Старинный обычай. Часть первая
Игорь Сычев

Чего только не случалось в Британии в старину… Случилось и такое, что принц Кевин подружился с сыном простого оружейника – Мигелом Иберийцем, который сделался для него отважным соратником в битвах и мудрым советчиком. Вместе они пережили немало опасностей и приключений, сражались плечом к плечу со злобными захватчиками и даже отправились странствовать в Запретные Земли – край, населённый необычными, сказочными существами. Но однажды колдовское проклятие нависло над отважными юношами, поставив под угрозу не только их дружбу, но и жизни… Часть первая книги «Старинный обычай» рассказывает о самом начале приключений принца и оружейника.

Оглавление

  • Книга первая. СТАРИННЫЙ ОБЫЧАЙ
Из серии: Легенда о каменном Мигеле

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Старинный обычай. Часть первая предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Моим дорогим братьям, Владимиру и Даниилу, с любовью посвящаю…

Книга первая

СТАРИННЫЙ ОБЫЧАЙ

Часть первая

Пролог

Русоволосый мальчик проснулся, вскочил на ноги и тревожно огляделся по сторонам. Не нужно было после сбора ягод и грибов ложиться под развесистый дуб и любоваться зеленой листвой, убаюкивающе шуршащей над головой. Так он и задремал в лесу, а потому не заметил, что наступает вечер. Волновался он не за себя, а больше за маму, ведь места за городом были ему уже немного знакомы. Далеко за морем, в навсегда оставленном доме, в родных горах Иберии, никто-бы ни за кого не волновался, а здесь, в чужих краях, волей-неволей переживаешь.

Хотя, по правде, он успел полюбить маленькое королевство, в котором им пришлось поселиться, когда они бежали из родного дома. Путь в Британию был долгим и исполненным горечи, но сейчас у них снова есть свой очаг и крыша над головой, а отец даже поговаривает, что в жизни у него не было столько богатых заказчиков, и что, если дела и дальше будут идти столь хорошо, они скоро приобретут дом в самом городе. А жить под защитой валов и стен куда надежней, чем на городской окраине.

Мальчик схватил корзинку с грибами и быстро побежал по лесной тропинке в сторону города. Стройные буки таинственно серебрились по сторонам, могучие дубы и вязы продолжали шептаться, а изредка попадающееся кусты вереска опьяняли ароматом своих желтых соцветий, но маленькому грибнику было уже не до них. Нужно спешить! Эх, безопасней было-бы ходить в лес вместе со сверстниками! Но он пока ни с кем еще особо не подружился из местной детворы. Просто никто не в силах был понять его речь, а он сам, хотя и учил усердно здешний язык, знал его очень плохо. А говорить на латыни можно с добрыми отцами в монастырской школе, но уж никак не с соседями за забором. Хорошо, что мама хоть латыни его обучила с малых годов, а иначе вообще все было — бы печально… Так, быстрей, быстрей!

Лесных разбойников мальчик не боялся. Еще отец нынешнего короля окончательно истребил их в окрестностях, с тех пор о лихих людях здесь ни слуху — ни духу. Волки, правда, встречаются, но зачем волку нападать на человека в разгар лета, когда вокруг полно славной еды? Вообще, по словам отца, места тут очень тихие и безопасные. Правда, нельзя уходить далеко на север, там, где высятся горы, но почему, он пока еще толком не понял. Кто-то жил там, очень недобрый, но кто именно — ему не объясняли, а он особенно не хотел расспрашивать.

И все же хотя-бы ради мамы нужно поторопиться, ведь…

— Мигел! Мигел! Мигел! Приди и помоги нам!

Сперва мальчик замер, а потом бросился бежать со всех ног. Голос донесся из лесной чащи за его спиной, и звали его на родном наречии, но это были не мама и не папа. А здесь никто, никто кроме них не знал его языка, даже мудрый епископ Альбин…

В жизни он так не пугался. Хотя голос был добрым… И приятным… И может напрасно он от него убегает? Однако Мигел не остановился и бежал до тех пор, пока не выскочил на лесную опушку и не увидал вдали крыши знакомых домов и лачуг.

Король и епископ

— Не мне, мой король, менять традиции нашего королевства, если к тому же само время доказало их полезность — голос у епископа Альбина был задумчивым, и даже немного печальным, но спокойным — Наш народ добр, и обычай, который предстоит соблюсти принцу Кевину, делает его добрее.

Король Лугайд Катгабайл согласно кивнул ему в ответ, а епископ поднялся из-за стола и подошёл к окну. Наступали сумерки, но с высоты замковой башни можно было отчётливо различить далёкие горы Дикого Края. Солнце, скрываясь за западными лесами, посылало последние лучи на север, и окрашивало горные вершины в кровавые, густо-багряные тона. Да, внешне старый служитель церкви был совершенно спокоен, но на самом деле был взволнован и опечален. Да и поводы для волнения, что ни говори, были весомыми.

«В своё время, — подумал он — я точно также волновался за Лугайда, но все закончилось хорошо. И даже когда он предпринял ту свою безумную выходку, пострадали близкие ему люди, но он сам вернулся домой живым и здоровым. А ведь Кевин не отправляется в Запретные Земли, не участвует в своей первой битве, так что зря тревожиться?

— А потому — заключил он и свою речь, и свои размышления, — нужно позвать мальчика, и всё ему рассказать.

— Да, отец мой.

Король подошёл к двери и отдал распоряжение ожидавшему за ней слуге. А епископ оторвал взгляд от далёких горных пейзажей и посмотрел на простёршийся под стенами крепости город. Люди на улицах торопились возвратиться домой до наступления темноты, которая густела с каждой минутой. Шум голосов стихал. Рынок опустел. В редких невысоких домах зажигались свечи и лучины. «А через семь дней Кевин будет стучать в двери этих домов, и кто знает, какая из них отворится перед ним. А потом я целый год буду лишён права хоть что-либо изменить в его судьбе, как бы она ни сложилась… Собственно, я уже лишен этого права. Но ничего не поделаешь».

Тревожился за сына и король Лугайд Катгабайл, даром, что в свое время достойно исполнил старинный обычай.

— Может, перед тем, как давать советы и наставления Кевину, вы и мне что-нибудь посоветуете? — обратился он к епископу — Все ли мы учли и обговорили?

— А что нам особенного обговаривать? — ответил епископ — Мне это не впервой, тебе тоже, а Кевин справиться, он молодец. О его жизни в монастыре можешь не беспокоиться, но что касается выбора приемных родителей, то я бы хотел, чтобы он начал поиски новой семьи с улицы оружейников.

— Не иначе, кого-то там ему уже присмотрели? — усмехнулся король.

— Присмотрел. — честно ответил епископ — Но обычай, установленный епископом Нинианом, менять не стану, и тебя об этом просить не буду, хоть как-бы я не волновался.

— А что за люди? — поинтересовался Лугайд.

— Весьма достойные. Поселились они на улице Оружейников не так давно, а прибыли к нам из далёкой южной страны Иберии. Ты помнишь, что церковные дела заставили меня полтора года назад отправиться к нашим приморским соседям, в Альт Клуйт. Произошли очередные недоразумения между тамошними христианами и язычниками, но, пользуясь нашей дружбой с королем Локрином, мне удалось все быстро и мирно уладить. Впрочем, это не важно. Важно то, что именно там я их и повстречал, измученных и несчастных, только что покинувших торговый корабль. Какие-то бедствия заставили иберийцев оставить родину, однако подробно об этом я ничего не знаю. Все их деньги ушли на путешествие, местные наречия им были не известны, и на латинском языке они пытались просить у прохожих помощи и совета. Это дало нам возможность разговориться. Поняв, что наши края им совершенно не знакомы, я предложил им отправиться с собой, и дал немного денег для устройства в нашем городе. Прошло время, и я увидел, что люди эти оказались Господним подарком для нашего королевства.

В семье их трое. Отец — Родерик, прекрасный мастер, владеющий неизвестными для наших оружейников секретами изготовления доспехов и кольчуг. Получаются они у него более лёгкими и прочными, чем у других. Благодаря этому ремесло его стало приносить немалую прибыль, так что пару месяцев назад они смогли покинуть пригородную хижину и поселиться в уютном доме на улице Оружейников. Кроме того, Родерик пришёл ко мне и вернул полученные когда-то от меня деньги. А когда я стал возражать, заявил, что это пожертвование, и что я просто обязан употребить их во славу Божью и для пользы людей. Кстати, ваши советники, Лионель и Мерл, тоже приобрели себе его кольчуги.

— Да, что-то я слышал от них об этом оружейнике, — заметил король.

— Многие о нём уже слышали, — сказал епископ, и продолжил:

— Что касается жены Родерика, то зовут её Корнелией, и сама она — иберийская римлянка. Признаться, я редко встречал женщину настолько мудрую и благочестивую. Как и положено христианской жене, она домовита и скромна, не многоречива. Достаточно зайти к ним в дом, чтобы убедиться в её достоинствах супруги и хозяйки. Следуя вместе завету святого апостола Павла, они любят друг друга, и в послушании и благочестии растят своего сына Мигела. Я расспрашивал о них наших горожан, и все они утверждают, что никогда не видели Родерика пьянствующим в таверне (хотя человек он вполне себе компанейский), а Корнелию — бранящейся с соседками. Но в церкви я вижу их в каждый воскресный день, внимающими проповеди, приходящими к исповеди и принимающими святое причастие. И, если быть кратким, то люди эти справедливы, любят дела милосердия и смиренно и мудро ходят пред Богом своим.

