лицо у Груши было перемазано сажей, да и вообще было как-то злобно перекошено, в одной руке она сжимала изрядный, похожий на гантель, булыжник, в другой бластер. И даже несмотря на бластер, походила она больше всего на какого-то дикаря, а не на цивилизованного руководителя гляциологической экспедиции.

Один предмет из ее гардероба меня и вовсе поразил. У Груши имелся веревочный пояс, на котором висели… часы с кукушкой. Настоящие часы, деревянные, даже гирька болталась. Они придавали Груше какой-то игривый оттенок и отлично гармонировали с безумным шипастым инопланетным кроликом.

— Отпусти его, Колючка, — приказала Груша. — А то еще заразу какую-нибудь подхватишь…

Зверь, которого Груша называла Колючкой, отпустил мою ногу, нагло вытер о мою одежду свои мягкие лапы и отпрыгнул в сторону.

Я сел.

Груша возвышалась, направляя на меня бластер. Очень неприятное ощущение, признаюсь.

— Здравствуй, Лина, — сказал я.

— Здравствуй, Тимоня. Что ж ты так? Убить меня, чай, собирался? Я же тебе махала руками. Чего же ты в стрельбу-то пустился?

— Я думал… Мне показалось…

Я решил во избежание неприятностей не сообщать ей, что мне показалось.

— Ему показалось! — Груша почесала бластером подбородок, совсем как Барков. — Тебе показалось, а из меня чуть гуляш не получился! А где Петька? Ты уже прикончил его? Я так и знала. Что с вас возьмешь, примитивные личности… Сразу было ясно, что чем-то таким все и кончится. И стало так: развернулась борьба за огонь, в ходе которой один убил другого и завладел оружием. Примитивы!

— Да вовсе не прикончил я его, — перебил я Грушу. — Он спит.

— Вечным сном?

— Почему вечным? Обычным.

— А ты почему не спишь? Чего тут шастаешь? Лунатик, что ли?

— Я того… бессонница у меня, здоровье расстроилось…

— Оно и видно, — усмехнулась Груша. — Облезлый какой-то, помятый… Надо бы тебе витамины попринимать. Есть такие витамины, их даже глотать не надо…

Груша хихикнула. Судя по всему, она пребывала в хорошем настроении и не собиралась прямо сейчас меня испепелять.

— А что за зверь? — кивнул я на кролика. — Здешний заяц?

— Колючка, — ответила Груша, — дикобразный крол. Новая форма жизни, открыта мной. Я его хотела Тимоней сначала назвать, но потом передумала. И он теперь Колючка. Где же все-таки Петр? Может, пройдем к нему?

— Пройдем. Тут не очень далеко, вон за теми камнями… Пистолет мне не вернешь?

— Не верну, — кокетливо повела плечами Груша. — Ты плохо стреляешь.

«Спасибо» бы мне сказала, что я плохо стреляю. А то вот попал бы и…

— А ты хорошо стреляешь? — поинтересовался я.

— Я вообще не стреляю. Но пистолет тебе не дам, ты неадекватен. И вообще, по кому ты тут собираешься стрелять? Планета абсолютно дружелюбна!

Хотел было я ей поведать про дом-людоед, однако подумал, что мой рассказ будет слегка не к месту. Потом как-нибудь. А то еще заявит, что мне не только витамины надо принимать, но еще и уколы делать.

— Вставай, Тимоня. Пойдем.

Я поднялся на ноги, чувствуя себя боксерской грушей.

— Ай-ай-ай, Колючка! — укоризненно покачала головой другая Груша, не боксерская. — Зачем так помял нашего Тимоню? Плохой, Колючка, плохой.

Колючка подобострастно завилял всем телом. Отличное домашнее животное, подумал я. Особенно для Груши. Неудивительно, что они успели так сдружиться.

— Куда идти-то? — спросила Груша.

— В сторону луны, — сказал я и указал пальцем.

Мы пошагали в сторону луны.

— Нам очень повезло, — разглагольствовала Груша, пока мы возвращались к Баркову. — Планета просто отличная. Земного типа. Причем по раннему варианту — растений нет, а из животных — только Колючка.

Колючка издал дружеский визг и щелкнул ушами.

— Я думаю, Колючка — уникальный вид. Единственный на планете. Он развился из простейших форм, обитавших в здешнем океане. Они вышли из моря и эволюционировали меж камней…

— А зачем ему шипы? — спросил я.

Насколько я знал, подобные шипы просто так не отрастают, они для защиты от хищников служат…

— Может быть, с помощью шипов он привлекает самок, — ответила мне Груша. — Да, Колючка?

Колючка щелкнул шипами.

— Шанс наткнуться на столь удобную для землян планету ничтожно мал. Нам страшно повезло! Полина — просто находка, идеальный плацдарм для терраформинга.

— Какая еще Полина? — не понял я.

— Так я назвала планету — Полина.

— С чего это ты решила, что имеешь право давать имя планете?

— Как с чего? С того, что я первый человек, на нее ступивший.

— Почему вдруг ты-то первый?

— Я первая выпала из люка, значит, и приземлилась первая. А значит, по всем обычаям, имею право ее называть. И я назвала ее Полиной.

Я не нашелся что сказать. Груша была права.

Она продолжала болтать про свою планету, расхваливала ее, расписывала великое будущее: города-исследователи, институты мерзлотоведения и генетики… короче, биогенный гляциологический рай. Я уже собирался испортить ей настроение и рассказать про дом-людоед, но тут обратил внимание на часы.

— А часы? — спросил я.

— Что часы?

— Откуда тогда часы? Ты же говоришь, что планета необитаема!

— Ну, ты, Тимоня, и обскурант! — Груша хлопнула в ладоши. — Ну, ты и дремучий! Я открыла новую планету, я открыла новый экзовид, возможно, разумный, а ты… И вообще, какое-то у тебя похоронное настроение.

Я оглянулся на Колючку, увидел его веселые бесшабашные глаза кролика-имбецила и подумал, что вряд ли в нем мы найдем брата по разуму. Может быть, брата по недоразумению — это да.

— Я у тебя про часы спрашиваю. Откуда ты их взяла?

— Нашла, — игриво ответила Груша. — Они в том ящике были, из трюма. Он о камни хлопнулся и раскололся. А я заглянула. Думала, что там что-то полезное, а обнаружила только часы. Вот и взяла. На память.

— Точно в ящике?

— Точно. А что?

— Местные вещи могут быть опасны…

— С чего вдруг? — прищурилась Груша.

Ну, тут уж я не утерпел и рассказал про свое приключение. Про дом.

И очень раскаялся. Потому что Груша издевалась надо мной всю дорогу до костра. Упражнялась в остроумии на все лады. Так что под конец мне даже стало стыдно.

Костер был виден издали. Маленький уютный огонек между серыми глыбами. Я неожиданно почувствовал, что замерз и хочу к огню.

— А что там горит? — спросила Груша. — Деревьев здесь нет…

— Камни горят.

— Что значит «камни»? Ты хочешь сказать — уголь? Или торф? Но уголь может быть только на планете, где были леса, а тут нет органики. Что горит?

— Камни горят, я тебе говорю. У Баркова есть егерская зажигалка, которая даже камни зажигает.

— Чушь, — возразила Груша. — Камни не могут гореть в обычных условиях. Что за егерская зажигалка?

— Ну, зажигалка как зажигалка. Поджигает.

— Камни?

— Камни.

— А дом пытался тебя сожрать?

— Ну да. Я же тебе объяснял: это совсем не дом был, а полип…

— Угу, полип, — кивнула Груша. — Ах он какой… Может, и не полип вовсе, а медуза? Или креветка? Креветка-мутант, прикинувшаяся домом! Ты хоть сам понимаешь, что ты городишь?

— Я не горожу. Спроси у Баркова, он тоже там был.

— Вы же психи, чего у вас спрашивать… Вас лечить надо. Ты, может, считаешь, что и мои часы тоже живые?

— Я не знаю.

Груша сняла с пояса часы, потрясла. Внутри звякнули пружинки, колесики какие-то.

— Слышишь?

— Дай посмотреть.

— На. — Груша простосердечно протянула мне кукушку.

Я взял часы осторожно, ожидая, что сейчас вместо кукушки из механизма вылетит кривой турецкий кинжал. Но кинжал не выскочил.

Часы как часы. Зачем их туда, в тот ящик, положили, интересно?

Колючка щелкнул колючками на спине и громко понюхал воздух. Глаза его забегали по морде, уши завязались в спираль, сам Колючка издал странный звук, который я опознал как «иго-го»… Ну, или что-то вроде того.

Изобразив свое «иго-го», Колючка перелетел через большой камень и попрыгал к костру.

— Колючка, ты куда? — крикнула вслед Груша. — Назад! Иди назад!

Но Колючка ее не послушал. Вернее, не услышал даже. Игогокая, он скакал между камнями, стремясь к огню, как мотылек.

— Странно… — нахмурилась Груша. — Чего он так к Петру побежал?

Только тут я понял, что бежал Колючка не к огню, а к Баркову. И в самом деле, зачем ему нужен огонь? Животные боятся огня.

— Зачем он к нему побежал? — повторила вопрос Груша.

— Может, приличного человека почувствовал? — предположил я.

— Тогда понятно, почему он тебя чуть не затоптал, — огрызнулась Груша.

— А вдруг он его сожрет? — предположил я.

— Колючка травоядный.

— И какой же травой он тут питается? Тут травы никакой нет…

— То, что ты ее не видел, еще не значит, что ее нет. К тому же он вполне может питаться водорослями.

Я представил, как Колючка питается водорослями. Нет, вряд ли он мог питаться водорослями. Да и моря никакого я не видел. Такой дурацкий зверь непонятно чем вообще может питаться…

На всякий случай я ускорил шаг. Груша за мной поспешать не стала.

Колючка носился вокруг Баркова. Костер погас, Барков сидел возле дымящихся камней, а Колючка скакал вокруг, как настоящий вихрь. Он приплясывал, подвизгивал, подпрыгивал и при каждом своем движении старался дотронуться до Баркова. Если учесть, что весил зайчонок килограммов сто пятьдесят, не меньше, то Баркову приходилось туго. Мне даже показалось, что в порыве необъяснимой страсти Колючка отщипывает от него по кусочку.

Барков отмахивался, пытался Колючку отлягнуть, ругался, но Колючка не унимался и безумствовал все сильнее и сильнее. Он даже пустился перепрыгивать через Баркова, каждый раз ударяя того по голове своим плоским хвостом. В конце концов Баркову все его выкрутасы надоели, и Петр рявкнул что-то. Правда, я не смог разобрать, что именно.

И к моему удивлению, окрик подействовал. Колючка вдруг сложился, свернулся в клубок, как большой еж, и улегся между камнями.

Барков стряхнул с себя слюни и сопли, поглядел на Грушу, затем с укоризной на меня. Я развел руками.

— Что ты такое ему сказал? На каком языке? — подозрительно спросила Груша. Поздороваться она позабыла.

— На тутси, — ответил Барков. — Есть такой африканский язык.

— Ты знаешь тутси? — продолжила допрос Груша.

— Пару слов. У нас в семье был обычай: каждый год мы учили какой-то экзотический язык. Но так никогда и не выучивали. Очень смешно было.

— И что?

— Как видишь — получилось.

— А что ты ему сказал? — допытывалась Груша.

— Убей крысу, — перевел Барков.

Груша задумалась.

— Здравствуй, Лина, — сказал Барков. — Мы ведь даже не поздоровались…

— Привет, — угрюмо буркнула Груша. — Что, помаленьку с ума сходим?

— В каком смысле?

— В прямом. Тимоня мне историю рассказал, пока мы сюда топали. Из цикла «воспаленные мозги». Про то, как его тут будто бы какой-то дом чуть не сожрал. Неужто правда?

— Ты не могла бы мне отдать оружие? — осторожно сказал Барков.

— А вы не могли бы меня проводить к тому дому? — не ответила на вопрос Груша.

— Он далеко отсюда, — сказал я. — Очень далеко.

— Я так и думала. Далеко. За морями, за лесами. Дорогу вы, конечно, забыли?

— Забыли.

— Оружие отдай, пожалуйста, — попросил Барков.

— Это? — Груша тряхнула бедром, бластер подпрыгнул.

— Это.

— Как-нибудь потом. — Груша похлопала ладонью по стволу.

Я думал, что сейчас Барков что-нибудь сделает. Или скажет, по крайней мере. Но он ничего не сказал и ничего не сделал.

— Оружие — детям не игрушка! — назидательно сказала Груша. — Вот Тимоня взял в руки бластер и…

— Бластер, — поправил Барков.

— Разницы не вижу. Тимоня, долгоносик несчастный, из твоего огнемета чуть меня не поджарил! Такое оружие нельзя доверять психически неадекватным личностям, потому что…

— Хорошо, пусть бластер побудет у тебя, — остановил ее Барков. — Расскажи лучше о себе, про то, как ты сюда попала. И что за зверь с тобой прискакал?

— Зверь называется Колючка, — ответила Груша. — Вероятно, какой-то местный вид, больше пока ничего не могу сказать. Он дружелюбен и не опасен, насколько я могу судить. Но это неважно. Важно другое — разработать программу наших дальнейших действий. А про то, как я сюда попала… Что ж, расскажу. Два дурака решили немножко поиграть в космопроходцев, залезли на грузовой автоматический корабль…

— У нее часы, — доложил я.

— Не перебивай! — злобно зыркнула на меня Груша.

Барков тут же поглядел на часы.

— Можно посмотреть? — попросил он. — Интересные часы…

— Нельзя! — Груша заподозрила неладное. — И вообще, при чем здесь часы? Благодаря вашей глупости я оказалась на чужой планете, а вас волнует непонятно что! Один рассказывает про какие-то дома, другой часами интересуется… Мы должны решить более насущные вопросы! Для начала надо построить сигнальную пирамиду.

— Что? — не понял я.

— Надо строить сигнальную пирамиду. Из камней. Чтобы заметили с орбиты…

— Аполлинария, — заговорил я наставительно, — чтобы пирамиду заметили с орбиты, она должна быть размером с Сицилию! Тебе пяти жизней не хватит даже для постройки фундамента.

Груша пробуравила меня злобным взглядом.

— Пирамиды — совсем не то, чем нам стоит заниматься, — поддержал меня Барков. — Нам надо…

— Хочу напомнить вам, сороконожки, что руководителем экспедиции являюсь я, — капризно заявила Груша. — И я определяю, что мы будем делать…

Я поглядел на Баркова. Барков чуть заметно покивал.

— Так вот, я как руководитель экспедиции, — продолжала Груша, — принимаю решение: мы должны найти ровное место и на нем выстроить сигнальную пирамиду.

— Да-да, — каким-то чересчур ровным голосом произнес Барков, — сигнальная пирамида — очень важное дело. А еще строительство сигнальных пирамид — отличный отдых. Многие строили сигнальные пирамиды, прекрасное хобби…

Барков нес какую-то чушь, какой-то бред. При чем здесь сигнальные пирамиды? Какие еще сигнальные пирамиды?

— Сигнальные пирамиды — очень полезные вещи. Пирамида сама по себе, как известно, служит усыпальницей, что означает: в ней очень хорошо спать, очень уютно спать…

И тут Груша зевнула. Она зевнула так сладко и так мощно, что я не удержался и тоже зевнул. Зевание, как и лень, заразная штука. Ночь продолжалась. И мне тоже хотелось спать. Я ведь так и не выспался.

Я зевнул еще раз, усталость навалилась мешком, как-то подмяла, опутала, потянула вниз. Может, из-за тепла, которым еще тянуло от костра, а может, просто переутомление сказывалось.

— Ну, мы должны… — Видимо, Груша ощущала то же самое. — Должны определиться…

— Вы должны отдохнуть. — Барков подкинул в костер камней и стал устраиваться. — Мы все должны отдохнуть. Пару часов. Пара часов отдыха нам не помешает. Спать хочется, очень хочется спать…

Барков сказал еще несколько раз про дурацкие сигнальные пирамиды, затем стал какую-то считалку рассказывать — что-то про то, как из тумана вышел месяц, который кого-то хотел зарезать, но зарезаемый убежал в рожь…

Дальше я не запомнил. Наверное, считалка была гипнотическая. Из арсенала черных егерей.

Первой захрапела Груша. Затем я.

Глава 9

Вершина разума

Проснулся я от крика. Кричала Груша. Дико, страшно кричала.

Я вскочил. Недалеко от меня сидел Барков. Барков тер глаза левой рукой, в правой сжимал бластер и водил им по сторонам.

Груша была рядом. Она сидела и орала. Хорошо орала. Громко. Будто видела что-то ужасное, чего мы не видели.

Барков очнулся, положил бластер, подскочил к Груше и хлестко ударил ее по щеке. Голова у нее дернулась, Груша замолчала.

Я тоже подошел. На всякий случай. А вдруг с Грушей припадок какой приключится? Придется держать.

— Что с ней? — с опаской спросил я. — Болезнь какая?

— Кошмар, — ответил Барков. — Просто кошмар приснился.

— Что? — не понял я.

— Ну как что? Кошмар.

— Что такое кошмар?

Теперь уже Барков уставился на меня с непониманием. Смотрел-смотрел, потом будто спохватился.

— Ах да, — сказал он, — понятно, конечно… Слово «кошмар» обозначает страшный сон.

— Страшный сон? Я не понимаю…

— Как не понимаешь? Ну, когда человеку снится что-нибудь плохое…

— Что значит «снится»? — спросил я.

Мы тупо смотрели друг на друга. Что еще такое? «Спать» — понятно. А что значит «сниться»? Нет, на Баркова, конечно, «Блэйк» здорово повлиял, все мозги у него набекрень. Хотя в целом парень хороший. Его вполне можно было бы принять в братство лодырей, жаль, мы раньше не познакомились…

Хм, сниться… Кошмар снится… Что еще такое?

Груша опять завопила, и Барков опять ее шлепнул. Опять по щеке. Голова Груши снова дернулась, и наша руководительница очнулась. Озиралась, как зверь, нас с Барковым не видела.

— Что с тобой? — Я попытался взять ее за плечо, однако Груша меня оттолкнула.

— Все нормально! — громко сказал Барков. — Все в порядке! Это мы! Мы здесь, все вместе, все хорошо.

Из-за плеча Баркова высунулся перепуганный Колючка. Выглядел Колючка смешно, как всегда. Даже язык свешивался. Очень смешно так свешивался.

Груша улыбнулась и успокоилась.

— Что с тобой случилось? — спросил я. — Чего орала?

— Руку прищемила, — ответила Груша. — Не твое дело вообще, суслик чарджуйский!

— Послушай, Петр, а с чего вдруг ты как будто…

— Вот все и проснулись, — перебил меня Барков довольным голосом. — Теперь будем искать рюкзак.

— Зачем нам искать твой рюкзак? — осведомилась Груша.

— Там передатчик, — просто ответил Барков.

— О! — Груша с ироническим восхищением закатила глаза. — Передатчик! Как предусмотрительно! Зачем тебе на Заре нужен был передатчик?

— А он мне не нужен был. Просто передатчик входит в стандартную комплектацию рюкзака. С помощью него мы вызовем помощь…

— И как ты предлагаешь рюкзак найти? Может, Колючка вынюхает? Колючка, нюхать!

Груша пофыркала носом. Колючка тоже пофыркал, втянул воздух. Перестарался. Искалеченный рукав барковского комбинезона оторвался и полностью втянулся в могучую ноздрю псевдокролика. Колючка скосил свои и без того косые глаза к переносице. Попытался добыть рукав кривыми недоразвитыми верхними лапками. Ничего не получилось. Тогда, стараясь вытряхнуть рукав наружу, Колючка принялся дико трясти мордой. Однако вместо рукава наружу вылетали только сопли.

Потом рукав перекрыл кислород. Колючка схватился лапками за шею и, выставив до предела глаза, свалился на камни.

Нет, Колючка был удивительным существом. Воплощение нелепости, курьезности, как будто все смешное, что существовало во Вселенной, объединили в раздрызганной фигуре квазидикобраза.

Колючка был способен рассмешить даже мертвого, а мы были пока еще живые.

Я рассмеялся почти сразу.

А когда Колючка принялся вертеться на грунте, засмеялся даже Барков.

Посмеялись хорошо.

Но тут Колючка перестал биться и захрипел. Барков склонился над ним, размахнулся кулаком посильнее и треснул его по переносице. Колючка замер, а потом чихнул. Сильно.

Рукав пробкой вылетел из ноздри Колючки, развернулся в полете в полный рост и, развернувшись, с характерным сопливым звуком обернул лицо Груши.

Я рассмеялся громче.

Груша сдернула с себя сопливую тряпку, замахнулась на Колючку, тот шарахнулся в сторону.

— Идиоты! — орала она, стряхивая с себя Колючкины сопли. — Почему вокруг меня одни идиоты?

А мне приятно было. Так Груше и надо!

Барков снова приманил Колючку. И сунул ему под нос другой рукав. Осторожно уже, придерживая. И Колючка понюхал осторожно.

— Впрочем, мы найдем рюкзак и так, — сказал Барков. — У меня есть пеленгатор.

И Барков достал из своего искалеченного комбинезона очередную палочку. Она почти не отличалась от зажигательной, по форме и по размерам то же самое, я даже подумал, что она и есть зажигалка, Барков перепутал.

Но Барков не перепутал, он постучал палочкой по ноге, и на ее конце загорелся красный огонек.

— Ого! — ернически восхитилась Груша. — Красный огонек!

Барков медленно обвел палочкой горизонт. Красный огонек. Барков повернулся в другую сторону. И почти сразу вспыхнул зеленый.

— И что это значит? — почесалась Груша.

— Рюкзак там, — Барков указал направление.

— А расстояние? — кивнул я на палочку.

— Точно сказать не могу… Недалеко. Радиус пеленгатора — тридцать километров. Но огонек горит ярко, значит, объект недалеко.

— Вывод утешает, — хмыкнула Груша и плюнула на камни. — Всего тридцать километров!

— Давайте лучше уже пойдем, — предложил я. — Я почему-то хочу назад, в цивилизацию. Надоело мне тут.

— Ну-ну… — Груша плюнула еще раз.

И мы пошли вслед за указующей палочкой.

Шагали в молчании. Наверное, часа три ни слова не произнесли. Барков шел, закинув руки за спину, я подтачивал нож найденным песчаником, а Груша мастерила некое приспособление: обматывала веревкой камень необычной гантелеобразной формы, видимо приготавливая из него какое-то ударное орудие.

Она шагала последней, отчего я чувствовал себя неуютно. Мне все казалось, что Груша решит испытать свой инструмент на мне — настроение у нашей начальницы было какое-то воинственное.

И я решил пошутить. Ну так, чтобы разрядить обстановку.

— Для чего булыжник-то припасла? От инопланетян отбиваться?

— Я его вовсе не против инопланетян приготовила. — Груша подышала на свое орудие.

— А против кого?

— Против вас, — ответила Груша. — Вы мне совсем не внушаете доверия. Вы оба — психически нестабильные личности, от вас можно чего угодно ожидать. А в инопланетян я не верю.

Я хмыкнул.

— Чего хмыкаешь?

— Ничего. Просто.

— Только не говори, Тимоня, что ты веришь в инопланетян! В инопланетян верят одни бактерии.

Барков промолчал. А я упрямо сказал:

— Современная наука не отрицает возможность их существования. А ты отрицаешь?

— А я отрицаю. Мы — вершина разума во Вселенной!

Ясно. Груше захотелось поспорить. Поругаться. Наполнить жизнь энергией.

— Мы — вершина эволюции! — продолжала она. — Такова железная истина!

Теперь хмыкнул Барков. Вершина эволюции уставилась на меня. Что-то она ко мне сегодня привязалась… И уж очень она и меня уязвить хотела.

— А может, Тимоня, ты еще и в контакт веришь? — подозрительно спросила Груша. — Я имею в виду Контакт с большой буквы?

— Верю, — признался я. — Да, я верю в Контакт с большой буквы. Как и всякий человек.

— Контакт… — презрительно буркнула Груша. — Весь ваш пресловутый Контакт — сплошная фантастика.

Тут Груша даже подпрыгнула. От избытка чувств.

— Фан-тас-ти-ка! — раздельно повторила она. — Я, когда еще в ясли ходила, тоже фантастикой увлекалась. И всякими одами, гекзаметром, одним словом — вымершими жанрами. Так вот, половина всех фантастических произведений — истории про Контакт. Причем утомительно однообразный контакт. Я даже варианты развития отношений землян с гостями из космоса выделила. Их не так уж много: или инопланетяне — добрые дядечки, которые нам все дадут даром, или они — безмозглые чудища, стремящиеся нас сожрать. Вот и все!

Груша раскраснелась и разгорячилась. Она явно соскучилась по лекциям и явно собиралась сейчас нас чему-нибудь научить. Прямо здесь, посреди лунного инопланетного пейзажа.

— Давайте дойдем хотя бы до гор, — предложил Барков.

Но Груша не желала доходить до гор, Груша желала разобраться во всем здесь и сейчас.

— Фантастика дискредитировала себя! Жизнь — лучшая фантастика! А вы знаете, почему сейчас никто фантастику даже не сочиняет? — вопросила она. — Потому что она никому не интересна. Потому что сегодня все знают, что случится завтра. Потому что никого ничем не удивишь. Вот в девятнадцатом веке было хорошо: аэроплан — событие, подводная лодка, телеграф, телефон, электричество — чудо. А сейчас ничего не чудо. Поэтому не надо мне тут рассказывать! Нет никаких инопланетян. А если и есть, то очень далеко, и мы с ними не встретимся. А если встретимся, то вряд ли их узнаем. И говорить о Контакте — значит отвлекать людей от важных дел!

Груша выдохнула.

— Все? — спросил я. — Дальше пойдем?

— Нет, не все. Я еще хочу сказать. Все те, кто верит в Контакт, — неудачники. Вот как наш Тимоня.