— Да, отец мой, люди и впрямь весьма достойные. Я даже немного жалею о том, что мы не можем просто отдать Кевина на воспитание в эту семью, как поступили бы в соседних королевствах или в Ирландии. Но есть вероятность, что он сам их выберет.

— Есть и другая вероятность. — немного помрачнел епископ — Что он остановится в доме Габура, братца кожевника Шеймуса, которого ты не так давно приказал казнить.

Король тоже нахмурился. Полгода назад кожевник Шеймус насмерть забил принятого им в дом паренька, хотя и знал, что мальчики, участвующие в исполнении обычая, находятся под покровительством самого короля, родные они ему дети или нет. Некоторые говорят, что Шеймус сделал это, будучи пьяным, другие, что с досады, поскольку достоверно убедился, что ребёнок, которого он принял к себе, простой бедолага, а не королевский сын… А настоящая причина была в том, что был он жадным и злобным человеком. А хуже всего то, что его брат Габур далеко от него не ушел, и пользовался в городе дурной славой, хотя и слыл неплохим мастером.

— Да, мы рискуем… — только и промолвил король.

Епископ Альбин смотрел в ночную тьму, а с другого конца города на него смотрели окна монастыря, с которым была связана почти вся его сознательная жизнь. Там братья — монахи заканчивали свои дневные труды, дочитывали и дописывали последние строчки, приводили в порядок скриптории, завершали молитвы и благочестивые беседы. Он увидел, как в окнах приюта для странников погас свет. Двадцать выкупленных из рабства мальчиков, сытых и отдохнувших, забывающих, насколько это было возможным, ужасы прошлого, засыпали там. Завтра к ним присоединится Кевин. А через неделю они вместе пойдут по городским улицам… А волновался он по-настоящему (что греха таить) только о королевском сыне. Но не стоит сейчас думать об этом, и не стоит показывать королю Лугайду свою слабость, и умножать его отцовские тревоги.

Епископ заставил себя усмехнуться.

— Риск есть всегда и во всем. Даже пообедать мы не в силах без риска, можно ведь подавиться. А любая ваша охота, так это уже целое приключение, что уж говорить о том, чтобы оставить на долгий год родной замок. Но ведь вам, Катгабайлам, только и подавай приключения. Спроси я тебя в день исполнения обычая, что бы ты выбрал — риск и возможность выбора, либо же жизнь в семье проверенных надежных людей, что бы ты избрал?

Голос у него был ровный, усмешка искренняя, но короля ему было не обмануть.

«Вот он, наш епископ — думалось ему. — Тот человек, который пять лет жил среди диких пиктов, проповедуя им Веру Христову, и бесстрашно упрекал разнузданные шайки работорговцев за их гнусное ремесло. Тот, кто отправлялся в далёкие земли, чтоб раздобыть ценные книги и своими руками ухаживал за умирающими от морового поветрия людьми королевства, не боясь заразиться. Кто под стрелами врагов стоял возле сражающихся воинов во время дедовских, отцовских, да уже и моих войн, готовый при первой необходимости оказать помощь раненому, или исповедовать умирающего ратника. И который так тревожится из-за того, что мой сын на год покинет отцовский кров…».

В эту минуту в дверь постучали.

Совещание

Дверь отворилась, и в комнату вошёл стройный черноволосый мальчик. Правильные черты лица, острый и умный взгляд — это и был королевский сын, Кевин. Он совершенно не походил на своего отца — светлоликого кельта с каштановыми волосами. Всё в нём напоминало римлянина, и, очень часто, когда Лугайд смотрел на сына, он поневоле вспоминал свою покойную супругу Валерию, красавицу-патрицианку, которая была доброй женой и матерью, но покинула мужа и сына год назад после тяжёлой болезни. Они думали, что не переживут горя, но время если не вылечило, то зарубцевало раны их сердец, а взаимная любовь дала силы жить дальше. А еще Кевин был похож на маленького взъерошенного ворона, за что и приобрел себе прозвище «Воронёнок».

Вслед за мальчиком вошли два воина. Это были Лионель и Мерл — ближайшие (после епископа Альбина) советники короля, храбрые ратники и мудрые военачальники. С Лугайдом они дружили с молодых годов, и вместе прошли через многие приключения, о которых по королевству и за его пределами ходили легенды. И очень часто они были верными телохранителями и для Лугайда в битвах, и для Кевина — на охоте. А также — неизменными спутниками Альбина в его странствиях и пастырских поездках.

Лионель был рыжим синеглазым мужчиной с тремя шрамами через всё лицо. Однако они не уродовали воина, а те немногие, кто знал, где он получил эти шрамы, проникались к Лионелю ещё большим уважением. Угрюмый и молчаливый, он при первой встрече производил впечатление нелюдимого ворчуна. Но достаточно было увидеть, как бегут к нему навстречу его жена и дети, когда он возвращался домой, чтобы понять, что суровость его напускная, а сам он чуткий и добрый человек.

Мерл слыл первым красавцем во всём королевстве, но был для его жителей загадкой, поскольку людей, внешне похожих на него, в тех землях не встречали никогда. Высокий, стройный, смуглый, обладатель носа с горбинкой, а также чёрных и поразительно густых бровей, пришелец из неведомых земель и далей, он был не просто черноволосым — его волосы блестели на солнце как перья воронов и дроздов. И ещё он очень красиво пел, и ни для кого также не было секретом, что Мерл (Чёрный Дрозд) — это прозвище, полученное им в Галлии, а его настоящее имя невозможно было даже выговорить, а не то, чтобы запомнить. Больше всех о нём знал епископ Альбин, но любопытным мог объяснить не так много. А именно, что Мерл прибыл из Иверии. Но не из Ирландии (которую римляне называли Гиберния), и не из Иберии, что на юге, откуда приплыл Родерик, а из далёкой и прекрасной горной страны на Востоке, за Внутренним Морем, откуда недалеко до края земли.

При всей своей загадочной красоте Мерл был человеком скромным, хотя не таким замкнутым, как Лионель. В свои тридцать пять лет он был не женат, и, к печали первых красавиц королевства и их матерей, избегал женского общества. Начисто лишенный гордыни и надменности, он был добрым приятелем для всех своих знакомых, и преданным и верным другом для ратников королевства, деливших с ним труды и опасности. Распевая песни и балагуря, он с лёгкостью собирал вокруг себя воинов и горожан в тавернах и на площадях города, но больше всего любил членов королевской семьи, епископа Альбина и тех оставшихся в живых соратников молодости, о приключениях которых шептались все, кому не лень, но толком о которых никто ничего не знал.

И ещё Мерл был на удивление образованным человеком. Не многие знали, что он в совершенстве владел эллинским языком (не говоря уже о языке латинском), и что в познании географии, истории и философии не уступал самым мудрым людям королевства Катгабайлов, а то и всей Британии. Когда пару лет назад Альбин уехал на епископский собор, проводимый на Острове, и взял с собой отца Элвина (ближайшего к епископу человека, и учителя юного принца), именно Мерл преподавал принцу Кевину благородные науки, и с успехом заменял отсутствующих учителей в течение полугода. Но всё же большинству он был известен исключительно как опытный и грозный воин.

Епископ, увидев вошедшего принца, улыбнулся мальчику. Король же кивнул сыну и пригласил всех присутствующих к прочному дубовому столу, который издревле, ещё при прежних королях, получил название «стол семейных совещаний». Именно за ним члены королевской семьи и их ближайшие советники обсуждали дела войны и мира, торговли и посольств, устроение праздников и вопросы, касающиеся строительства новых зданий и сооружений. Два последних года (после того, как ему исполнилось десять) Кевин нередко присутствовал на подобных советах, и, как подобало мальчику, всегда скромно молчал и пытался вникнуть в сложные дела взрослых. После совещаний отец или епископ объясняли, если считали нужным, то, чего он не понимал. Но сегодня принц был удивлён, поскольку король сразу обратился к нему с вопросом.

— Ответь мне, сынок, сколько людей в этом замке, да и во всём королевстве знают тебя в лицо?

— Я думаю, не больше ста человек, отец мой, — ответил Кевин — вы, отец Альбин, отец Элвин, мой братик Мельдин и сестричка Бритаэль, Мерл и Кевин, страж Северной границы Федельмид и его семья, повар Ормак…

Король поднял руку, и Кевин замолчал, поняв, что необязательно перечислять всех, кто знает его в лицо.

— А ты никогда не задавал себе вопрос, почему твоё лицо неизвестно прочим людям и почему число твоих слуг и друзей так ограниченно? И почему, когда ты едешь за город, чтобы поохотиться или поупражняться в военном искусстве, из замка ты выезжаешь в предрассветное время, а возвращаешься поздней ночью, и сам ты укутан в плащ с капюшоном? Почему лицо твоё при этом скрывает маска, и воины окружают тебя так плотно, что невозможно постороннему определить ни твой возраст, ни рост, ни осанку?

— Поскольку так того требует старинный обычай. — скромно ответил Кевин, и, осознав, для чего его сегодня позвали, страшно разволновался.

— Верно — кивнул король. Издавна существует в нашем королевстве обычай, по которому все королевские сыновья должны один год прожить в семье простолюдина (ремесленника или крестьянина) чтобы узнать ближе и лучше тех людей, над которыми ему, возможно, предстоит властвовать.