— Я не неудачник…

И в самом деле — я не неудачник. Я им просто не успел еще стать. Жизнь ведь только началась. Когда ж мне было становиться неудачником? Я еще ничего не сделал даже…

— Такие, как наш Тимоня, считают, что там… — Груша указала пальцем в небо, — мы встретим самих себя. И те, другие, ответят нам на многие вопросы…

— А почему бы и нет? — перебил ее я. — Почему мы обязательно должны встретить там… — я тоже указал в небо пальцем, — зеленых осьминогов? Я вот считаю, что инопланетный разум должен быть похож…

— Очень хорошо, что ты умеешь считать, Тимоня, — не дала мне договорить Груша. — Только то, что ты считаешь, никому не интересно. Таких же, как мы, нет. Нет и не может быть! Что и доказывают, причем аргументированно, последние работы Шварцбергера. То, что мы возникли именно в такой форме… — Груша указала на себя, на свою форму, — исключение, плевок в сторону целесообразности. Гораздо удобнее существовать как раз-таки осьминогу…

— А я вот другое слышал, — негромко произнес Барков. — Совсем другую теорию. Что будто бы есть в космосе, где-то далеко-далеко, в другой даже Галактике, двойник нашей планеты. Причем почти полная копия. Только какие-то детали отличаются, мелкие совсем…

— Знаем мы твою теорию! — перебила теперь его Груша. — Это тоже фантастика. И сама теория фантастика, и возникла она тоже фантастическим образом. Если хотите, могу рассказать.

— С чего вдруг такие милости? — удивился я.

— Скучно идти с вами. К тому же ты разные сказки рассказываешь, а я что, не могу? К тому же у меня с той теорией свои отношения. Когда-то давно… Ладно, буду по порядку. Так вот. Когда-то давным-давно, лет сто пятьдесят назад…

Давным-давно, сто пятьдесят лет назад, один астрофизик на своем исследовательском корабле сбился с курса. Ну, все как обычно — сбой в навигационной системе. Причем очень хорошо сбился, его забросило аж в другой рукав Галактики, а возможно, даже вообще в другую Галактику. Он почти полгода прыгал по звездным системам, пока его совершенно случайно не выкинуло к маленькой желтой звезде, вокруг которой вращалось по орбитам девять планет, совершенно не похожих друг на друга.

Сначала физик подумал, что каким-то чудом его вынесло домой, однако очень быстро понял, что это не так. Просто третья планета являлась двойником его родной Земли. Вплоть до очертаний материков, которые совпадали на восемьдесят процентов. Вплоть до состава атмосферы, которая отличалась на сотые доли процента.

Естественно, он совершил посадку. Открытие, которое он сделал дальше, удивило его еще больше. Планета была населена. Физик даже решил, что он повредился умом: инопланетяне были абсолютной копией людей Земли, хотя имелись небольшие физиологические отличия. Физик произвел анализы и обнаружил, что совпадение является практически стопроцентным, словно это были не инопланетяне, а вполне обычные земляне. Он без труда внедрился в тамошнее общество, потому что оказалось: совпадает не только внешний облик, но и психология, и даже, что оказалось самым поразительным, языки, имена, фамилии, географические названия, некоторые литературные произведения.

Практически все.

Кроме истории.

История у Двойника — так физик назвал ту планету — была другая. Это была история непрерывных войн, кровопролитий, эпидемий, голодоморов, климатических катаклизмов и других неприятных событий. В силу чего планета серьезно отставала от Земли в своем техническом развитии. Лет на двести отставала! Жители Двойника еще не вступили в космическую эру, однако воздушный океан уже был ими освоен. И на планете бушевала очередная война. Одна из самых истребительных за всю ее историю.

Физик был поражен. Он не мог представить, что люди могут уничтожать друг друга. А люди уничтожали. В огромных количествах. Причем самым страшным для него было то, что делали это люди, совершенно не отличающиеся от тех, кого он знал.

Физик попытался помочь своим братьям. Разумеется, чем и как мог. Он начал двигать науку, попытался привить новую философию, пропагандировал гуманистические идеалы, разумеется, в определенных рамках — чтобы не вызвать подозрений. Но долго не вызывать подозрений ему не удалось. Закончилось все тем, что он попал под пристальное наблюдение сразу нескольких воюющих держав и был вынужден бежать.

Ему удалось найти дорогу домой.

Конечно же, его рассказам никто не поверил. История была слишком дикой, а никаких доказательств физик не представил. Впрочем, некоторые романтики и энтузиасты готовы были поверить путешественнику, если бы он не стал свою теорию развивать. Он высказал идею, что существование двух практически одинаковых солнечных систем — некий эксперимент, суть которого состоит в том, чтобы посмотреть, как будут развиваться одни в сытости и спокойствии, а другие в постоянной борьбе за выживание. Какое человечество сумеет выжить и добиться больших успехов? Какое человечество будет лучшим?

После этого от физика отвернулись уже все. Окончательно. А история про планету, являющуюся двойником Земли, входила во все сборники космических анекдотов.

— Ну, как вам сказочка? — осведомилась Груша.

— Интересная. Мне и правда история понравилась.

— Бред, — безапелляционно заявила Груша. — Полнейший бред вся эта история, вот что я вам скажу.

— И с чего ты вдруг считаешь ее бредом? — спросил я.

— Бред, бред, бред! — убежденно повторила Груша. — Эта теория мне всю молодость искалечила. Я так…

Груша замолчала. Видимо, вспоминала свою искалеченную молодость.

— А вдруг все в ней правда? — спросил Барков. — С чего ты взяла, что такое невозможно?

— С того, что антинаучно.

— Почему? — изумился я. — Напротив! Жизнь везде развивается по схожим законам…

— Согласна, — перебила Груша. — Согласна, что по одним и тем же законам. Но чтобы она развивалась одинаково, чтобы на разных планетах разных звездных систем разных галактик у людей были одинаковые имена… Такое нельзя оправдать никакими законами. Это невозможно!

— А как же быть с гениями? — стоял на своем Барков. — С теми, кто двигает человечество вперед?

— Гении — просто флуктуация разумной материи, — тут же нашлась Груша. — Статистическая величина. Они появляются сугубо в соответствии с законами относительности.

— Тут ты противоречишь сама себе, — улыбнулся я. — Значит, статистически встретить планету с похожими на нас людьми невозможно, а встретить гения за короткую историю человечества возможно?

— Я понимаю, куда ты клонишь. Понимаю. Что гениев нам якобы подбрасывают для ускорения нашего развития, так? Чтобы посмотреть, что получится в разных условиях. Но получится то же самое! Дважды два всегда четыре! Из реакции деления атома может получиться только атомный реактор…

— Или атомная бомба, — вставил Барков.

— Какая еще бомба? — поморщилась Груша.

— Атомная. Реактор — управляемая атомная реакция, а бомба — реакция неуправляемая. Принцип один, а результаты совершенно противоположные…

— Оставь свои легенды, Петюня. Бомбы… Зачем нужны какие-то бомбы?

— Ни за чем, — отмахнулся Барков. — Про бомбы я перебрал, конечно.

— Если я буду верить в планету, являющуюся двойником нашей Земли, то должна буду поверить в то, что в космосе действуют некие силы, которых мы не знаем. А человечество в пространстве уже сотни лет никаких высших сил не встретило! Тот сумасшедший, ну, якобы открыватель Двойника, писал, что на Двойнике верят в высшие силы. Но они в них верят, потому что слабые. И хотят, чтобы им помогали. А высших сил нет!

— Если ты их не встречала, вовсе не значит, что их нет, — возразил Барков.

— С вашей логикой мы черт знает куда зайдем! Если верить вам, то получается, что вся наша жизнь срежиссирована кем-то извне. Получается, что мы вроде как не свободные люди. Что нами кто-то управляет и наша жизнь — всего лишь соревнование с нашими космическими близнецами.

— Да, именно так, — просто ответил Барков. — Это если смотреть…

— Ерунда! — воскликнула Груша. И еще раз повторила: — Ерунда!

Восклицания она подтвердила энергичным потрясанием булыжника на веревке, будто своим самодельным оружием лично разобралась с дюжиной носителей внеземного разума, как враждебных, так и дружелюбных.

— А может, высшие силы нами не управляют, — как бы рассуждал вслух Барков. — Может, они просто наблюдают. Может, им интересно, что получится, когда мы встретим друг друга…

— Так… — Груша уперла руки в бока. — Я вижу, что ты тоже книжку читал. Признавайся!

В ту минуту она была удивительно выразительна. Изодранный комбинезон, раскрасневшееся лицо, в руке булыжник на веревке, на поясе часы с кукушкой. И косички торчат чуть в стороны. Жаль, что с Европы она не притащила свои страшные папиросы — папироса бы ей сейчас очень кстати пришлась.

— Так ты читал книжку? — повторила вопрос Груша.

— Нет, не читал, — отрицательно помотал головой Барков. — Но если мы уж начали говорить… В общем, я верю в Контакт.

— Да верьте во что хотите, — махнула рукой Груша. — Я устала от вас, надоели вы мне, дурошлепы. Пойдемте лучше искать Петюнин рюкзак. Нам куда?

Барков повел палочкой. Зеленый, в сторону гор. Там невысокие такие горы. И в тот момент с их стороны послышался грохот. Обрушилось что-то. Видимо, сошла лавина.

— Камнепад… — Барков всматривался в даль.

Ну, камнепад. Меня он не очень занимал. Я спросил у Груши:

— Послушай, Аполлинария, а если бы ты встретила инопланетянина, то что бы ему сказала?

— Я бы ему ничего не сказала, я бы ему справа — и в дыхало! — Груша погрозила камнем.

— А если бы он был похож на тебя? — продолжал я расспрашивать.

— Если бы он был похож на тебя… — слово в слово повторила вопрос Груша и задумалась. — То я бы ему слева — и в дыхало! — И сделала выпад камнем слева. После чего рассмеялась.

— Ты очень похожа, — сказал Барков, оторвавшись от гор.

— На кого?

— На инопланетянина.

Мы все опять расхохотались. Колючка, глядя на нас, тоже стал похохатывать. Груша смотрела на наше веселье с неодобрением, а потом не вытерпела и треснула своим камнем по другому камню.

Мы с Барковым вздрогнули.

— Я тебе, Петюня, торжественно обещаю, — сказала Груша с угрозой. — Тимоня свидетель, — презрительно кивнула она на меня. — Я тебе торжественно обещаю: если я когда-нибудь встречу живого инопланетянина, то… то я съем своего утконоса.

Глава 10

Лавкрафт

Горы оказались совсем маленькими. Не горы, а так, мелкие сопки, мы дошли до них к вечеру. За горами чувствовалась долина, однако перебираться в нее мы решили с утра. Устроились в широкой расселине, развели огонь. Сначала ночь ничем не отличалась от предыдущих, мы с Барковым дежурили по очереди, а Груша спала.

Ближе к утру начались приключения. Я проснулся от неприятных ощущений — болело горло. Я открыл глаза и обнаружил, что меня душит Груша. Она возвышалась надо мной, впиваясь мне в шею своими крепкими ногтями. Лицо у нее было совершенно безумное, а силы было через край. Когда я очнулся, она меня почти уже додушила, душительница этакая, взяла в привычку меня душить…

Я дернулся, но она продолжала меня давить и шептала:

— Красный… красный… красный…

Вернее, не шептала, а хрипела.

Потом в кадре появился Барков. Он ткнул пальцем куда-то в шею Груши, та продолжала меня душить еще секунд десять, затем отвалилась.

Барков подал мне руку, я поднялся.

— Что с ней такое? — указал я на Грушу.

Девушка лежала без сознания, а лицо у нее было жалкое, будто она вот-вот готова заплакать. Потом Груша перевалилась на бок, показались часы. С кукушкой. Я наклонился, потянулся к ним…

— Не надо, — остановил меня Барков.

— Почему?

— Не надо.

И я не стал трогать часы.

Барков присел рядом с Грушей, нашел ровный круглый камень и стал прикладывать его к голове Аполлинарии. К разным местам.

Скоро Груша очнулась и принялась браниться. Но даже ее вопли не могли испортить утра, потому что оно было чудесным. Тучи сгинули, и открылось небо непривычного ярко-фиолетового цвета. Солнце было похоже на наше, ну разве что поменьше в размерах. Наверное, оно просто висело подальше. От солнечных лучей у всех улучшилось настроение, даже Груша ругалась недолго.

Барков на всякий случай проверил направление поисков, после чего мы двинулись по расселине. Первой шагала Груша. У нее уже было какое-то абсолютно повышенное настроение, она напевала что-то про ветер перемен, надувший паруса надежды, вертела над головой камнем на веревке, угрожающе гудела. В общем, всячески проявляла бодрость: бурчала, бурчала и бурчала. А расселина между тем стала сужаться. Сначала она сужалась незаметно, затем все сильнее и очень скоро превратилась просто в щель, так что можно было коснуться ее стен. Пробираться стало не столько тяжело, сколько неуютно, окружающее давило. Груше стало тяжело идти по узкому проходу, но она старалась не подавать виду.

Потом стало узко так, что Груша повернулась боком и протискивалась уже таким образом. Я думал, что у грузного Колючки тоже возникнут сложности, но сложностей не возникло — Колючка как-то сплющился и будто проливался через узкое пространство, даже колючки ему не мешали.

Скорость продвижения через щель становилась все меньше и меньше, Барков предложил вернуться назад и поискать другую дорогу, однако Груша упорно продолжала ввинчиваться в каменное узилище.

Закончилось все так, как должно было закончиться — Груша застряла.

Барков предлагал тянуть назад. Груша кричала, что тянуть назад не надо, а надо толкать вперед — она видит, что расселина заканчивается, буквально вот-вот, через несколько метров. Ну и мы стали толкать.

Мы навалились на нее как могли, давили, пихали, ругались, старались изо всех сил. Груша подалась наконец вперед… и проскочила.

Она сразу ушла дальше, к солнышку, а мы еще барахтались в пробке, поскольку нас заклинил навалившийся сзади Колючка. Я вырвался первым, побежал и наткнулся на Грушу. Она стояла, а я все еще продолжал бежать, утыкаясь в обширную Грушину спину. Дошел до позвоночника и остановился.

— Ну, что там? — спросил я. — Что остановилась?

— Корабль, — сказала Груша не своим голосом. — Там корабль…

Я отодвинул ее в сторону.

Сопки расходились, за ними начиналась долина. Большая долина круглой формы. Скорее всего, это был древний кратер — то ли от вулкана, то ли от падения метеорита. Километров, наверное, пять в диаметре, хотя, может, и меньше, сложно определить.

Нет, все-таки причиной образования долины был метеорит — кратер неправильной формы, склон, уходящий от нас, пологий, а противоположный, наоборот, крутой. А по периметру горы. Невысокие, но острозубые.

И еще.

На пологом склоне кратера лежал корабль. Сначала мне показалось, что это просто игра света — в кратере почему-то было много скал. Скалы лежали и стояли, некоторые были разломаны и свалены друг на друга, словно ими тут поиграл мальчишка-великан. Поиграл и забыл спрятать игрушки. Как тут появились скалы — не знаю. Может, метеорит при падении свалил несколько из окрестных вершин. Гигантские камни отбрасывали тени, полутени, так что было похоже на полотно неизвестного художника из двадцатого века, где никакого смысла нет, а только одни закорючки, треугольнички и жареные циферблаты.

Как только Груша так сразу его разглядела, тот корабль? Глаз у нее выдающийся. И патент пилота, наверное, на самом деле есть.

— Ура! — подпрыгнула Груша. — Ура, креветки! Тут корабль! Это же здорово! Здорово!

Груша оглянулась.

— Мы спасены! — воскликнула она. — Спасены!

Я тоже оглянулся и увидел лицо Баркова. Он медленно шагал к нам, лицо у него стало бледным, нос дергался, а губы были сжаты. Что не предвещало ничего хорошего, как я понимал. Уже заметил: когда Барков делается вот такой, начинают происходить всякие неприятности.

Груша почувствовала то же самое.

— Что опять? — занервничала она. — Что ты морщишься, Петюня? Это же корабль! Самый настоящий корабль! Там должен быть аварийный набор, еда, оружие, передатчик! Твой дурацкий рюкзак не придется искать вообще!

Барков кивнул.

Груша принялась рассуждать:

— Тут всего километра два, мы там через час будем! Мы будем там к… — Груша поглядела на небо, — к четырем. Найдем передатчик. А если он будет испорчен, то мы будем искать запасной. Так или иначе, мы найдем передатчик к пяти часам. Спасательный корабль придет где-то к девяти. Я еще сегодня успею принять ванну…

Барков хмурился. Как-то непонятно хмурился, не ясно было, то ли он рад, то ли, наоборот, испуган, то ли еще что-то третье.

— Петюня, что ты рожицу-то все вспучиваешь? — спросила раздраженно Груша. — Тебе опять что-то не нравится? Ты опять что-то подозреваешь? Дай угадаю… Это Корабль Смерти, да?

— Что тут вообще делает корабль?

— Ты что, не слышал? Мы видим Корабль Смерти! Он тут нас поджидает!

— Это «Ворон», — обронил Барков таким голосом, что я понял: от того самого «Ворона» ничего хорошего ожидать не стоит. А он еще и повторил мрачно: — «Ворон»…

— «Ворон» — Корабль Смерти, — изрекла Груша. — Ай, боюсь! Ай, не могу…

— Пусть человек расскажет! — рявкнул я.

— Пусть, — обреченно махнула рукой Груша. — Пусть человек рассказывает. Все равно ведь расскажет, не остановить…

— Только пусть он расскажет про все! — произнес я с нажимом. Может, даже с излишним. Может быть, даже с угрозой. И тоже повторил: — Про все!

— Ладно, — негромко откликнулся Барков. — Я расскажу. И про корабль, и вообще… про все, как вы хотите.

Барков почесал подбородок и стал рассказывать.

Корабль «Ворон» был построен пятьдесят лет назад. Научный лайнер, предназначенный для разведки сверхдальних рубежей. Средний тоннаж, возможность прыгать на критические расстояния, новейшие лаборатории, комфортабельные каюты… Одним словом — мобильный исследовательский рай.

Странности начались еще при строительстве. «Ворон» монтировали ускоренными темпами на орбите Венеры, и инженеры, контролировавшие роботов, жили на самом корабле. В один прекрасный день три инженера сошли с ума, а двое были найдены мертвыми — они покончили с собой, причем довольно зверскими, нечеловеческими способами.

Инцидент привел к серьезнейшему разбирательству, которое показало, что причиной трагедии стал один из строительных роботов, который из-за сбоя программы неправильно установил радиационную защиту. Жесткое излучение реактора повлияло на разум членов экипажа. Так постановила комиссия.

Корабль достроили и испытали. О броню была разбита бутылка шампанского, «Ворон» выпустили в пространство. Первая же экспедиция обернулась кошмаром. Немотивированные убийства, самоубийства, психические срывы — в космос ушло шестьдесят восемь человек, а вернулось сорок девять.

И пошли слухи про проклятый корабль. «Ворон» повесили над Плутоном, и почти год ученые пытались разгадать его тайну. Но никакой тайны не было, параметры корабля находились в пределах нормы. И за целый год карантина, пока по коридорам слонялись исследователи со сканерами и егеря с тяжелыми бластерами, не произошло ничего. Все было тихо.

По окончании исследований было объявлено, что корабль абсолютно безопасен и пригоден для навигации. Правда, его списали с дальних маршрутов, и научные экспедиции на нем больше никуда не посылали. «Ворон» был отреставрирован и почти три года спокойно ходил на системных рейсах. Он был даже популярен — любители пощекотать себе нервы с удовольствием фрахтовали его для круизов, участники которых обряжались в простыни и гонялись друг за другом с картонными топориками и малиновым вареньем.

Так продолжалось три года. Через три года «Ворон» шел с дежурным экскурсионным маршрутом по периферии системы. На восьмой день на связь вышел медик, сообщивший, что на борту произошел неконтролируемый взрыв насилия, в результате которого экипаж был истреблен взбесившимися пассажирами. Медик сообщил, что сейчас пассажиры штурмуют рубку, и он не знает, сколько выдержит дверь.

Дверь выдержала недолго.

Когда «Ворон» был перехвачен, на борту никого не было. Ни одного человека. После этого «Вороном» занялись плотно. На него снова погрузилась группа ученых, подкрепленная отборными егерями, и корабль отправился в исследовательский поход по периметру системы.

Через месяц «Ворон» вернулся пустым. Без людей.

Телеметрия показала страшное. Весь экипаж, включая егерей, покинул корабль через шлюз. Люди просто вышли в пространство. Их, конечно, искали, но спасти не удалось никого. Вспомнили про феномен, наблюдавшийся на Земле в девятнадцатом-двадцатом веках. Тогда в море обнаруживали пустые корабли — экипаж то ли покидал их, то ли неизвестно как иначе исчезал, причину явления так и не удалось разгадать. Списать все на роботов на сей раз не получилось, комиссия, расследовавшая инцидент с «Вороном», постановила считать корабль «безусловно опасным объектом».

Дело «Ворона» предложено было закрыть и засекретить — кто в наши дни любит необъяснимые вещи? Но тут один из членов комиссии предложил проверить — имели ли раньше место инциденты с «безусловно опасными объектами»?

Комиссия предприняла масштабную проверку и пришла к неутешительному выводу — «безусловно опасные объекты» встречались на протяжении всей истории человечества, и, как выяснилось, в значительных количествах. Последний подобный инцидент произошел за год до случая с «Вороном» и в архивах проходил под названием «Ужас львиной головы».

Началось все с серии странных и необъяснимых смертей на Земле, на первый взгляд никак не связанных между собой. Несчастные случаи иногда происходили, хотя, в общем-то, и редко. Никто не обратил бы на них внимания, однако вышло так, что второй и седьмой инцидент разбирал один и тот же инспектор. Он отметил довольно необычные обстоятельства смерти: в одном случае погибший был убит неожиданно разорвавшимся самоваром, в другом человека укусил тойтерьер. Микроскопические зубки микроскопической собаки угодили в нервный узел, и человек скончался от обширного инфаркта миокарда. В обоих случаях реанимация не помогла. Между данными происшествиями была разница в три года.

Любознательный инспектор не поленился и выяснил, что за истекшее время случаи курьезной смерти на континенте поразили пять человек. Во всех них бросалась в глаза крайняя нелепость обстоятельств гибели. Причинами смерти являлись, казалось бы, совершенно мирные и неподходящие предметы: снежок, попавший в глаз при взятии снежного городка, лыжная палка, свалившаяся прямо с чистого неба и пронзившая случайную жертву насквозь, половой коврик — человек поскользнулся на нем и слишком неудачно стукнулся головой о стену.

Еще один мужчина был насмерть задавлен… детским трехколесным велосипедом.

Все это убедило инспектора в том, что несчастные случаи на самом деле не такие уж и несчастные, что имеется некоторая закономерность. Пока еще не явная, но, судя по всему, непременная.

Вскоре инспектор выяснил, что все погибшие за определенное время до роковых обстоятельств становились обладателями одной и той же вещи — чучела львиной головы.

Голова льва совершенно разными путями находила себе хозяина, и спустя несколько месяцев тот… целовался с вечным покоем. Инспектор попробовал проследить историю головы, однако толком ничего сделать не удалось. Судя по всему, первый хозяин привез ее из Северной Африки, кому она принадлежала до него, выяснить не получилось.

Инспектор отправил чучело в лабораторию, что не принесло сколько-нибудь значительных результатов. Голова была проверена на всей возможной аппаратуре, правда, ни скрытых ядов, ни вредоносных излучений, ни капсул с вредными нанороботами не обнаружили. Голова была абсолютно безопасна.

Поверить в случайность, возведенную в седьмую степень, сыщик не мог. Между смертями и львиной головой все-таки имелась связь. Но какая?

Инспектор привлек к расследованию сотрудников своего отдела, и все вместе они пытались разобрать эту связь полтора месяца. На то время львиная голова была отправлена на лунную орбиту — на всякий случай. Однако, несмотря на все предпринятые усилия, никакой связи так и не нашли. И тогда кто-то сказал о проклятье. Во всяком случае, как-то иначе объяснить мрачный путь львиной головы никто не мог.

А после того как настойчивый инспектор насмерть подавился манником, попытки и вовсе оставили. С головой решено было не шутить, и ее вместе с орбитальным сателлитом загнали на границу системы, на один из безлюдных технических астероидов.

Комиссия по делу «Ворона» подняла все имеющиеся архивы и пришла к выводу, что случаи, подобные происшествиям с «Вороном» и со львиной головой, бывают регулярно. И вредоносной энергией непонятного происхождения обладают не только корабли, львиные головы, но еще и другие предметы и даже целые местности. Под воздействием силы, не определяемой ни одним из современных измерительных приборов, человек начинает вести себя непредсказуемо: бросается на других, пытается их убить или покончить с собой, просто умирает либо сходит с ума. Несчастья происходят будто сами собой.

Объяснить подобные феномены современная наука не могла. Да и не пыталась — у нее было много других, более интересных дел. Решить проблему было можно — с помощью ультрафиолетовых излучателей и супернапалма, однако действовать так бесповоротно никто не осмелился — а вдруг в тех самых неконтролируемых феноменах будет со временем обнаружена какая-то польза?

Тогда комиссия предложила разобраться с возникшими сложностями просто и дальновидно — по принципу «с глаз долой — из сердца вон». Была выбрана дальняя планета, на которой не имелось своей жизни, был выбран единственный остров планеты, и скоро туда, на тот небольшой остров, стали вывозить призраков (именно так те, кто стоял у истоков проекта, называли необъяснимые феномены). Хотя далеко не все призраки являлись призраками в исконном значении данного слова. Среди призраков были дома, раритетные автомобили, деревья, мосты, корабли, поля, зеркала, картины и другие предметы быта, даже расчески. Самое смешное — ни одного замка среди призраков не было.

Мосты вырезали вместе с берегами, дома — вместе с окружающей землей, зеркала — со стенами. После чего призраки грузились на автоматические корабли и отправлялись на задворки Галактики.

Планета была закрыта для посещений, корабли привозили изъятые вместе с окружающей средой опасные необъяснимые феномены и оставляли их на острове. Авторы проекта верили в то, что Землю можно очистить совершенно. Правда, слово «очистить» они не любили, предпочитали употреблять слово «эвакуировать».

Процесс эвакуации проходил успешно, однако скоро возникли и непредвиденные трудности. Действительность неприятно удивила организаторов проекта. Они избавлялись от одних призраков, но вместо них возникали другие, иногда гораздо более опасные, чем исходные. Было высказано предположение, что количество призраков приблизительно одинаково во все времена, и если уничтожаются или эвакуируются одни, то практически обязательно возникают другие. И с тех пор было решено эвакуировать только по-настоящему опасные чудеса, способные не просто свести с ума, но и убить.

И одинокий остров одинокой планеты продолжал пополняться зловещими чудесами.

Сначала планету называли Призраком, а потом кто-то предложил новое название — Лавкрафт. В честь старинного писателя, описывавшего чудовищ, привидений и разные ужасы. Прижилось и то и другое.