— И научиться угодному Богу смирению, а также кротости и любви в отношении к своим подданным, — продолжил за короля Альбин. — Никогда, мой мальчик, люди не должны превращаться для тебя в средство достижения собственных целей. Возможно, осталось не так уж долго ждать того времени, когда тебе придётся принимать сложные решения и отдавать суровые приказы. И если ты всегда будешь помнить, что воин, павший в битве, был живым человеком, любившим и любимым, неповторимым в глазах Господних, ты не начнешь ненужной войны, причина которой — твои жадность и тщеславие. И если ты будешь вспоминать детские игры твоих сверстников из простонародья, среди которых ты будешь жить целый год, и неспешные беседы стариков, и тяжкий труд, и заботы матерей, ты не посмеешь вводить суровые налоги, которые станут причиной несчастья и голода для бедного люда. И тогда ты откажешься от жестокости и гордыни, а если нет, то не сможешь оправдаться на суде Господнем, говоря, что не ведал того, что творил, и не знал тех, кто из-за тебя пострадал.

Кевин внимательно слушал короля и епископа, и глаза его были широко раскрыты, а сердце сильно колотилось. Ведь вот оно, возможное исполнение его «Третьей заветной мечты»! Но пока он молчал, а епископ продолжал свою речь.

— Когда-то давно этот обычай был формальным, ничем не отличавшимся от традиции королей Британии и Ирландии отдавать сыновей на воспитание в чужие семьи. Семью эту для принца выбирали заведомо, все во дворце знали, где он и что с ним, и естественно, опекавшие его люди относились к нему не как к простому ребёнку, а как к королевскому сыну. Однако мой предшественник — епископ Ниниан, придал обычаю простоту и суровость, а также усовершенствовал его. Со времени его реформ немногим людям известны внешность и возраст королевских сыновей. А епископ стал ездить на побережье и выкупать у пиратов мальчиков, потерявших кров и семью, и кого-то из них воспитывал священниками и монахами (если видел, что у них есть к этому склонность), а других посылал в город на поиски приёмных родителей. И вместе с ними, тайно, под видом выкупленного пленника, отправлялся королевский сын, дабы найти себе временное пристанище и пожить жизнью простолюдина. Не всегда принцы были среди этих мальчиков, но король выделял щедрую награду каждой приютившей сироту семье, а знание того, что среди просящих о приюте ребят может быть будущий король, заставляло людей относиться к ним довольно сносно… зачастую.

Епископ вспомнил перекошенное лицо Шеймуса перед казнью и содрогнулся.

— И как король, скажу, — продолжил Лугайд, увидев замешательство епископа, — что с тех пор у нас в королевстве нет недостатка в добрых священниках и монахах, которые достойно исполняют свой долг учителей, врачевателей и наставников. И что не менее важно, — король ухмыльнулся, — даже не особенно красивые девушки находят себе мужей, и молодые вдовы, мужья которых отдали свои жизни ради блага королевства и своих сограждан, имеют возможность найти им достойную замену. Множество храбрых воинов, умелых ремесленников и удачливых торговцев выросло из этих мальчиков. Ты, конечно, знаешь, что двадцать лет назад твой друг Мерл был выкуплен отцом Альбином из рабства, но вряд ли тебе известно, что вскоре после этого он вместе со мной покинул монастырские стены, ища себе приют у добрых людей.

Кевин бросил на Мерла быстрый взгляд, а тот улыбнулся мальчику. Пожалуй, не Альбин знал о Мерле больше всех. И на охоте, и на привалах после военных упражнений и конных прогулок, и долгими зимними вечерами возле камина, Мерл рассказывал принцу о своей родине и выпавших на его долю злоключениях. И правда из его детских воспоминаний невольно переплеталась с вымыслом. Эта река из слов уносила далеко — далеко, к южным виноградникам на горах, к народам со странными обычаями и непонятным языком, к бескрайним морям и знойным пустыням… Но о том, что сказал отец, Кевин действительно ничего раньше не знал.

Тем временем вновь заговорил епископ:

— Мы выкупали мальчиков из рабства, странствуя по соседним королевствам. И чаще всего это случалось в портовых городах, где пираты всегда ведут оживлённую торговлю рабами, попавшими им в руки из самых разных стран и народов. В своё время у епископа Ниниана зародились сомнения, не способствуем ли мы работорговле, покупая у пиратов их «товар». Он советовался об этом со мной и с твоим дедушкой, королём Мелвином Катгабайлом, и, поразмыслив, мы решили, что нисколько не способствуем. Пиратство нельзя искоренить. Морские волки всё равно будут устраивать набеги и уводить в плен людей. А мы могли смягчить участь хоть некоторых несчастных. Если же кто-либо из возмужавших мальчиков начинал тосковать по своей родине, мы не держали их, а напротив, предоставляли всё необходимое для долгой дороги. Впрочем, ушедших было немного, а половина из них возвратилась обратно к нам.

— А девочки? Девочек вы выкупаете? — вдруг спросил Кевин, и сразу смутился. — Ну, просто так ведь не честно, помогать одним мальчишкам…

Мерл усмехнулся, но как-то горько, епископ покачал головой, но, видимо, ничуть не обиделся на мальчика за то, что тот его перебил.

— Девочки редко достигают наших портов, их чаще увозят на север, к пиктам, и ты еще узнаешь подробности про их горькую участь, когда подрастёшь. Не многое изменилось со времен правления Кередига… Разве что его дальний потомок Локрин, даром что язычник, является злейшим врагом пиратства и работорговли… Но будь уверен, когда у нас есть возможность помочь несчастным девочкам, мы им всегда помогаем. Они, если никак не могут вернуться домой, находят приют у наших сестер — монахинь или в лучших семьях королевства.

— Мерл рассказывал мне, отец, — обратился Кевин к Лугайду, — как вы с королем Локрином воевали с пиратами. И что давным-давно, еще с дедушкой Мелвином, вы участвовали в великом морском походе против пиратов и одержали над ними значительную победу.

Это так, сынок, — ответил король. — От нас до моря два дня пути, если ехать верхом, и к нам не подплывешь вплотную по реке, так что дикие пикты и злобные северные…

Лугайд запнулся, и все его старшие друзья поняли, почему. Но король быстро продолжил:

— Да, злобные дикие пикты, живущие на севере, а не морские пираты всегда представляли опасность для нашего королевства. Так что король Мелвин только из сострадания к жителям побережья согласился оказать помощь королям приморских держав. Нам действительно удалось уничтожить несколько пиратских островных гнёзд, но большой пользы это не принесло. Если я верно помню истории из старинных книг, то только полководцам и императорам Великого Рима удавалось полностью истреблять пиратов в своих владениях. Но те времена давно миновали…

— И речь у нас сейчас идёт не о старинных временах, — вновь вступил в беседу Альбин, — а о том, готов ли ты, принц Кевин Катгабайл, сын и наследник короля Лугайда, исполнить древний обычай? Знай, целый год ты будешь в подчинении у незнакомых тебе людей; встречи твои с отцом, мной, или другими твоими друзьями будут редки и случайны, хотя мы, конечно, будем очень близко.

Нельзя сказать, что в жизни принца Кевина было мало приключений. Нередко он в сопровождении отца и его приближенных шёл по следам диких зверей, знавал жутковатую прелесть ночёвок в суровых лесах, радость исследования тёмных пещер, логов и ущелий. Дважды он покидал пределы королевства, посещая с Лугайдом его старинного друга — короля Локрина, приморского властителя, и даже плавал по морю. Ему было двенадцать лет, но уже к этому времени стены его комнаты украшали рога подстреленных им оленей, а также клыки кабанов и волчьи шкуры. Он, помимо лука, неплохо владел и другими видами оружия. Мерл и Лионель были в этом отношении хорошими учителями и добрыми старшими приятелями, и поэтому военные тренировки никогда ему не надоедали.

А разве не приключением были долгие беседы с епископом Альбином? Старик обучал (вместе с отцом Элвином) юного принца благородным наукам письма, речи, философии, и, главное, Господней премудрости, но при этом рассказывал мальчику массу занимательных вещей о прошлом, нынешнем, и о том, чего никогда не бывало, но знать о чем полезно. Кевин и сам с семи лет мог свободно читать на латинском языке, а книги из монастырской библиотеки доставляли мальчику много радости. А беседы с Мерлом, а счастливая возня с младшими братиком и сестричкой? Но у юного принца было три заветных мечты, и ради их исполнения он был готов на многое. Поэтому он твёрдо взглянул на епископа и промолвил:

— Я готов соблюсти обычай, отец мой, и да поможет мне Бог.

Лугайд улыбнулся. Альбин подошёл к мальчику и обнял его за плечи. Тут мгновенная неуверенность посетила принца, и он спросил у епископа:

— Но ведь случайные встречи все-таки возможны?

— Возможны и не случайные встречи, Кевин. Но никто в течение года не должен узнать о том, что ты — королевский сын. Иначе, по завету епископа Ниниана, тебе не суждено стать королём.

Лугайд тоже подошёл к сыну и ласково потрепал его по плечу.

— Мы рады, что нам не придётся тебя принуждать, Кевин. И на этом мы завершим совещание. Завтра, перед рассветом, ты покинешь наш замок, и отправишься в монастырь, где тебе предстоит подготовиться к исполнению обычая. А через неделю вместе с другими мальчиками ты отправишься на поиски приёмных родителей. Знай, что ты вправе не входить под кров тех людей, которые покажутся тебе непривлекательными. Так что внимательно смотри на лица, и пусть Бог поможет тебе увидеть на них отражение человеческих душ. Но мы с тобой ещё располагаем целой ночью для прощальной беседы, так что пожелай спокойной ночи своим старшим друзьям, поскольку им пора оставить нас наедине.

Кевин поочерёдно обнял Лионеля и Мерла, выслушав от них добрые пожелания, а потом подошёл к епископу. Старик поцеловал принца, приложив губы к его чёрным, как смоль, волосам, и, прочитав молитву благословения, перекрестил его.

Видя, что мальчик особенно опечален прощанием со своим наставником, король поспешил сообщить, что Кевин всю неделю будет видеть Альбина в монастыре, хотя, конечно, ничем не должен показать своим сверстникам и монахам, что уже знаком с епископом. После этого отец и сын остались вдвоём.

Пастырь

Остальные вышли из комнаты и, спустившись по каменным ступеням вниз и во двор, покинули замок. За воротами Мерл окликнул епископа:

— Отец Альбин, вы позволите мне и Лионелю проводить вас до монастыря?

— Опасности в нашем городе для себя я не вижу никакой, — улыбаясь, ответил епископ, — но мне приятно будет прогуляться под звёздами в присутствии молодёжи. Как вам наш мальчик?

— Вылитый отец! (Мерл имел привычку отвечать и за себя, и за молчаливого Лионеля). — Держался молодцом! Ну, собственно, ничего другого я от него и не ожидал.

— Тут нет ничего странного, — вздохнул епископ. — Ведь я хорошо помню, что и покойный властитель Мелвин, и король Лугайд, узнавая об обычае, вели себя точно также. Никакое это для них не испытание, а очередное приключение. А как самочувствие у юного Гуинглейна, Лионель?

— Он почти здоров, отец мой. Если получится, передайте мою благодарность отцу Элвину. Ему не стало легче?

— Лежит в сильной горячке. Иначе непременно был бы сегодня вместе с нами в такой важный для его крестника день.

— Мне жаль, что так получилось. Завтра, если ничего не помешает, я постараюсь посетить его. Вы не будете против этого, отец мой?

— Нет, конечно. Однако, не слишком мучай себя, Лионель. Элвин сам виноват в том, что случилось. Ухаживая за больными, всегда нужно соблюдать осторожность, даже если больной — твой любимый племянник.

Лионель промолчал, а Мерл очень почтительно и почти беззвучно буркнул себе под нос: «Уж кто бы говорил». Дальше, до самого монастыря, шли молча. За прошедшую неделю все трое сильно устали, особенно старик — епископ. Семь дней назад они покинули королевство, и в сопровождении небольшого отряда направились к побережью, для того, чтобы выкупить у пиратов пленных мальчиков. Долгий путь к морю был нелёгким из-за скверной дождливой погоды. Епископ был простужен, и ночёвка в замке гостеприимного короля Локрина не принесла ему большого облегчения. Уже на следующий день он, его немногочисленные спутники и Локрин с отрядом направились к Серой Пристани. Это была мрачная гавань, территория которой не принадлежала ни одному из приморских королей. Именно здесь пираты сбывали свой живой товар. Локрин рад был бы уничтожить это осиное гнездо, но прочие здешние владыки были против таких решительных действий. После упомянутого выше морского похода пираты прекратили совершать набеги на их земли, а лишиться возможности приобретать дешёвых рабов приморским властителям не хотелось. Встречи с пиратами всегда были для епископа неприятным делом, и, выкупив у них двадцать мальчиков, он поспешил вернуться домой. А там их ждали невесёлые вести. Сын Лионеля тяжело заболел, и отец Элвин, который славился своим врачебным искусством, провёл неделю у постели племянника (супруга Лионеля приходилась монаху родной сестрой). Мальчику стало легче, но теперь был болен Элвин.

Обо всём этом, и о многом другом думали они, неспешно идя по городским улочкам. Ночь была тёплой. Весна вступала в свои права, и нежный бодрящий ветерок освежал и утешал усталых людей. Епископ Альбин поднял глаза к небу, и успел заметить среди бесчисленных звёзд быстро мелькнувший метеорит. На память старику пришли строчки старинного латинского поэта:

Жемчужный сад в просторах неба тёмного

На нас роняет нынче лепестки свои.

Их ветер времени срывает и уносит,

Кружа и растворяя за мгновение…

Ветер времени… Он всё меняет, а кажется, что ничего не меняется. Больше чем полвека назад он, совсем молодой монах, был в этом замке, когда епископ Ниниан сообщил юному Мелвину о том, что ему надлежит исполнить старинный обычай. Пролетели годы, сын Мелвина — король, а сам он покоится на тихом кладбище, среди кустов шиповника. Теперь соблюсти обычай предстоит его внуку…

И, наверное, в этом есть великая милость Господня. Совершая долгие путешествия по Острову, и покидая его пределы, он вдоволь наслышался про участь многих королевств и народов, сметённых тем самым ветром времени, превратившимся в ураган. Орды дикарей, рушащих всё на своём пути… Горящие города… Целые народы покидали свои земли, теснимые врагами, и шли, шли, шли, и сами превращались в притеснителей… Он проезжал через один из сожженных галльских городов, название которого не сохранила память. Стены разбиты, как будто великаны, а не люди брали город приступом. Ни одно здание не уцелело, а среди пепла и обломков белели человеческие кости. В том городе чудом выживший, но умирающий от горя священник отдал ему спасённые от варварского безумия книги… И зола носилась в воздухе, оседая на одежду и попадая в глаза…

Здесь же люди живут тихо и мирно. Снова старый епископ бредёт звёздной ночью к монастырю, а молодой принц радуется предстоящему приключению.

И вновь нахлынули воспоминания, еще более давние… Епископ и сам был когда-то мальчиком, и звали его Ивейн. Он и сейчас смутно вспоминал большое и дружное семейство, живущее на окраине посёлка. Отец — охотник и воин, часто отсутствовал, и память не запечатлела его образ. Свою мать, утомлённую вечной заботой о маленьких детях, он помнил лучше. А шестьдесят лет назад, когда ему исполнилось десять, в их селение забрёл иссохший, постоянно кашляющий путник, и принёс с собой злую болезнь… Он помнил ощущение нежданного горя, а потом болезнь сразила его, и не стало матери и отца, братиков и сестричек. Смутно знакомый седой старик склонялся над ним, заставлял что-то пить, и вытирал пот со лба. Когда болезнь отступила, не было больше его родных, а были новые могилы на кладбище. Впоследствии он часто приходил туда, чтобы молиться и выпалывать сорняки возле могильных камней. А старик, лечивший его, оказался епископом Нинианом.

— Можешь пожить у нас, сынок, — предложил он тогда Ивейну. — Понравится, останешься с нами, а нет, постараюсь найти тебе другое пристанище.

Так Ивейн оказался в монастыре, и остался там навсегда. В пятнадцать лет он стал монахом, в двадцать — дьяконом, а в двадцать два был рукоположен в священники, приняв имя Альбин. Он никогда не жалел об этом решении. Больше всего он любил проводить время в скриптории, работая над переписыванием книг. Братья-монахи дивились тому, как быстро он справлялся со своей работой переписчика, как легко удавалось ему усваивать всевозможные языки и наречия. Но память о прошлом не оставляла его, поэтому не было у отца Павла (старого монаха — травника) более прилежного ученика. Вместе с ним он, получив благословение епископа, надолго покидал монастырь, и бродил по лесам, лугам и болотам в поисках целебных корней, стеблей, цветов и ягод. Вместе с Павлом он дни и ночи проводил у постели больных людей, не различая богатых и бедных, добродушных и злобных. И каждый новый рукописный кодекс, содержавший древнюю мудрость, и каждый выздоравливающий человек доставляли ему великую, не всем понятную радость.

Он остался в монастыре навсегда… Не совсем так. Был момент, когда он покинул монастырь без надежды увидеть его древние стены вновь. Альбин решил поехать с проповедью евангелия к пиктам, тем самым повторив подвиг своего любимого наставника. Старые и молодые монахи неодобрительно качали головами и советовали Ниниану наложить запрет на такое решение, зная, что он готовит Альбина в свои преемники (стал бы он иначе брать его с собой на королевские советы!). Но Ниниан, вздохнув, дал юноше своё разрешение и благословение…

«Я странствовал и проповедовал в тех краях долгие годы — сказал он юноше — И не много было от этого прока… Но, возможно, Господь уготовал тебе лучшую участь».

Альбин исповедовался, причастился и отправился в путь. Вначале он поехал на запад, к морю, чтобы миновать Запретные Земли, а после повернул на север, в неизвестность. Ему было жаль язычников — пиктов, и жаль было воинов-христиан, которые часто гибли во время жестоких разбойных набегов. Он надеялся, что вера Христова спасёт души жителей севера и смягчит их воинственные сердца. В то же время он знал, какая участь ждала большую часть проповедников, отправившихся к Раскрашенному Народу. Знал он и то, что недавняя исповедь и причастие могли стать для него последними в жизни. Но в сердце его жили доверие к Богу и любовь к людям.

Чувства эти окрепли, когда он добрался до первого на своем пути поселения пиктов. Тут ему пригодились и способность к изучению чужих наречий, и знание целебных трав. Верховный друид был болен, и его собратья разводили руками, заявляя, что болезнь неизлечима, и что старость берёт своё. Альбин представился бродячим лекарем, и предложил свою помощь. Смотрели на него косо, но умирающий друид дал приказ не трогать пришельца, а, напротив, во всём ему способствовать. Альбин провёл возле больного весь день, а к вечеру послал мальчика — прислужника в лес за омелой. Из неё он приготовил отвар, и дал пить страдальцу. Через неделю Вурад (так звали друида) смог подняться и выйти на улицу, опираясь на плечо своего гостя и исцелителя. Через две недели он был полностью здоров. И то, что Альбин вылечил одного из влиятельнейших людей в поселении, да ещё и при помощи священного растения, дало ему возможность беспрепятственно проповедовать.