Глава 11

Человек на скале

— Браво-браво-браво! — Груша захлопала в ладоши. — Первое место на конкурсе брехунов! Диплом олимпиады «Врунгильда»!

Барков пожал плечами.

Груша так нахлопалась в ладоши, что они у нее зачесались.

— Я правду рассказал. — Барков вздохнул. — Не хотите — не верьте…

— И не поверим! — Груша продолжала чесаться. — Ни единому слову!

Я молчал. Потому что не знал, верить мне или не верить.

— Ну ладно… — Груша потянулась. — Страшных историй мы наслушались, теперь пора за дело. Спускаемся к кораблю-призраку, находим там передатчик, вызываем спасателей, летим домой.

Груша растолкала нас и, исполненная энтузиазма, начала спускаться к «Ворону». Сбоку выскочил Колючка. Он был возбужден. Уши стояли торчком, дикобразо-кролик подпрыгивал, моргал, хлюпал ноздрями и суетился лапками. Колючка был вроде как чему-то рад.

— Не волнуйся, Колючка, — сказала Груша. — Когда прилетим домой, я накормлю тебя морковкой. А тебя, Тимоня, я накормлю кедровыми орешками. Такие, как ты, обожают кедровые орешки! Мама…

Груша вдруг хлопнулась на камни. Безо всякого перехода. Словно что-то в ногах у нее сломалось, будто винтики какие распустились. Плюх — и уже сидит.

Я поглядел в ту сторону, куда смотрела она, и мне тоже захотелось сказать «мама». И «папа». И хлопнуться. И вообще мне хотелось орать. Потому что за большой скалой стоял корабль. Другой корабль.

— Это… это… — Груша не находила слов. — Это…

— Он не наш, — закончил я за нее.

А Колючка хихикнул и зачем-то опять свернулся в клубок. Дурацкая тварь, психическая…

Только Барков прореагировал странно. Он не восхитился, удержался от восклицаний и вообще ничего не сказал. Он стоял и смотрел.

— Как там ты недавно говорила? — с трудом проговорил я. — Сожрешь своего утконоса? Подать сюда утконоса! Барков, у тебя нет утконоса? Сейчас наша подруга слегка перекусит чучелом утконоса…

Но Барков моей шутки не поддержал. Он молча глядел на корабль. Как-то окаменело глядел.

— Где тут утконос? — продолжал я. — Где?

— А может, все-таки наш? — предположила Груша. — Может, метеорологи на таких ходят… экспериментальный дизайн…

Я покачал головой. Вряд ли это был экспериментальный дизайн. Такого экспериментального дизайна не было во всем нашем обширном космофлоте. Нет, я, конечно, не являюсь знатоком, но даже первого взгляда было достаточно, чтобы понять — корабль не наш.

Он был какой-то округлый, мягкий, похожий на тропический цветок, который только-только начал распускаться. И яркий. Чрезвычайно яркий. Синий, фиолетовый, зеленый, оранжевый — все цвета горели в нем. Именно горели, корабль будто светился изнутри. Кусочек радуги на безрадостном сером фоне безрадостной каменной планеты. Наши так не могли бы построить. Наши с цветом шутить не любят. С формой еще куда ни шло, но с цветом — нет.

Без всякого сомнения, можно было сказать, что перед нами — техника пришельцев. Ну, то есть инопланетных носителей разума. Внеземного разума.

Так, во всяком случае, мне показалось поначалу.

Колючка свистнул, игогокнул и дернул к цветастому кораблю.

— Стоять! — крикнула Груша. — Стоять!

Колючка послушно остановился.

— Подходить нельзя, — тут же принялась командовать Груша. — У нас нет средств для изучения подобной техники. У нас нет даже никаких прав! Корабль… корабль считается частью другой планеты. Вы собираетесь вторгнуться на территорию чужой планеты?

— При чем здесь это? — спросил я.

— Как при чем? Ты что? Вот тут лежит чужой корабль. Это, я должна признать, — чудо. Но при всем при том я, как руководитель экспедиции, должна пресечь всякую самодеятельность. Самодеятельность чревата неконтролируемыми последствиями…

— Ешь утконоса, — буркнул я. — Приятного аппетита!

После чего я обошел Грушу с правой стороны, а Барков обошел ее с левой. И мы направились к чужому кораблю. Барков чуть впереди. Не потому, что мне было страшно, а потому, что я никак не мог поверить. Ну просто никак!

— Я протестую! — крикнула нам в спину Груша. — Я вам запрещаю! Как полномочный представитель Земли!

В конце концов она отцепила от пояса свой булыжник и двинулась за нами. Как полномочный представитель Земли. Во всеоружии.

А вот Барков бластер не поднял.

Мы приближались к кораблю. Он оказался чуть больше, чем мне казалось издалека, но все равно не такой большой, как наши. Пожалуй, он был даже меньше «Чучундры», причем изрядно меньше, в два раза. По нашей классификации это был даже не корабль, а так, катер.

— В последний раз напоминаю, — продолжала бухтеть Груша, — что мы не имеем права входить в контакт. Вы не представляете, к каким последствиям может привести…

— Ты же не веришь в контакт, — усмехнулся я, прервав ее словоизлияния, — ну и продолжай не верить…

Барков добрался до корабля первым. Потом я, потом Груша. Мы стояли рядом, в каком-то метре. Корабль был чистым и аккуратным — ни царапин от микрометеоритов, ни заплаток, ни отслоившейся краски. Он был новеньким, будто только что отлитым из какого-то неизвестного сплава.

Но все равно сразу становилось понятно, что он разбился. Погиб. Пусть даже снаружи он был совершенно целым, но все равно.

— Ну и что? — поинтересовалась Груша. — Что дальше? Вряд ли мы сможем в него проникнуть. Это же инопланетная техника, ее надо знать. Я предлагаю провести внешний осмотр, измерить все параметры, записать их… то есть запомнить. Чтобы потом мы могли все сообщить компетентным службам.

— Каким еще службам? — спросил я.

— Например, карантинной. Карантинная служба разберется с феноменом…

Барков поглядел на свою руку, затем протянул ее к обшивке.

— Нет! — крикнула Груша. — Не трогай! Нельзя его трогать! Нельзя!

Но было уже поздно. Барков ткнул пальцами в борт корабля, пальцы погрузились в зелень.

Груша попыталась оттащить его, но я оттащил ее.

— Он с ума сошел! — Груша округлила глаза. — У него помрачение! Его надо остановить…

В корабле что-то зашипело, ударили струйки белого пара, борт разошелся, и открылся люк неровной многоугольной формы.

Груша опустилась на колени и скрючилась, угрожающе выставив перед собой камень на веревке. Причем глаза она закрыла. Каким же таким образом она собиралась отбиваться от врагов?

Но враги не хлынули через открытый люк. Через него вообще ничего не хлынуло. И с Барковым ничего не случилось.

— Там дырки такие оказались. — Барков с удивлением смотрел на свои пальцы. — Я нажал, а оно открылось…

— Оно открылось, а нам лучше отойти… — распахнула глаза Груша. — Там могут быть… охранные системы…

Но Барков ее не слушал. Он снял с плеча бластер, передал его мне и впрыгнул в сумрак инопланетного корабля.

— Вы нарушаете… — бормотала Груша. — Ты нарушаешь…

В корабле загорелся свет, и она замолчала.

Мы вместе заглянули внутрь.

И стало окончательно ясно, что корабль не земной. Кабина изнутри была покрыта гладким зеленым материалом, и достаточно было поглядеть на этот материал, чтобы все понять насчет происхождения корабля. Дизайн кабины тоже отличался. Причем радикально. Не было привычных пультов и каких-либо средств управления. Не было даже кресел, только хаотичные переплетения того же зеленого материала, среди которых сейчас копошился Барков.

— Аполлинария, ты будешь или не будешь поедать утконоса? — на всякий случай спросил я.

— Не буду… — растерянно ответила Груша. — Конечно же, не буду! Я обещала съесть, если увижу живого инопланетянина, но тут не живой инопланетянин, а… Что ты там делаешь, Петр?

— Ищу передатчик, — откликнулся Барков. — На чужом корабле тоже должен быть передатчик.

— Правильно! — Груша оттеснила меня. — Он правильно придумал, надо поискать передатчик. Я дипломированный инженер… почти…

Но было видно, что ей ужасно любопытно. И интересно.

Мне в чужезвездный корабль залезать совершенно не хотелось. Нет, я не верил в злокозненных марсиан, оставляющих в брошенных кораблях охранные системы, способные сносить головы. Но просто… просто лезть во всякую там зеленую неразбериху… Спасибо, обойдусь.

Вместо меня в нее влезла Груша.

В корабле было не так уж просторно, Груша своими объемами заполнила почти все объемы корабля и тут же принялась выдавать что-то чрезвычайно умное про нейросенсорное управление, про какие-то векторы. Я не очень ее слова понимал.

Мы с Колючкой остались снаружи, стояли возле. Вдруг Колючка вздрогнул и поглядел в сторону большого корабля. Мы совсем забыли о нем, когда увидели разноцветный катер.

Я тоже поглядел туда, но ничего необычного не заметил. Большой корабль лежал как лежал, не шевелился. А Колючка заметил или почувствовал. А может, блажь какая в его голове проскочила, не знаю. Он зашипел, как змея, шипы у него на спине поднялись и задрожали, а глаза… Они просто прыгали на морде!

Колючка глупо хихикнул, проскочил мимо меня и ввинтился внутрь катера, и там сразу стало совсем уж тесно. Колючка, Барков и Груша стали возиться и вертеться, как щенки в корзинке, потом что-то щелкнуло, и люк закрылся.

Я остался один.

Честно говоря, очень испугался. Вдруг представил, что они сейчас там найдут управление, затем возьмут и улетят отсюда домой, оставят меня, забудут, бросят в одиночестве. Вернее, не совсем в одиночестве, тут у меня есть дом-людоед, отличная компания, я не буду скучать…

Мне вдруг стало грустно и безнадежно. Еще немного, и я бы кинулся на зеленый корабль и принялся молотить по нему кулаками.

Люк открылся.

Что уж они там сделали, непонятно, но Колючка вылетел наружу как ошпаренный. И сразу спрятался в камнях.

Вслед за ним показался Барков, последней выбралась Груша.

— Ну, не знаю… — заговорил Барков. — Я, конечно, в аппаратуре совсем не разобрался, но даже если бы я с ней разобрался, то толку никакого. Мне лично показалось, что нет напряжения.

— Абсолютно, — подтвердила Груша. — Как инженер могу сказать: напряжения нет, бортовая энергосистема разрушена. Возможно, от падения, тряхануло-то их здорово, или в дело вмешалось местное магнитное поле… В общем, энергии нет. Так что — увы. Хотя для земной науки мое исследование корабля неоценимо. Даже поверхностный анализ показал, что корабль чрезвычайно…

— А где экипаж? — спросил я.

Груша замолчала. Барков как-то дернулся.

— Предполагаю, что катер тоже прибыл сюда в автоматическом режиме, его возвращение, вероятно, было не предусмотрено, — сказала Груша. — Так что никакого экипажа нет.

— Должен быть экипаж… — возразил я.

И мы стали спорить.

Груша все-таки удивительная спорщица. И я тоже разозлился, ввязался в спор, а пока мы лаялись, Барков исчез из виду.

— Где Петька? — вдруг задала вопрос Груша.

Я оторвал взгляд от глупого Грушиного лица и огляделся.

Барков взбирался на скалу, возле которой лежал катер. Он явно спешил.

— Чего это он? — подозрительно спросила Груша.

— Не знаю.

— Тоже, что ли, свихнулся?

Груша перехватила поудобнее свой убийственный камень, и мы полезли за Барковым.

Горка была крутая. И высокая, и крутая. Я лично карабкался с большим трудом, а Груша отстала. Мне даже стало казаться, что Груша права — Барков просто свихнулся, нормальные люди не могут так резво в гору карабкаться. Колючка так вообще не поспевал за нами. Обрывался и скатывался вниз, обрывался и скатывался. И в конце концов остался у подножия, принялся умкать, подвывать и подхихикивать, но мы не обращали на него никакого внимания.

Когда я влетел на вершину, Барков стоял на коленях. А рядом с ним лежало тело. В скафандре такого же зеленого цвета, как катер. Фонарь шлема у лежащего человека был открыт.

— Он мертв? — спросил я.

Хотя и так было понятно, что человек мертв. У него не было рук — они были отожжены почти по локти. Черные обрубки.

Больше не было никого.

Я приблизился и заметил, что зеркальная шторка уже сдвинута вниз. Лица не было видно.

— Кто это?

— Не знаю, — прошептал Барков. — Наверное, пилот… На лицо лучше не смотреть, обезображено очень…

— Почему он здесь?

— Не знаю… Я просто…

Барков поглядел на меня. Губы у него дрожали.

Наконец взобралась наверх Груша, подошла к нам. Я думал, она что-то скажет, но нет, промолчала.

— Я просто вдруг подумал, что тут, на горе, кто-то есть… Понимаете?

— Понимаем, — закивала Груша и принялась бродить по верхушке горы. Ходила, смотрела. Точнее, высматривала.

И я принялся ходить вслед за ней. Мне не хотелось находиться рядом с телом.

На холме было… было как-то не так. Что-то не так…

Ах да, камни!

Камни были не просто камнями, они были сложены в определенном порядке. Как будто маленькая крепость. Линия обороны, за которой хотел отсидеться тот человек. А весь склон, ведущий к большому кораблю, был сожжен, превращен в сажу, в каменный пепел.