Пять лет жизни среди пиктов… А чтобы вспомнить всё, не хватит и десяти лет. Он постепенно узнавал обычаи этих людей. Навсегда запомнились ему подробности многих чуждых, а часто и жутко-кровавых обрядов, невольным свидетелем которых он был. И запомнилось чувство глубочайшего изумления и печали, когда в заброшенном селении им была обнаружена ветхая христианская церковь, где наверняка в дни своей молодости служил его добрый наставник — епископ Ниниан…

Он стал для всех тамошних пиктов мудрым лекарем, а впоследствии для многих из них — духовным отцом. Но всё кончилось внезапно. Друид Вурад все пять последующих лет покровительствовал Альбину, защищая его от недоброжелателей из среды языческого жречества. А потом умер, приняв перед самой смертью крещение. Альбин был не уверен, что его друг до конца избавился от всех языческих предрассудков и поверий, но уповал на милосердие Божье. Через неделю после похорон внук Вурада сообщил Альбину, что новый верховный друид, заручившись поддержкой местного князя (отвергавшего христианство как «веру слабаков») замышляет убить Альбина, и истребить всех тех, кто не откажется от нового учения.

Молодой священник представил себе залитые кровью дома неофитов, и по недолгом размышлении отбросил мысль о том, чтобы безропотно принять мученический венец. В тот же вечер он посетил всех христиан в поселении и, рассказав о том, что узнал, предложил им бежать вместе с ним в родное ему королевство.

Дождливой ночью триста испуганных людей — мужчин, женщин и детей, покинули родные им места, и доверили Альбину свои жизни. Бог, как и прежде, был милостив к нему. По-видимому, погоня сбилась со следа, и после недолгих скитаний юный пастырь во главе своей паствы достиг стен Альт Клуйта, возле которых к своей неслыханной радости застал епископа Ниниана. Епископ как раз покидал приморское королевство, где пережил неприятнейший конфликт с юным королем — язычником Тутагуалом (попытки вернуть и его, и все его королевство к истинной вере потерпели крах). Но когда Ниниан увидел живым и здоровым своего воспитанника, то забыл про все горечи, и вознёс Богу горячую хвалу за такое счастливое завершение его странствий и приключений. Назвав его новым Моисеем и познакомившись с прибывшими пиктами, он сообщил Альбину о тех событиях, которые произошли в королевстве…

Мерл споткнулся, вскрикнул, и тем самым прервал воспоминания епископа. Тот и не заметил, что они уже достигли холма, на котором располагался монастырь. Благословив ставших перед ним на колени воинов, Альбин пожелал им доброй ночи и поднялся по каменистой лестнице к монастырским воротам. Верный привратник ожидал возвращения епископа и отворил их, как только заслышал старческие шаги. Епископ очень устал, но перед тем, как отправиться к себе, он зашёл в небольшой каменный домик, где лежал больной отец Элвин. Восковая свеча освещала бледное, покрытое каплями пота лицо страдальца и сутулую фигуру сидящего у постели Элвина монаха. Расспросив у него о больном, Альбин, наконец, направился в свою келью.

Отец и сын

Кевину приятно было сидеть у открытого окна, и вдыхать свежий, долгожданно-тёплый воздух. Лугайд сидел рядом. В камине потрескивал разведённый слугой огонь, и на душе у юного принца было легко и спокойно. Он любовался звёздным небом и слушал наставления отца.

— Тебе не нужно будет лгать приютившим тебя людям. — говорил король — Каждый ищущий семью мальчик называет себя у ворот дома королевским сыном (в какой-то мере так оно и есть), и сопровождающий его воин подтверждает это. Вот и ты скажешь то же. А уж если сильно захочется поболтать о прошлом, опять-таки говори правду…

И Лугайд неожиданно погрустнел.

— Что именно говорить, отец?

— Что твоя мать умерла, и что твой отец — благородный и знатный человек, жив и здрав, но судьба разлучила вас, — ответил король. — А вообще вспомни все наставления отца Альбина о пользе молчания и поменьше говори. Может, это тебе и поможет. Мне лично не помогло.

Кевину всегда становилось грустно, когда вспоминали о маме. Но сейчас он представил себе отца мальчиком, выслушивающим строгого епископа, и против воли улыбнулся. Ведь он тоже исполнил обряд, жил год вне замка…

— Угадать твоё желание? — спросил Лугайд у сына после недолгого молчания.

— Да, отец, — задумчиво ответил мальчик.

— Ты хочешь расспросить меня о том, как я исполнил древний обычай, ведь так?

— Конечно, отец! — откликнулся, очнувшись, Кевин, и голос его был уже весёлым и оживлённым.

Король вновь немного помолчал, вспоминая прошлое. Воспоминания смягчили суровое лицо властителя. Уголки его губ скривились в чуть заметную улыбку. Затем он неспешно начал свой рассказ:

— Каждый ищущий семью мальчик называет себя у ворот дома королевским сыном… Нужно сказать, что бедняге Мерлу было нелегко выдавать себя за престолонаследника. Даже самый недалёкий житель нашего города мог догадаться, что малец с такой внешностью и выговором явно чужестранец, и уж точно не сын светлоликого Мелвина. Я же был похож на отца. Но юный возраст ещё не проявил сходство настолько явно, чтоб безошибочно узнать во мне принца. С Мерлом мы сильно сдружились, когда вместе жили в монастыре, и решили, что будем искать для себя семьи, которые живут по соседству. Видел бы ты, как на него косились, когда он шёл по улицам и стучался в двери! Некоторые мужчины были согласны приютить его, но все женщины были решительно против такого сына. Их же дочери пугливо поглядывали на него из окошек.

Кевин с трудом не рассмеялся. Король заметил это, и продолжал:

— Да, то ли дело теперь… Но тогда он действительно был похож на чертёнка (так его назвала одна пугливая тётушка) и мы дошли до окраины города, но никто его не принял. А на окраине, за пределами городских стен, жил старый охотник Кунгар, который вместе с женой растил своего внука Лионеля…

— Лионеля?

— Да, твоего нынешнего наставника и моего советника.

— А его родители…

— Они погибли, и погибли страшной смертью… Но не будем об этом. Важно то, что Кунгар хмуро выслушав заверения Мерла о том что он «королевский сын», долго размышлял. Потом, проворчав: «Мальчишкой больше, мальчишкой меньше» — впустил усталого мальчика в дом. Его, ныне покойная, супруга была не из тех женщин, что спорят с мужьями. Так Мерл нашёл себе кров и семью.

Тогда и я стал осматриваться в поисках приюта для себя. И увидел дом на травянистом холме, возле которого весело играли дети… Было их пятеро, и все они были детьми пастуха Элата. Четверо мальчиков — Мельдин, Элвин, Коэль, Федельмид, и их прекрасная сестра Деблаэт… Их родители приняли меня, как родного, и среди них я провёл лучший год в своей жизни.

— Отец, — промолвил задумчиво Кевин, — некоторые из этих имён мне тоже хорошо знакомы. Может, это совпадение, но Федельмид и Элвин…

— Это действительно страж северной границы Федельмид, у которого ты так часто гостишь, и монах-священник Элвин, твой крестный отец, который учит тебя мудрости божеской и человеческой. А их сестра Деблаэт полюбила Лионеля, и они поженились… Лионелю тогда было нелегко. Страшные воспоминания омрачали его жизнь, но жизнерадостный Мерл, ставший ему братом, помог мальчику преодолеть скорбь. В конце концов, он и Мерл, вместе со мной и детьми Элата, стали дружными и неразлучными друзьями. Вместе мы играли, учились, охотились и пасли овец в горах и долинах.

Король вздохнул, и память о прошлом вместе с тёплым весенним воздухом взбудоражила его душу. Он вспомнил, как бродил вслед за овечьими стадами по плодородным горным пастбищам, в сопровождении верных сильных собак и одного или нескольких своих друзей. За плечами — лук и стрелы, в руке — пастушеский посох… Глупые ягнята, которые терялись в лощинах, волчьи тени среди деревьев, ночные караулы возле загонов… И что изменилось с тех пор, как он стал королём? Он тот же пастушок, на нём всё та же ответственность. А среди гор, в лесах, в туманных сумерках таится всё та же опасность, которую пока ещё не видишь, но чувствуешь её присутствие. И если ты предугадал её и предотвратил, то ты добрый пастух, а если нет…

Тем временем Кевин пребывал в нерешительности. С малых лет он был приучен к тому, что если ему нужно что-либо знать, то отец или епископ обязательно расскажут ему об этом, а если не нужно, то незачем донимать взрослых бесполезными расспросами. Вот и сейчас он сидел и думал о том, что понятия не имеет о людях, которых звали бы Мельдин и Коэль, и которые были бы близки его отцу… Имя Мельдин носит его братик, имя Коэль он слышит впервые. Что случилось с этими двумя сыновьями Элата? Живы ли они? И почему…

— Мельдин погиб.

Кевин взглянул на отца. Лицо совершенно бесстрастное, а в глазах глубокая давнишняя скорбь.

— Мельдин погиб, а Коэль… Я не часто видел его после смерти Мельдина. Об остальных тебе всё известно. До сегодняшнего дня у меня нет более близких людей, чем они, мои дети и епископ Альбин. Но довольно о прошлом. Поговорим лучше о твоём возможном будущем.

Кевин понял, что больше не узнает ничего, однако нисколько ни расстроился. Целые страницы из прошлого и настоящего открылись ему, и многое стало понятным. Придет время, и он получит ответы на новые вопросы. А сейчас нужно слушать и запоминать советы и наставления отца.

— Учёбу ты не оставишь, — говорил тем временем король, — просто будешь учиться с прочими детьми при монастырской школе. Конечно, ты не сможешь читать так много, как теперь, но, думаю, потом тебе будет несложно наверстать упущенное. Сложней обстоят дела с военными упражнениями и верховой ездой. Почти каждый мужчина в нашем королевстве — воин, но вот боевые лошади есть только у немногих горожан. Однако, исполняя обычай, я тоже целый год не ездил верхом, но навыков своих не растерял.

Кевин согласно кивнул головой, а король продолжал:

— Я не знаю, кто из жителей города тебя приютит, и каковы будут твои обязанности в новой семье. В любом случае, ты обязан быть послушным и трудолюбивым. Надеюсь, что у тебя будет достаточно времени, чтобы продолжать тренироваться в стрельбе из лука. Не стану отрицать, что для твоих лет ты уже очень неплохой стрелок. И вот ещё что… У тебя появится возможность в одиночестве (или вместе со сверстниками) исследовать те места в нашем королевстве, где ты раньше не бывал. Для тебя это будет полезно, однако всегда помни об осторожности, и… И я запрещаю тебе совершать путешествия в сторону Дикого Края…

— Я выполню всё, что вы мне сказали, отец.

— Во всяком случае, постарайся. Такое уж нынче время, что если ты не монах, то должен быть воином. А если ты наследник престола, то должен быть очень хорошим воином. Но при этом ты ещё должен быть мудрым и справедливым, и я уверен, что древний обычай поможет тебе развить в себе эти качества. Подумай хорошенько, нет ли у тебя ещё каких-то вопросов?

— А что, если Федельмид приедет в город с сыновьями, или Деблаэт пойдёт с малышами на рынок, и они меня увидят и узнают?

— Не беспокойся. Каждый, кто знает тебя, будет предупреждён.

Кевин вздохнул.

— Жаль, что я не могу прожить год у Лионеля и Деблаэт…

— Как ты и сам понял, это невозможно. Но после соблюдения обычая тебе не нужно будет скрываться от людей, и ты будешь волен гостить у них, сколько душа пожелает… И сколько позволят обстоятельства. Ведь тебе недолго осталось быть маленьким мальчиком.

Огонь в камине погас, и только тлеющие угли тускло освещали комнату. Ночная птица кричала за окном. Стало прохладней, и король, придвинув свой стул ближе к сыну, положил ему руку на плечо. Кевин прижался к отцу, и так они долго сидели и молчали. Лугайд ощущал, как от мальчика исходит лёгкая дрожь, и понимал его волнение. Недели не пройдёт, как в жизни принца всё изменится. В сущности, всё уже изменилось. Да он и сам был взволнован предстоящей разлукой с сыном. Что угодно может случиться за этот год… Но на всё воля Господня. Однако мальчику пора отдыхать.

— Пора спать, Кевин, — промолвил король, поднимаясь. — Завтра до рассвета я разбужу тебя, и вместе с Мерлом ты отправишься в монастырь. Хочешь попрощаться с Мельдином и Бритаэль?

— Конечно. Ведь целый год… Но это ничего.

— Стараешься быть взрослым и суровым воином?

— Ну да.

— Не переживай. Никто не запрещал ни взрослым, ни даже суровым воинам печалиться при разлуке с близкими им людьми.

Король зажёг от уголька в камине восковую свечу, и они, покинув комнату совещаний, по лестницам и переходам направились к спальне младших детей Лугайда. Малыши мирно посапывали в своих кроватках, а старушка — няня Медб уснула в мягком, обитом шкурами зверей кресле, с шитьём в руках. Кевин поцеловал братика (поправив при этом скинутое им одеяло) поцеловал сестричку и няню. Никто из них не проснулся. Но он и не хотел никого будить. Завтра отец скажет Бритаэль и Мельдину, что Кевин покинул замок по важным государственным делам, и что через год они снова встретятся. А долго прощаться — лишние слёзы…

Принц вышел в коридор к дожидавшемуся его отцу, прихватив со стола потухший светильник. Он зажёг его от отцовской свечки, вздохнул и признался:

— А всё-таки я больше рад, чем печален.

— Так и должно быть, сынок. Спокойной тебе ночи. Понимаю, что это будет сложно, но всё же постарайся уснуть.

— Спокойной ночи, отец.

Лугайд зашёл в свою спальню (она была возле комнаты малышей), а Кевин, освещая светильником путь, отправился к себе.

Когда Кевину только исполнилось двенадцать лет, он попросил у отца позволения поселиться в комнате, которая находилась в северной башне замка. Отец согласился с тем, что взрослому мальчику лучше жить отдельно от малышей и няни, и Кевин перенёс свои вещи в комнату, где прожил свои последние годы его дедушка — король Мелвин Катгабайл. Кевин действительно хотел жить один, и ему памятны были проведённые здесь вечера, когда он сидел возле старого короля, слушая его рассказы о былых днях, и смотрел на пляшущий в камине огонь. Помнил он и печальные, но светлые минуты прощания с дедом, покидающим этот мир. Но причина, по которой он захотел жить именно тут, была другой. Как и в комнате совещаний, окно здесь смотрело прямо на север. Туда, где был Дикий Край…

Три мечты принца Кевина

У принца Кевина было три заветных мечты, и мальчик верил, что, если они исполнятся, он будет абсолютно счастлив. Хотя нет, конечно. После смерти мамы абсолютно счастлив он не будет никогда… Но принц по-детски искренне верил в то, что маме сейчас намного лучше, чем ему, и что он расстался с ней не навсегда. А что было, того не вернуть, и нужно жить дальше.

Именно с дальнейшей жизнью и были связаны все три его мечты. И в первой из них не было ничего необычного для принца из рода Катгабайлов. Он страстно мечтал о своей первой битве.

Ни принц Кевин, ни его отец и дед никогда не были кровожадными людьми. Но с малых лет, находясь рядом с отцом и его советниками, он проникся ощущением близкой угрозы, нависшей над родным королевством, и решимостью отразить её, во что бы то ни стало.

А угроза эта готова была нахлынуть в любую минуту, стереть всё милое сердцу и водрузить на развалинах родного дома знамя смерти и забвения. На Юге и Западе были земли союзников (правители этих земель давно отказались от мысли расширить свои владения за счёт маленького, но гордого королевства, управляемого династией Катгабайлов). Но с Северо-Запада приходили пикты, и маленький принц не мог сосчитать, сколько раз отец собирал своё войско, и вместе с Мерлом и Лионелем уходил навстречу ордам разрисованных дикарей. И много, очень много раз, после возвращения воинов из похода, Кевин наблюдал из окна замка за похоронными процессиями, и слышал, как женщины королевства оплакивают своих погибших.

На Востоке всё сплошь было укрыто непроходимыми лесами и болотами. Но редкие странники, пробиравшиеся через эти леса и болота, и приходившие ко двору короля Лугайда, рассказывали о восточных землях, и рассказы эти были неутешительны. Страшные дикие воины из-за моря, жители угрюмых германских земель, которым тесно было на родине, ещё при римском владычестве приплывали на Остров, пытаясь закрепиться на нём и основать свои поселения. И когда римляне ушли, им это удалось. Теперь, шаг за шагом, они отвоёвывали земли у местных королевств и княжеств, и рассказы об их жестокости и зверствах заставляли бледнеть самых отважных воинов. Кричали люди под боевыми секирами убийц, не щадящих даже женщин и младенцев. Горели церкви, уничтожаемые верными слугами Одина и Тора. Лугайд понимал, что рыжие варвары в ближайшие годы, а может, и десятилетия ему не опасны. Но сердце его болело о страдающих соотечественниках — христианах. Именно поэтому, набрав небольшой отряд добровольцев, ускакал воевать на Восток родной дядя принца… Марк Валерий Долабелла.

А ещё были эти, с Севера, из Дикого Края. Те, кто приходит ночью, когда их не ждёшь, серые вечерние тени между деревьями, зелёная тина с болот, ужас из горных пещер. Те, от кого охраняют королевство Федельмид и его воины… Те, с кем в юности сражался отец… Те, о которых ни отец, ни епископ Альбин ничего не желают рассказывать юному принцу.

И маленький мальчик, зная про всё это, рос с желанием противостать любым врагам, угрожающим уничтожить то, что он любит. И он мечтал о том времени, когда сойдется с этими врагами в поединке. В его сердце звоном мечей гремели строчки, сочинённые римским поэтом:

И честь и радость — пасть за отечество!

А смерть равно разит и бегущего

И не щадит у тех, кто робок,

Спин и поджилок затрепетавших.

Падений жалких в жизни не ведая,

Сияет Доблесть славой немеркнущей

И не приемлет, не слагает

Власти по прихоти толп народных.

Принц знал, что его время скоро придёт, и поэтому не жалел сил для военных упражнений. Но не одно желание сражаться подстёгивало его приобрести все навыки хорошего воина, и стать настолько ловким, сильным и выносливым, насколько это вообще возможно. Принц Кевин хотел (и хотел очень сильно) посетить земли Дикого Края. Именно это было его второй заветной мечтой.