— Странная вещь, — подала голос Груша. — Очень странная… Что у него с руками? Они сгорели?

— Это бластер, — прошептал Барков.

— Что?

— Бластер. Руки ему сожгло бластером.

— Не поняла…

Барков снял оружие с плеча.

— Здесь, — Барков указал пальцем на рукоятку, — находится автономный энергетический модуль. Его называют «последний вдох». Энергосистема бластера основана на адсорбции практически любых видов энергии. Однако есть места, где энергии мало. Ну, как на этой планете… Для экстренных случаев предназначен независимый энергетический модуль. Его хватает примерно на тридцать разрядов. Впрочем, энергию можно высвободить разом. Я думаю, здесь произошло как раз подобное.

Барков кивнул на склон.

— Тот человек активизировал «последний вдох». Разрядная трубка не выдержала, прогорела, и он погиб…

— И во что он стрелял? — продолжала расспрашивать Груша.

Барков молчал.

И тогда я сделал кое-что. Я быстро подошел к телу, наклонился над ним.

— Что ты делаешь? — забеспокоился Барков.

Я не ответил. Я пытался нащупать клапаны шлема. Конструкция была незнакомая, клапаны не обнаруживались.

— Что ты делаешь?! — резко повысил голос Барков.

Наконец я нащупал клапан.

Барков прыгнул на меня, но я был расторопнее, встретил его ударом в печень. В какой-то старой книжке я читал, что печень — очень болезненный орган. Так и оказалось. Барков скрючился и упал, несмотря на то что удар был не слишком сильный.

Я отстегнул шлем.

Человек, который лежал перед нами, умер не от того, что у него отгорели руки. Он умер от ужаса.

Никогда не видел такого. И надеюсь, никогда не увижу. Это было не лицо человека, а… Трудно описать.

И еще кое-что. Да, я заметил еще кое-что, что поразило меня даже больше, чем выражение лица мертвого пилота.

Кое-что.

Подскочила Груша. Она ойкнула, отвернулась — и тут же посмотрела опять.

Барков не поднимался. Сидел, обхватив голову руками. То ли плакал, то ли собирался заплакать. Груша встряхнула его за плечо.

— Может, ты объяснишь? — спросила она. — Может, объяснишь, почему он так похож на тебя?

Глава 12

Хохот

— Почему он так похож на тебя? — сумрачно повторила Груша.

Барков молчал.

— Нет, я спрашиваю, почему он похож на тебя?! — Груша злилась. — И вообще, что тут происходит?!

Барков скрипнул зубами.

— Погоди, Аполлинария, — попытался я ее успокоить, — погоди. Давайте его похороним сначала…

— Нет! — уперлась Груша. И даже ногой топнула.

Вот же однако… Мне как-то не очень улыбалось тут что-то выяснять, рядом с телом. Но по-другому, видимо, было нельзя.

— Мы ждем, — повторила Груша. — Мы ждем, Петюня! Насколько я понимаю, мы попали на планету… как там ее… Лавкрафт, или Призрак. Я правильно сказала?

Барков чуть заметно кивнул.

— Говоришь, планету якобы в честь писателя назвали? — голос Груши звучал как-то непонятно. — Я знаю всех писателей. Такого писателя не было.

— Писателей много, — возразил я, — ты не можешь всех помнить, особенно из старых. Сейчас важно совсем другое…

— Я всех знаю. Всех. Писателя Лавкрафта не было. Что за глупая фамилия вообще? Как она переводится? Мастерство любви? Ту историю выдумал сам Петька. Хм, планета Призрак!

— Такой писатель был, — упрямо произнес Барков.

— Да какая разница, был — не был… Сама идея абсурдна! Планета, на которую свозят отовсюду призраков? Да я даже про призраков настоящих и то ничего никогда не слышала. Призраков не существует!

— А если существуют? — поднял глаза Барков. — И писатель такой был. Просто он не очень известный.

— Значит, планета Призрак… — Я поглядел в как всегда скучное небо.

— Ты нас сюда затащил! — гаркнула Груша так, что я даже подскочил. — Ты нас сюда затащил, а теперь юлишь?

— Я вас сюда не тащил, — буркнул Барков. — Не тащил, вы сами затащились…

Груша прорычала что-то неразборчивое, наклонилась над Барковым, схватила его за грудки, дернула вверх. Комбинезон порвался окончательно, в руках у Груши оказались кусок воротника и клапан от шлема. Не думал, что комбинезон такой хлипкий. Впрочем, он не предназначен для длительных путешествий в вакууме.

Груша с недоумением поглядела на добытые ею тряпки, отбросила их в сторону. Приступ ярости отступил.

— Петя, — сказал я спокойно, — ты должен нам сказать. Твоя версия с планетой эвакуации… очень сказочная. И кто этот человек? — Аполлинария спрашивала как раз про него. — Все так необычно… мягко говоря.

— Это мой брат, — ответил Барков.

Поверить было легко, погибший чрезвычайно похож на Баркова.

— Брат? — выдохнула Груша. — Так…

Барков как-то странно себя вел. Вообще-то любой нормальный человек должен был плакать при виде своего не очень хорошо умершего брата. Но Петр не плакал. Он как будто весь собрался, стянулся в клубок. Наконец заговорил. Не спокойно, но твердо:

— Наверное, я должен рассказать.

— Наверное, должен, — подтвердила Груша.

— Понимаете, на «Блэйке» я был с родителями… А брата тогда не взяли…

— Как его звали? — перебила Груша.

— Паша. Его звали Павел. У него обнаружили проблемы с легкими, он не смог на «Блэйк» полететь, остался на Земле. Он был аналитиком и разрабатывал генераторы совпадений для больших массивов информации. И вот однажды он наткнулся на информацию про Предсказатель…

— Про что?

— Про Предсказатель. Ну, нечто вроде приемника, который предсказывал своим хозяевам разные горести, и они обязательно сбывались. То есть Предсказатель каким-то образом изменял будущее. Брат заинтересовался машиной, хотел изучить, но оказалось, что ее давным-давно нет на планете. Павел стал искать тот удивительный прибор, однако все информационные каналы были перекрыты. Тогда брат обратился к нашему дяде, и они с помощью особого диффузера проникли в закрытые инфосети. И узнали про планету Призрак. О ней ничего толком не было известно, она будто запрещена была, а Павел не мог терпеть ничего запрещенного. Одним словом, Павел увлекся поисками Призрака… Не знаю даже, что брат больше искал — саму планету или Предсказатель. Я потом читал его дневник, он очень интересный, про все поиски. Точных координат Павел, конечно, не нашел, но у него была своя система. Дело в том, что планеты с пригодной для дыхания атмосферой могут существовать только возле определенных звезд. Павел выяснил сектор и начал прочесывать его.

— Миллиарды звезд… — как бы невзначай сказала Груша.

— Пригодных звезд не так уж много, — возразил Барков. — К тому же Павел был везучим…

Я скосил глаза в сторону полуобугленного тела. Не сказал бы, что такую смерть можно назвать везением.

— Вернувшись с «Блэйка», я обнаружил, что брат исчез. Зато остался дневник, где он подробно описал свои поиски. Ну, я тоже начал его искать…

— И притащил нас сюда, — закончила Груша.

— Да не притаскивал я вас! — устало возразил Барков. — Вы сами притащились, ну сколько же можно…

— Ладно, поставим на том точку, — сказал я, глядя на Грушу. Он на самом деле нас не притаскивал, сами влезли. — В общем, рассказ про планету, про брата очень складный. Я готов поверить…

— А я не готова! — заявила Груша. — Да, не готова. И не собираюсь верить в такую планету… А уж тем более в вещи, наделенные какими-то страшными качествами.

— Аполлинария, подожди, это неважно сейчас. У меня к Петру вопрос есть…

Барков кивнул.

— Если все так, если твой брат отправился на найденную им планету и пропал, то почему его не искали?

Барков ответил быстро:

— Он не оставил координат. Улетел в никуда, не зарегистрировался. Его и не искали. А я его нашел. Я его все-таки нашел!

На гору вскарабкался Колючка. Он, по своему обыкновению, имел глупую и веселую рожу. Дикобразо-кролик тряхнул ушами и огляделся. И тут увидел нас. Скачками понесся в нашу сторону, а по пути заметил тело. Споткнулся, упал, с трудом поднялся и как-то на цыпочках подбежал к мертвому. Завис над ним и замер, как одеревеневший.

А потом Колючка засмеялся. Именно засмеялся, не заплакал. Громко и искренне. Заливисто.

Мы с Грушей с недоумением уставились на него, а Барков даже как-то и не удивился. Все было совершенно дико. Мы торчали на вершине горы, перед нами лежал изуродованный мертвый человек, над ним возвышался нелепый зверь и хохотал.

Первой не вытерпела Груша.

— Замолчи! — завизжала она и швырнула в Колючку камень.

Камень угодил зверю в брюхо, Колючка отскочил в сторону. Хихикнул.

— Пошел, пошел, пошел!

Груша принялась швыряться камнями и согнала-таки Колючку с площадки вниз. Не совсем, правда, из-за камней виднелись смешные уши.

— Дурак какой-то, — буркнула Груша.

Барков отрицательно помотал головой:

— Он не дурак. Просто он так грустит.

— Весело грустит, ничего не скажешь… — Груша швырнула камень, но в торчащие уши не попала.

— У него почти все сильные эмоции — и радость, и горе выражаются смехом. Все. Колючка Пашкин зверь, брат нашел его на какой-то планете… Это друг, вроде собаки. Собака всегда виляет хвостом, в любом случае…

— Давайте что-нибудь делать, — предложил я. — Надо решать… Я имею в виду тело… А потом уж будем думать.

— Да, — согласился Барков, — ты прав.

Он наклонился над телом, я немного отодвинулся. Все-таки момент личный — прощание с братом. Кажется, мертвым надо глаза закрывать. Хотя точно не знаю, может, достаточно просто шлем…

Барков молчал. Глядел на тело. Потом протянул руку… И отдернул. Уставился на меня.

— Я не могу, — сказал я.

Я на самом деле не мог. Я вообще никогда не дотрагивался до мертвых. А уж закрыть глаза… да еще в такой обстановке…

Барков смотрел уже не на меня, куда-то в сторону. Колючка смеялся за камнями.

— Замолчит он когда-нибудь? — негромко произнесла Груша. И прикрикнула: — Замолчи!

Но Колючка, видимо, не мог замолчать. Обстановка была нервозной. Столько сразу всего на нас свалилось… Но надо было оставаться людьми. Стараться.

— Ладно, — кивнул я, — сейчас…

Я зачем-то подышал на ладонь, затем вытер ее о колено. И только потом… потянулся к мертвому лицу.

Барков отвернулся.

— Надо его похоронить, — сказала Груша.

— Не надо хоронить, — помотал головой Петр. — Давайте спустим тело вниз и оставим в корабле.

— Кстати о корабле… — Груша была бесцеремонна просто безгранично. — Он явно не земного дизайна.

— Павел увлекался футурологией, — ответил Барков. — К тому же был очень способным инженером и сам построил корабль.

Груша собралась было что-то сказать, но Барков добавил:

— Как ты «Валендру».

И Груша свое «что-то» не сказала.

— Думаю, так правильно будет — если мы оставим его в корабле, который он построил сам. Надо спустить его с горы… — Барков говорил, как бы размышляя вслух.

— Мы не сможем его вниз переправить, — возразил я. — Здесь очень круто, шеи себе посворачиваем. Если только просто сбросить… Но мне кажется, так нельзя поступать…

— Ладно, хороним здесь, — кивнул Барков. — Под камнями.

Я думал, что он предложит переместить погибшего в более удобное место, в центре сопки как раз имелась подходящая гладкая проплешина, но Барков не стал, не осмелился. Павел так и остался лежать в скрюченной позе, лицом вверх.

Барков принялся собирать камни и ими укрывать мертвеца. Маленькую крепость, сложенную зачем-то его братом, он не тронул.

Я помогал. Даже Груша и та помогала, принесла несколько плоских валунов. Так что через двадцать минут тела уже не было видно, одни камни только. Насколько я знал, могилы должны были быть длинные и овальные, а у нас холмик получился похожим на ракушку. Этакий гигантский рапан, внутри которого умер рачок, а остался один домик. Барков устроил на могиле последний камень, и мертвый человек исчез, точно его никогда не было.

— Надо бы сказать пару слов… — Барков старался не смотреть на холмик.

— Что? — не понял я.

— Сказать несколько слов, молитву прочитать.

— Молитву? Что такое молитва?

Барков, видимо, перенапрягся немного от горя. В смысле мозги у него переутомились. Что за молитва? Почему он так любит непонятными словечками со своего «Блэйка» кидаться?

— Никто не знает молитвы? — спросил Барков с надеждой.

— Никто не знает, — грубо ответила Груша. — Чего тут говорить? Умер человек и умер. Похорони. Все, надо решать, что делаем дальше.

Барков подобрал маленький камень, положил его на холмик.

— Надо спускаться к кораблю-призраку, — сказала Груша и скорчила мерзкую рожу. — И отыскать передатчик. Я хочу вернуться домой уже сегодня.

Мне очень хотелось как следует треснуть Грушу за ее цинизм, но, по сути, она была права. Нам надо было выбираться отсюда, хватит приключений. Да еще таких.