Дикий Край! В редкие минуты досуга, отложив в сторону книгу, он подходил к окну, и долго, неотрывным взглядом, смотрел на север. А там были горы, сплошь покрытые лесом, таящие в себе столько угрозы, жути, тайны и неизъяснимой прелести, что у мальчика дух захватывало, когда он представлял себя там, среди неисследованных склонов и ущелий…

Дикий Край! Как мало, и в тоже время как много он о нём знал! С младенчества, из тихих перешёптываний няни, слуг, монахов и воинов, он узнавал о Запретных Землях на севере, где всё полно тайн и опасностей, и куда человеку лучше не ходить. И первое чёткое воспоминание… Лет шесть назад он сидел с отцом и мамой у камина в тронном зале, когда вошёл Федельмид, усталый и бледный, с перевязанной рукой, и на вопрос отца «Что случилось?» ответил «Гости с Севера. Бог милостив, и встретили, и уважили». Отец приказал жене и сыну покинуть зал, но, выходя, Кевин услышал, как отец спросил: «Сколько наших?» и как Федельмид ответил: «Трое».

Всё это было очень странно. Когда за месяц до этого посланец от приморского короля Локрина влетел в тронный зал и сообщил Лугайду и присутствующим о приближении пиктов, отец не просил родных выйти, а прямо при них начал расспрашивать посла о подробностях и отдавать приказы о сборе войска.

Но, возможно Кевин просто забыл бы о словах Федельмида, если бы случайно не подслушал разговор повара Ормака и слуги, который прислуживал Федельмиду в бане. Отец в тот же вечер ускакал, наскоро попрощавшись с родными и отдав распоряжения касательно Федельмида. Маму позвала наверх няня, поскольку закапризничал маленький Мельдин, и женщины переживали, как бы он не заболел. Дедушка гостил у Локрина, Мерл и Лионель, конечно же, ускакали вместе с королём. Именно поэтому Кевин зашёл на кухню, чтобы посидеть и послушать рассказы добряка-повара, заканчивающего дневные труды и готовящегося к завтрашним, вдруг обнаружил, что кухня пустует.

Мальчик сел в углу среди различных припасов и кухонного хлама, когда услышал шаги и громкие голоса. Он думал, что его сразу заметят, но этого не случилось, поскольку вошедшие были слишком заняты разговором. Кевин знал, что подслушивать нехорошо, но сразу заявить о своём присутствии он не успел, а потом то, что он услышал, не дало ему вымолвить ни слова. Принц замер в своём уголке, и, легонько дрожа, узнавал о совершенно неизвестных ему вещах и событиях.

— Так говоришь, раны на руке и на груди? — возбуждённо переспросил своего приятеля Ормак.

— Ну да. И ведь раны, скажу я тебе! Рука ниже локтя разве что не пережевана, и пять резаных ран на груди, неглубоких, правда.

— Да что ж он, без кольчуги был, или как? Он ведь по рассказам её даже в постели не снимает!

— Где там, без кольчуги! Я снимаю с него одежду, ну, повязки эти с руки, мне аж худо сделалось. Говорю ему, не послать ли за отцом Элвином? Он говорит, что позаботились уже. Ну, помогаю, значит ему, а сам и спрашиваю, «Где это вас так угораздило, государь мой?» Да ты лучше меня знаешь этих королевских друзей. Метнул на меня взгляд, я сразу и смолк. С ними надо знать, когда молчать, а когда говорить!

— Ну да, — согласился Ормак, — и ещё нужно знать, о чём молчать, и о чём говорить. Ну а ты-то что? Ведь говоришь, что всё знаешь…

— А что я? Я, как всегда. Не желаете говорить, и не надо. Воля ваша. Да вот слуга его, Медлан, с которым он прискакал, мне не кто-нибудь, а зять. Пришёл отец Элвин с мазями да отварами. Помощь нужна? Нет? Только напомнить Ормаку про ужин для гостя? Я мигом к тебе, а от тебя к Медлану. Он стрелок и рубака отличный, но сам по себе — душа парень! Ну, рассказывай, говорю. А вижу, что не хочет, но не от важности, а жутко видно вспоминать. Я его к себе, гостинцы детям, сестре, на стол кое-что… Так, слово за-слово… И самому жутко…

— Да не тяни ты! Или мне тоже надо на стол кое-что?

— Это воля твоя. Может, они их выследили, может наоборот, я так и не понял. Вчера это было, в сумерках… В общем, схлестнулись они… Двоих наших сразу чуть не в клочья. Но Федельмид и его ребята сам знаешь, не то да сё. Но и эти ведь… Жуть… И говорит, Федельмид эту образину насквозь мечом, а оно его зубами за руку, а кольчугу разорвало и по груди… Но подыхало уже, так что не глубоко… Так ведь кольчуга с рукавами была!

Ормаку такой рассказ был не слишком по душе.

— Внятно не рассказываешь, так хоть скажи, чем кончилось.

— Тем и кончилось. Порешили четверых ихних, а трое вроде ушли. Не до погони было. Наших троих замертво, а двое очень плохи. К ним отец Альбин поедет, а Федельмид сюда, к Элвину.

Ормак вздохнул.

— Хоть тебя не очень и поймёшь, да только тут и понимать нечего. Жаль парней. Что говорить, Дикий Край, это, как ты говоришь, не то да сё… Ну да ладно. Получишь ты, Кинкар, когда-нибудь за свои способности от короля хорошую взбучку, но от меня тебе — угощение. Такое не каждый день услышишь. Только сперва пойди, приведи Медлана. Он, надеюсь, мне всё внятно расскажет. И неужто впрямь с волчьими головами?

— Жизнью клянусь! Да ведь нашего Лионеля такой же (тут Кевин вздрогнул) когда их милость дёрнуло наведаться в Дикий Край…

— Ну, про это я слыхал. Пойдём к Медлану вместе. Может, больше услышу, пока ходим. (Кевин понял, что Ормак и Кинкар направились к двери). А ведь железные люди! Ты говоришь, рука, грудь, а я, пока за столом его обхаживал, хоть бы что заметил…

Голоса стихли, Кевин вышел из укрытия и направился в свою комнату. Принц знал, что спрячься он понадёжней, то мог бы узнать много волнующего и интересного. Но мама, отец, и епископ Альбин говорили, что подслушивать плохо. А при нём взрослые всё равно не стали бы ничего говорить, приди он на кухню как бы между делом. Мальчик полночи не мог уснуть, а утром мама сказала ему, что во сне он кричал.

Наверно, именно тогда началась новая эпоха в жизни юного принца. Он завтракал вместе с Федельмидом. Тот добродушно беседовал с мальчиком, поздравил его с прошедшим днём рождения, подарил настоящий боевой кинжал и пригласил к себе в гости, на что Кевин было радостно встрепенулся, но Валерия неодобрительно покачала головой. Мальчик смотрел на воина во все глаза, и не мог поверить в то, что ещё позавчера этот добродушный улыбчивый человек вёл битву с чудовищами из Дикого Края, убил одно из них, потерял троих соратников и был ранен. Может, бард пел вчера песню о прошлом, и Кевин всё выдумал? Может, всё это сон? Но он сам видел повязку на руке Федельмида, видел (несмотря на все попытки это скрыть) как больно воину владеть правой рукой. Федельмид простился со всеми и ускакал, а растерянный, немножко испуганный и взволнованный принц решал, как и у кого ему разузнать про Дикий Край.

К Ормаку он решил не идти. Он чувствовал, что у повара могут быть неприятности с отцом, если тот узнает о подслушанном разговоре. Славой главного болтуна и сплетника в замке пользовался Кинкар, но, когда принц издали и исподволь начал расспрашивать его о Диком Крае, тот как воды в рот набрал.

— Скажу тебе только то, что ты и сам знаешь, мой маленький государь. — сказал он неожиданно серьёзным для него голосом. — Место это гиблое, и людям там делать нечего. И не мне тебе про него рассказывать. Спроси у отца-короля, или у Лионеля с Мерлом. А коль они промолчат, то я и подавно.

Кевин решил так и поступить, и стал ждать отца и королевских советников. Но те не возвращались, и принц решил, что узнает всё у отца Элвина. Когда молодой монах провёл с ним очередной урок грамматики, и стал собирать свои книги, принц, будто невзначай, спросил его:

— Отец Элвин, а от кого страж границ Федельмид защищает наше королевство на севере, если пикты всегда нападают с Северо-Запада?

Элвин взглянул на принца проницательным, как всегда немножко печальным взглядом, и ответил вопросом на вопрос:

— Спрашиваешь то, о чём сам знаешь, чтоб узнать больше, чем положено?

Мальчик потупил взор.

— Да, отец… Ведь Дикий Край, что это? Ну, нельзя так нельзя…

Но Элвин положил ему руку на плечо, и немножко потрепал его, чтобы дать понять, что всё в порядке.