Нет, когда я был совсем маленький, я, конечно, мечтал. Мечтал убежать на Новый Эквадор, побегать по джунглям, поохотиться на экзоваранов… Но без человеческих жертв. А тут…

И мне никак до конца не верилось, что мы на самом деле попали на планету Призрак. Мне казалось, что это театр какой-то. Я все думал, что вот сейчас низкие небеса разойдутся, приземлится красный корабль карантинной службы, нас отвезут домой, вымоют, высушат, немножечко поругают, затем нам, в счет нервных потрясений, засчитают отработку летней практики. Однако в то же время в уголке сознания засела неприятная мысль: нет, в ближайшее время красный корабль не прилетит.

Вообще-то триста лет освоения космоса, конечно, подарили несколько историй робинзонад. Рок Тэйлор четыре года просидел на безымянной планете в джунглях. Помимо навыков в шустром метании копья он приобрел привычку ловко охотиться на блох и поедать все съестное, находящееся в пределах досягаемости. Исигава Томе тоже провел четыре года, правда, в условиях тундры. Вернулся просветленным и весь остаток жизни прожил тоже в тундре — уже на Аляске. Еще была Сандра Ко. Ну, та чуть-чуть одичала, хотя и находилась в субтропическом фруктовом раю. Но так, чтобы кто-то оказался на голой планете… Такого я припомнить не мог.

Заветный рюкзак Баркова потерялся, а пищевых капсул нам надолго не хватит. Нет, при случае можно съесть Грушу, если она нас прежде сама не съест…

Действительно, мне очень захотелось, чтобы приключения уже закончились.

Барков собирал мелкие камни и складывал их возле могилы, Груша стояла рядом с ним, напустив на себя сомневающийся вид.

— Так как насчет передатчика? — спросила она. — Мы будем его искать?

Барков продолжал. Все-таки Барков совершенно непредсказуем, даже слезы не проронил. Молодец, крепкий парень. Хотя понятно, вырос на станции «Блэйк», там все такие суровые. А может быть, он просто заранее смирился со смертью брата, заранее его оплакал, поэтому сейчас не очень волновался…

Я шагнул к Баркову и попросил:

— Петр, дай, пожалуйста, мне пеленгатор.

— Зачем?

— Затем. Дай, все равно ведь уже…

Барков кинул мне пеленгатор. Я, по его примеру, стукнул палочку о колено, повернул ее в сторону долины. Загорелся красный огонек.

— Что ты хочешь этим сказать? — подковыляла ко мне Груша.

Я направил пеленгатор на могилу. Зажегся зеленый огонек.

— Та-ак… — протянула Груша. — Значит, мы искали вовсе не передатчик?

Да, подумал я. Значит, мы искали не передатчик. Значит, мы искали брата Баркова. Павла.

— Нет, мы искали передатчик, — сказал Барков. — Передатчик тоже. Аполлинария, ты же разбираешься в электронике, должна понимать, что ни один гиперпередатчик не уместится в рюкзаке…

— А как же егеря? Дядя Джиг?

— У егерей тоже нет такой техники. А там есть.

И Барков указал вниз, под склон.

Туда, где лежал корабль «Ворон».

Глава 13

«Ворон»

— Вопрос первый, — заговорила Груша. — С чего вдруг вы, котятки, взяли, что мы именно на той самой планете?

— Дом, — хором сказали мы с Барковым.

— Еще синяя луна, — сказал Барков. — На Лавкрафте синяя луна.

— Лично я никакой луны тут пока не видела, — Груша поглядела вверх. — Ни синей, ни зеленой.

— Луна синяя, — подтвердил я.

— Ну и что? На кислородных планетах луны имеют или синий, или желтый цвет.

— Корабль, на котором мы прилетели, пришел сюда в автоматическом режиме, — напомнил Барков.

— Автоматический корабль и должен приходить в автоматическом режиме, — парировала Груша. — Что еще?

Еще нам нечего было сказать.

— Дом-убийцу я более-менее могу себе представить, — хмыкнула Груша. — Хотя вы могли про него в старых книжках вычитать. Но планета-убийца…

— Не планета-убийца, а планета ссылки, — поправил я. — Совершенно разные вещи. Если бы ты видела тот дом…

— Ты что, поверил? — уставилась на меня Груша. — Ты поверил в то, что это… — Груша топнула ногой. — Что это Призрак?

Честно говоря, я не до конца определился. Но история Баркова произвела на меня впечатление. Я очень хорошо представил себе планету Лавкрафт. Черную, холодную, затерянную в космосе, на которую отовсюду свозят жестокие и страшные чудеса. Страшный мир. А потом еще корабль, потом еще труп. Про дом уж и не вспоминаю.

— Как ты объяснишь смерть брата Петра?

— Петр же объяснил его смерть — у него взорвался бластер. Так что у вас ничего, мои дорогие, нет.

— Если бы ты видела тот дом… — повторил я.

— Хватит! — Груша поднялась над костром и отбросила длинную страшную тень. — Хватит молоть чушь! Я больше ничего не желаю слушать! Вот… — Груша потрясла своей кукушкой. — Я достала их из разбитого ящика. Если следовать вашей логике, то часы непростые. Страшные часы. Но ничего же не случилось!

Ответить мне было нечего.

— Ну, давай, — Груша указала на меня.

— Что?

— Сочини что-нибудь про часы.

— А что сочинить? Я не знаю.

— Тогда я сама сочиню. Сейчас…

Груша закрыла глаза и принялась вещать зловещим замогильным голосом:

— Часы опасны! Они убивают своих хозяев! Берегитесь! Берегитесь! Они уже тикают по вам! Бом-бом-бом!

— Не надо так говорить, — попросил Барков.

— Отчего же? Я уж доскажу. Смертельные часы! Они убивают своих хозяев! Их сделал мастер, который убил всех своих знакомых! И с тех пор за часами следует кровавый след! А если часы начинают тикать — жди покойника!

— Пожалуйста, не надо! — снова попросил Барков. — Можно накликать беду. Ты выбрала не очень удачный предмет для шуток.

Я с ним был согласен. Пока Груша «вещала», я тоже почувствовал, что не следует ей так говорить.

— Эй-эй! — Груша потрясла часами. — Начинайте свой ход!

Часы молчали. У меня по спине побежали мурашки. И я заметил, что Барков повернулся так, чтобы при случае удобнее было выхватить оружие.

— Вы оба — сумасшедшие еноты, — заключила Груша. — Вернемся на Землю, я вас устрою к одному специалисту. Настоящий гомеопат, натуро-, так сказать, терапевт. Такие отличные зелья варит… из печени черной жабы! Так продрищетесь, что потом никакие часы мерещиться не будут!

Слово «продрищетесь» я не очень понял, но, видимо, оно было обидное. Возможно, гляциологическое. Ну, когда какие-нибудь там глетчеры оседают, наверное, это так называется.

Я даже подумал: а не жила ли Груша тоже на «Блэйке»? Или, может, словарь есть какой — «Побывавших на станции «Блэйк»? Кто его знает… В общем, я не понял.

А Барков понял. И поморщился.

Мы сидели на том самом холме. Или на сопке. Или на скале. Скорее именно на скале. Отдыхали. Барков предложил часик отдохнуть перед тем, как спускаться к «Ворону».

«Ворон» лежал под нами, поломанный и страшный. Если честно, мне совершенно не хотелось к нему спускаться. Мне кажется, и Барков то же чувствовал. Поэтому и не спешил вниз.

— Я никогда не слышал историю про «Ворона», — сказал я.

— Есть одна легенда, — начал Барков. — Когда корабли еще по морю ходили, был такой корабль, «Летучий Голландец». Корабль проклятых. В общем, та легенда про зло. «Ворон» — это зло. Когда сытое, оно спокойное, а вот когда хочет есть…

Я не очень хорошо понимал, что такое зло, и спросил:

— Что такое зло?

— Это концентрированные идиоты! — ответила Груша.

— В той легенде…

— Хватит на сегодня легенд! — Груша с презрением плюнула на камень. — Хватит. Почему мальчишки все такие дураки? Корабль как корабль, ничего страшного в нем нет. Просто потерпел крушение, и все. Кстати, я тоже ничего про «Ворон» не слышала. И про планету Призрак. Хм, львиная голова, после которой все пельменями давились… Планета для ссылки привидений, возвращение не предусмотрено… Когда Петюня рассказывал, я чуть сама не подавилась. От хохота. Вы что, из кружка собирателей фольклора? Вам не надоело? Да я сейчас возьму и сама схожу туда. Найду передатчик, вызову помощь…

— Никто не против того, чтобы осмотреть корабль, — сказал Барков. — Только не стоит спешить…

— Ну, вы не спешите, а я поспешу. Мне еще надо сегодня орешков Тимоне припасти, наш тушканчик очень любит орешки…

Наглая Груша скорчила мне рожицу, поднялась от костра и поковыляла вниз.

— Там скалы, надо осторожнее…

Груша не послушалась. Она вообще никогда никого не слушала. Она была сама по себе. А я был лодырем.

— За ней! — Барков устремился за Грушей.

Мне тоже пришлось пойти.

Мы спускались к «Ворону». На сей раз я шагал первым, Груша за мной. Барков замыкал, потом обогнал нас. Колючка перемещался сбоку. Иногда катом, иногда по-кроличьи прыгая, иногда по-утиному переваливаясь на своих длинных лапах.

Метров за сто до «Ворона» Барков остановился. Осмотрелся, поднял небольшой камень, размахнулся, швырнул. Камень описал дугу, попал куда-то в район шлюза.

Брякнуло так, словно корабль был построен не из сверхпрочного сплава, а из жести. Какой-то зловещий получился звук.

— Что такое? — насторожилась Груша.

— Камень стукнул, — пояснил я.

— Как-то он странно стукнул…

— Стукнул и стукнул. Как он, по-твоему, должен был стукнуть?

— Звук получился такой, как будто в корабле пустота, и там нет ничего. Он не настоящий словно…

— Груша, хватит болтать! — резко оборвал я.

— Груша?! — остановилась Груша. — Какая я тебе Груша?!

— Да ладно, Груша, — отмахнулся я. — Как мне тебя прикажешь называть? Аполлинария Сергеевна?

— Я не Груша! — Она ткнула мне в грудь кулаком.

Я схватил ее за руку, дернул, повел вправо. Груша попыталась перевести корпус влево, я дернул в ту же сторону, Груша потеряла равновесие и упала.

— Ты Груша! — рявкнул я. — И не надо спорить. У нас впереди много дел, и пока я буду называть тебя Аполлинарией, нас всех могут сто пятьдесят раз убить. Поэтому ты и есть Груша. И все!

Она вдруг вроде как успокоилась. Груша, магистр многочисленных наук, пилот, гляциолог, девушка-кунсткамера, девушка-экскаватор, была растеряна и подавлена. Вроде бы. Такой она мне нравилась больше.

— Идем к кораблю! — прошипел я. — Скоро уже темно будет!

Мы дружно уставились в начавшие синеть тучи, после чего продолжили спускаться к «Ворону».

И чем ближе мы подходили к кораблю, тем неприятнее он мне казался. Углы заострялись, становились видны разломы в корпусе и трещины, из распоротого брюха натекла болотного цвета жижа, да так и застыла. «Ворон» был похож на старинный парусный корабль, выброшенный на берег, сгнивший и страшный. Или на кита, который сам выбросился, по своей глупости. Поломанный, искореженный, он еще напоминал скомканную проволоку.

А больше всего «Ворон» не нравился Колючке. Чем ближе к кораблю, тем придавленнее смотрелся наш дикобраз. Иголки прилипли к туловищу, глаза опять спрятались куда-то внутрь лба, а уши чуть ли не в рулончики свернулись. Колючка трясся, а потом и вовсе остановился.

— Ты чего? — спросила Груша. — Чего ты боишься, маленький?

— Он чует, что не все тут чисто, — объяснил я.

— Не бойся, я же с тобой буду… — не услышала меня Груша.

Но сколько ни ругалась Груша, сколько ни подталкивала вперед недоенота, идти дальше Колючка не хотел. И даже Барков не смог сдвинуть его с места, хотя применял самые что ни на есть чувствительные методы. В частности, он брал Колючку за ноздри и тащил, хватал за уши и тащил, за хвост тоже тащил, и даже, несмотря на протесты Груши, пинал иногда Колючку под круглый зад.

Колючка был непоколебим. Он растопырил все свои колючки, расставил все лапы и упирался, упирался, упирался. В конце концов Баркову надоело с ним бороться, и он плюнул. В прямом и переносном смысле слова.

— Сиди здесь, — приказал он.

Колючка свернулся в клубок, ощетинился шипами и принялся сидеть. А мы приблизились к кораблю.

— И где тут шлюз? — осведомилась Груша. — Или у мистических кораблей не бывает шлюзов?

— Ты же пилот, — снова напомнил я. — Ты должна знать.

— Этому кораблю двести лет, — ответила Груша. — Я не знаю, где у него люк.

— Можно пролезть в щель, — сказал Барков. — Тут много щелей, некоторые достаточно крупные.

— Я что, таракан, чтобы лезть в щель? — возмутилась Груша. — Сами лезьте в щель…

— Понимаешь, — по возможности убедительно заговорил я, — вход через шлюз может быть очень опасен…

— Я не насекомое! — топнула ногой Груша.

Барков пожал плечами и направился к самой крупной щели. Я за ним. Груша немножко побурчала и побрела за нами.

Однако, когда мы приблизились непосредственно к щели, то обнаружили, что она — не совсем щель.

— Ого! — покачал головой я. — Вот это да…

Дыры в борту корабля были прорезаны. Или пробиты, проплавлены мощными энергетическими импульсами. Я потрогал пальцем. Край отверстия был гладким, почти полированным.

— Чем, интересно, можно так продырявить корабль? — Груша тоже потрогала отверстие.

— Его расстреляли, — вдруг объявил Барков. — То есть пробовали расстрелять. Из плазменных пушек или еще из чего…

— Какие еще плазменные пушки? — вскинулась Груша.

— Из них метеориты расстреливают, — ответил Барков.

Странный он. Какие метеориты, на самом деле? Никто уже давным-давно никакие метеориты не расстреливает…

— Корабль расстреляли, — повторил Барков. — Его подогнали сюда, поставили на грунт, а потом расстреляли. Щедро стреляли, видно, что не для дела, а со зла. Пытаясь сделать больно.

— Какой-то вандализм, — пожала мощными плечами Груша. — Не думала, что в наше время кто-то может…

— Лезем вон в ту дыру, — указал Барков. — Я первый…

Колючка произвел издалека жалобный звук. И хихикнул.

Барков подпрыгнул, уцепился за край пропалины, подтянулся и исчез внутри.

Мне в зловещий корабль лезть не хотелось. Я уже один раз тут слазил в одно место…

— Что стоишь? — осведомилась Груша. — Штанишки обмарал?

— Хочешь постирать? — спросил в ответ я.

Груша сунула мне под нос кулак. Милая девушка, такой бы в детском садике работать.

Она подпрыгнула, повисла, оборвалась. И пришлось мне ее подсаживать. Ну, это если культурно выражаться. А если по-прямому, как выражались ребята на «Блэйке», ну, те, которые перебили своих родителей и потом устроили там мрак, то дело было так. Я встал на карачки, Груша взгромоздилась мне на спину и оттуда проникла в корабль. Мне она даже руки не подала, а спина моя чуть не треснула, между прочим, когда я ей помогал.

Мы оказались в небольшом помещении неизвестного назначения. Возможно, тут была каюта. Хотя сказать наверняка нельзя, внутреннее устройство «Ворона» весьма отличалось от привычного дизайна новых кораблей. Все тут было какое-то округлое и дырчатое, готическое, но в целом красивое. По палубе была разлита широкая коричневая лужа, и я в нее, разумеется, влип. Дернулся — ничего не получилось. Дернулся посильнее и выбрался с трудом, только с помощью Баркова. Жидкость была чрезвычайно вязкая и какая-то… полуживая, что ли.

Вообще вид помещения меня резанул как-то неприятно — стены здесь были странноватые. Как будто каюта грустно улыбнулась и замерла в самом пике своей улыбки. Возможно, это оттого, что корабль расстреливали. Температурные перепады, то да се… Но помещение точно нехорошо улыбалось.

— Дай нож, — попросил я Баркова. Тот понимающе сунул мне кинжал. Я резко попытался воткнуть лезвие в стену, но стена оказалась без подвоха — твердой. Видимо, на самом деле была оплавлена.

— А ты ее бодни, может, лучше получится, — ехидно посоветовала Груша.

И, насвистывая что-то, кажется, из Вагнера, отправилась в глубь корабля.

— Свистеть не надо, — шепнул Барков.

Но Груша чихать на его замечания хотела.

Она шагала громко и уверенно. Мы потащились за ней. Я потащился в прямом смысле, потому что каждый шаг мне давался с трудом — подошвы крепко прилипали к палубе, а за мной оставался черно-коричневый след. Так что я вынужден был даже остановиться и вытереть ботинки о стену. На стене остались малокрасивые разводы, но идти стало легче.

Я думал, что Груша будет обыскивать помещения в поисках пищи или полезных инструментов, но она ничем таким не интересовалась, двигала вперед, как ураган через Мексиканский залив. В силу традиции, рубки находились в носовой части, туда мы и направлялись.

Было светло (на старых кораблях стены, как северное сияние, полыхают чуть зеленым) и тихо. Ну, не считая шагов Груши. Ничего страшного вроде бы не было, но… Вот если бы вы побывали в объятиях кровати-людоеда, вы бы меня поняли. Мне все время казалось, что меня уже сожрали.

Мы быстро прошагали через длинный изломанный коридор и оказались перед полукруглой старомодной дверью.

— Закрыто. Я так и думала, — весело сказала Груша. Повернулась к Баркову и сказала: — Давай, полыхни.

— Что? — не понял Барков.

— Чиркани из бластера. По-другому не пройдем.

Барков постучал по двери. Даже звука не получилось.

— Не пробьет, — засомневался он. — Слишком толстая…

— Дай сюда! — строго произнесла Груша.

Барков молча протянул ей оружие. На всякий случай мы с ним отошли подальше.

— Куда тут нажимать?

— На курок.

Груша приложила оружие к плечу, долго целилась, потом выстрелила.

Дверь взорвалась. Грушу отбросило в нашу сторону, она сбила меня с ног и немного откатилась по коридору. Я думал, что она хоть немножечко повредилась, но нет, не повредилась — немедленно поднялась на ноги.

— Я же говорила… — Груша отряхнулась.

Я тоже поднялся. Поглядел на Баркова. Тот был совершенно равнодушен. Груша прошествовала мимо него, сунула ему бластер и скрылась в рубке.

— Пойдем? — глянул я на Петра.

Он кивнул.

Рубка была маленькая, чуть больше, чем на нашей «Чучундре». На стенах зеленели остатки антиперегрузочной жидкости, но это был единственный изъян, в остальном рубка пребывала в совершенном порядке. И пульт управления был совершенно цел. Над ним на тонкой серебряной цепочке болтался маленький сапфировый глобус.

Груша порхала над пультом, как мокрая бабочка, щелкала переключателями, жала на кнопки, снова щелкала. Настроение у нее было лучезарное.

— Передатчик… — промурлыкала Груша. — Ну-ка, ну-ка…

— Наверняка не работает, — буркнул Барков.

— Я починю, — отмахнулась она. — Да тут и чинить особо нечего, все просто, как примус. Примитив, я такого даже не видела. Сбоку где-то должны быть застежки…

Она вдруг уставилась на глобус. И через секунду потянула к нему руку.

— Не надо! — громко прошептал я. И услышал, как за спиной скрежетнули зубы Баркова.

Груша, конечно, не послушалась.

— Чудовище, очнись! — провозгласила Груша.

И дернула за глобус.

Зажегся свет. Вдруг. Везде. И пульт ожил. Заморгал огоньками, засинел старомодными мониторами, кресла начали трансформироваться.

— Учитесь! — усмехнулась Груша. — На ловца и вошь бежит! А теперь…

Она наклонилась над пультом, занесла пальцы. И окоченела.

— Не могу, — сказала через минуту.

— Что не можешь? — спросил Барков.

— Не могу разобраться. Все вроде знакомое, но все не так. Расположено не так, бессмысленно…

Груша принялась давить на кнопки и щелкать переключателями. Ничего у нее не получалось, она хмурилась и давила на кнопки сильнее. На пульте мигали огоньки, что-то гудело, Барков с напряжением озирался.

— А-а, вот! — радостно воскликнула Груша. — Передатчик, нашла! Теперь я вызову спасателей!

Шш-ших…

Разряд прошел через рубку, попал в главный монитор. В мониторе образовалась круглая дыра, затем он взорвался изнутри зеленым пламенем, через пульт прошла трещина, из которой стала выдавливаться комковатая лиловая суспензия. Сработала система пожаротушения, хотя тушить, в общем-то, было нечего.

Свет погас, рубка вновь наполнилась зеленым сиянием.

— Ты чего?! — Груша повернулась к Баркову.

Барков не ответил. Выстрелил еще два раза. Больше пульта не было.

— А-а-а! — Груша, расставив руки, кинулась на Баркова.

Ствол бластера уперся ей в подбородок.

— Стоп! Стоп! Стоп! — вынужден был вмешаться я. — Остынем, не надо пороть горячку…

Я влез между ними и отвел бластер в сторону.

— Ребята, вы что? — Я потихоньку отталкивал Грушу. — Вы что, а?

Груша не могла ничего сказать. Пятилась только.

— Он… он… он… — захлебывалась Груша.

— Он нам потом все объяснит.

— Да он… я его…

Груша попыталась кинуться на Баркова еще раз. Я удержал ее с большим трудом. Трудно удержать разгневанного носорога, знаете ли.

— Лина, спокойно, — уговаривал я. — Всему есть объяснение…

Она пихнула меня с такой мощью, что я отлетел к стене.

— Ну, вы и сволочи! — крикнула Груша. — Не желаю тут с вами больше! Гады! Разберусь еще с вами!

Груша плюнула в нашу сторону и выбежала из рубки.

— И зачем ты… — кивнул я на пульт.

— Не понимаешь? С этого корабля ничего нельзя посылать, — прошептал Барков. — Ничего. Это… — Он обвел руками рубку. — Это ловушка. Одна большая ловушка.

— И как нам теперь быть? — вздохнул я. — Ты сжег единственный на планете передатчик. Вряд ли здесь есть что-нибудь подобное. Теперь…

— Все будет хорошо, — закончил фразу за меня Барков.

— Почему?

— Потому, — уверенно сказал Барков.

Я развел руками.

— Ты должен поверить, что по-другому нельзя, — начал убеждать меня Петр. — Если корабль действительно тот самый «Ворон», то лучше отсюда ничего не передавать. Опасно! «Ворон» заманивает сюда другие корабли, он как бы космический «Летучий Голландец»…

Ясно. Барков пришел сюда, собираясь уничтожить передатчик, чтобы никто больше не попал в западню.

— Надо уходить, — прошептал Барков. — Он… он попытается отомстить… Скорее!

Мы выбрались из рубки и двинулись обратно. Вдоль стены, по которой сюда пришли. Барков первый, я за ним. Шагали, шагали, шагали… Потом я вдруг подумал, что мы, пожалуй, слишком долго шагаем. Вроде как до рубки мы быстрее добрались. Хотя до рубки мы шли в компании с Грушей, а компания такой злобной дурищи, наверное, сокращает время. И время похода, и время жизни.

Барков остановился. Стал смотреть вперед и назад. Я тоже посмотрел, но ничего, кроме ровного зеленого коридора, не увидел.

— Мы что, заблудились? — спросил я.

— Не знаю.

— Как мы могли заблудиться, если шли по прямой?

Барков вдруг резко прижался к стене. И я тоже прижался.

— Как тут можно заблудиться? — повторил я.

— Тут все можно. Вон, погляди… — Он указал вперед.

— Поворот…

— Точно, поворот, — кивнул Барков. — А какой тут может быть поворот?

— Слушай, Петь, а давай бластером прямо в стену… Прожжем дыру, и все дела.

— Не получится, мощности не хватит. Надо искать выход… Главное, не спешить…

Барков чуть сместился вдоль стены.

— Главное, не бежать. Если побежим — все…

— Что все?

— Все. Ты что, не знаешь — все охотники реагируют на резкие движения… Черт!

Он вжался в стену крепче. И меня свободной рукой вжал.

— Ты тоже слышишь? — спросил я. — Шаги…

— Слышу. — Барков поднял бластер.

— Может, Груша?

Но Барков продолжал целиться вдоль коридора.

Шаги приближались к нам, вот-вот они должны были показаться из-за поворота…

И вдруг стал гаснуть свет. Это было невозможно, однако это было так. Светопанели гасли! Они вообще не могут гаснуть, они сами излучают… Но гасли. Одна за другой. Будто кто-то закрывал их или заливал черной краской.

К нам подступали тьма и шаги. Тьма быстрее.

Барков целился. Свет погас совсем, и сразу же Барков выстрелил. Но не в сторону шагов, а в потолок, чуть под углом. Вспышка осветила коридор — в нем никого не было.

— Никого… — прошептал Барков. И на всякий случай выстрелил еще раз.

В коридоре действительно никого не было. На потолке краснели кляксы от разрядов, расплавленный пластик остывал медленно, капал вниз черными смоляными каплями.

А потом панели зажглись. Все разом. Опять стало светло.

Коридор был пуст.

Мы постояли немного, подышали, затем двинулись дальше. Далеко мы, правда, не ушли. Сделали шагов, наверное, двадцать, не больше, и я вдруг почувствовал боль. Не в голове, не в руках, а внутри. Сначала вроде было ничего, терпимо, но боль усилилась мгновенно, скачком. Кости, кишки, мышцы, кожа — заболело все! Меня сломало пополам, я упал на палубу.

Рядом корчился Барков. Ему было, кажется, даже хуже, чем мне, — он не только корчился, но еще и бился лицом о стену, каждый раз оставляя на ней красные разводы. Я еще подумать успел — а почему кровь у него красная? Наверное, от освещения так получается.

Я ощущал, как все мое нутро скручивается, как трескаются кости… Кажется, я кричал. Наверняка кричал. В некоторых случаях в жизни нельзя не кричать. На американских горках нельзя не кричать, особенно в первый раз. И когда тебя первый раз разрывают изнутри, тоже нельзя не кричать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Эдуард Веркин. Планета чудовищ

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Большая книга ужасов 2014 (сборник) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Гляциолог — специалист, занимающийся гляциологией, наукой, изучающей свойства льда. (Прим. ред.)

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я