— Настанет время, и ты будешь знать про это так много, что, может быть, пожалеешь об этом. Что такое Дикий Край? Мой тебе совет, не говори о нём ни с кем, тем более с отцом. Там впервые разбилось его сердце, да и не только его… Нет земли прекрасней и опасней, чем та, и это всё, что ты от меня узнаешь. Однако, — монах притворно вздохнул, — пусть мне простит Господь, если я согрешил, и мои светские и духовные владыки, если я перед ними не прав, но… Я намекну королю, что неплохо бы тебе было погостить у Федельмида. Там до Запретных Земель рукой подать… Да перестань ты… Вот что значит лестью и подкупом располагать к себе светских властителей, пусть даже таких маленьких и не в меру любопытных…

Элвин отстранил от себя обнимающего его принца, взял книги и ушёл. Но слово своё сдержал, поскольку уже через неделю Кевин посетил замок стража северной границы. И за прошедшие с того времени годы он как мозаику собирал в сознании образ неведомой земли, близкой и далёкой, отталкивающей и манящей… О которой с таким ужасом шептались слуги, и о которой с такой нежностью и грустью вспоминал отец Элвин. Где побывал отец и ближайшие его друзья, и где с ними случились неведомые принцу трагические события.

Но с возрастом Кевин приобретал не только физическую силу и знания, но также мудрость, воздержанность и рассудительность, поэтому он знал, что время для исполнения его второй заветной мечты ещё не пришло, и придет, пожалуй, не так уж скоро. Однако сегодня, после беседы в зале совещаний, мальчик почувствовал, что очень скоро может исполниться его третья заветная мечта.

Принц Кевин Катгабайл мечтал встретить верного друга и соратника, который приходился бы ему ровесником.

Мигел Ибериец

Мигел проснулся очень рано, подошел к окну, и раскрыл ставни. Солнечные лучи ворвались в комнату, утренняя прохлада мгновенно взбодрила мальчика, и всё же на душе у него было немного грустно. Грустил он из-за того, что занятия в монастырской школе были отменены на долгую неделю. При монастыре поселились мальчишки — чужеземцы, выкупленные из рабства у пиратов, и братьям — монахам теперь не до школьных занятий. Придется теперь целый день помогать отцу и маме по хозяйству, и никаких тебе книжек. Разве что можно полистать Псалтырь, которую ему разрешили взять домой с разрешения самого епископа Альбина, а также перечитать свои выписки из «Истории» Тита Ливия, но это не так интересно, как засесть вместе с наставником за книжку, которую еще не прочёл. Ну да ничего. Может, отец вечером порадует его хорошей песней или историей, а сейчас нужно работать. Книги Мигел любил так, как редко кто в его возрасте, но лодырем, при каждом возможном случае отлынивающим от тяжелой работы, отнюдь не был.

Он спустился по лестнице на первый этаж. Ему очень нравился их новый двухэтажный дом внутри городских стен, хотя хижинка, в которой они до этого жили, тоже была ничего себе. Но здесь у него была своя комната, и прекрасный вид из окна на маленький уютный садик, и главное — надежные двери и стены вокруг двора…

Он не рассказал родителям о случившемся с ним в лесу, и порою начинал думать, что дивный голос, звавший его по имени, просто ему почудился. Но больше ни разу он не уходил в лес один. Благо, что скоро они переехали, а у отца появилось столько работы, что Мигелу стало не до сбора грибов и ягод. Дни его проходили либо в отцовской кузнице, либо в монастырской школе, и он был искренне этому рад.

А вот друзей у него по-прежнему не было, хотя местный язык он выучил, и выучил очень хорошо. На улице оружейников, где они поселились, сверстниками ему приходились одни только Рин и Мэлгон, сыновья Габура, но это были очень неприятные подростки. Мигел впервые повстречал этих мальчиков и их отца на второй день после переезда, проходя возле их дома, и вежливо с ними поздоровался. Габур сплюнул в ответ, мальчишки мерзко заржали, и с тех пор Мигел обходил их стороной. С остальными детьми на улице он вполне поладил, но это были либо девчонки, либо малышня, а потому о настоящей дружбе, про которую он столько читал в книгах, не могло быть и речи.

Да и не из одних книг он знал, что такое дружба. Настоящими друзьями были для него его родные братья — Рафаил и Габриэл. В горах Иберии они пережили немало совместных приключений, им всегда было о чем поговорить, что друг другу поведать. Но братья умерли во время путешествия по морю. Мигел тоже тогда тяжело заболел, но выжил, а братиков больше нет… И, хотя он уже смирился с этой мыслью, невольное одиночество постоянно навевало воспоминания из прошлого, и мальчик тайком плакал по ночам, радуясь хотя бы тому, что родители его не слышат.

Внизу его ждал завтрак. Отец, как всегда, проснулся чуть свет, и уже работал в кузнице, а мама суетилась на кухне. Мигел обнял маму, позавтракал, а потом пошел помогать отцу. Полдня они трудились, а когда порядком устали и запачкались, вышли на воздух и расположились на бревнах возле ворот, болтая о том о сём, и ожидая, когда их позовут обедать. И тут услыхали, как за забором кто-то кашляет.

Кашель был громким, хриплым, болезненным. Мама Мигела называла подобный «плохим кашлем». Кузнец поднялся на ноги и выглянул за ворота, Мигел тоже.

У дороги, прислонясь спиной к их забору, прямо на земле сидел худой старик. Одет он был в походную одежду, что когда-то давно была зеленой, а теперь — пыльно-серой. Рядом лежала походная сумка и кожаный футляр, из которого выглядывала арфа.

« — Бродячий бард!» — с восторгом подумал Мигел — «Вот только вид у него очень нездоровый…»

— Хорошего вам дня, добрые люди — поздоровался с ними старик, и Мигел, хоть и сам был чужестранцем, сразу понял по его выговору, что бард не из местных, и явился издалека — Простите, что побеспокоил… Это-ж надо было, добраться до самой цели, и вдруг заболеть… Не тревожьтесь, я сейчас отдохну немного, да пойду себе дальше.

— Ты видно пришел в этот город погостить у родных, бард? — спросил кузнец участливо — Скажи, где они живут, и я тебя с радостью к ним провожу.

— Нет у меня в этом городе ни родных, ни друзей — ответил старичок, и махнул рукой — Я прибыл в Британию из-за моря, из прекрасной изумрудной Ирландии, и долго гостил в Альт Клуйте у короля Локрина. При его то дворе я и услышал о маленьком северном королевстве, правитель которого рад каждому бродячему барду, и щедр к певцам вроде меня до невероятного. Вот я и решил порадовать вашего владыку своими песнями, но по дороге схватил простуду, и теперь не то что петь, но и говорить не могу без труда. Хуже всего то, что деньги у меня не задерживаются, потому и в гостиницу мне путь заказан. А как тебя зовут, добрый человек?

— Родерик. — ответил кузнец — Я тоже не местный.

— Я догадался по выговору. — усмехнулся бард — А меня зовут Гоб. Старый Гоб, если уж точнее.

— Рад знакомству — улыбнулся оружейник — Знаешь, Гоб, здешний король и впрямь покровительствует бардам, и вполне способен тебя приютить…

— Ты думаешь, что у меня совсем нет гордости, кузнец? — спросил старик резковато, но беззлобно — Я не могу прийти ко двору владыки и воспользоваться его дарами, ничего не предложив взамен!

— Хм… Как знаешь. Но вон на том холме — и Родерик указал в сторону Монастырского Холма — живут братья-монахи, и уж им сам Бог велел принимать таких бедолаг как ты…

— Э-э-э, кузнец, не любит нас ихняя братия здесь в Британии, уж я-то знаю… То ли дело у нас, в Ирландии. Да, честно сказать, я монахов тоже не особо жалую.

— Гордость у тебя есть, родных и знакомых нет, денег тоже нет, монахов ты не любишь… Плохи твои дела, путник. Тогда оставайся, пожалуй, у меня. Я тебя в твоем горе понимаю, ведь, как уже сказал, сам прибыл сюда не так давно. Моя супруга знается в травах, и быстро поставит тебя на ноги. Хотя в монастыре братья-лекари тебе скорей бы помогли…

Видимо, барду идти в монастырь ну совсем не хотелось, а вот предложение остаться у Родерика его заинтересовало.

— Допустим, я останусь… А как мне тебя за это благодарить? У меня ведь кроме арфы и нет ничего… И силы такой нет, чтобы в кузнице тебе помогать.

Видимо, Родерик представил худого и немощного Гоба с молотом в руке, а потому засмеялся.

— Не отниму я у тебя твою арфу, и в кузнеце работать не заставлю. Но сочтемся, не переживай. Окрепни сперва.

— Мне бы местечко у очага, тарелку горячей похлёбки и сухую постель на ночь, так я за сутки оправлюсь — радостно затараторил старик — А потом проси, что хочешь!

— Неужто так быстро? Ну да поглядим. Давай, заходи во двор. Корнелия! Эй, Корнелия, у нас гости!

К удивлению всей семьи, бродячий бард и впрямь оправился за два дня. Поселили его в отдельной комнате, и заботились, как о родном, и старик быстро ожил. Вечером третьего дня, после ужина, он порадовал гостеприимных хозяев своей игрой на арфе, и заявил Родерику, что пришла пора выразить ему свою благодарность на деле, да вот только он по-прежнему не знает, как.

— Я бы с тебя не требовал ничего — ответил Родерик — Но раз уж ты настаиваешь… Ты ведь с моим Мигелом уже подружился?

Мигел встрепенулся, заинтересованный оборотом беседы, а бард засмеялся.

— Конечно! Самый толковый и любознательный мальчишка из всех, что я встречал. Вот бы из кого вышел настоящий бард!

— Ну, это вряд ли — покачал головой кузнец — Я, правду сказать, и сам не чужд твоей профессии, но здесь моих песен никто не поймет, а переводить их мне не досуг, да и способностей таких нет. Что же касается Мигела, то чует моё сердце, что станет он бардом или нет, а вот кузнецом ему точно не стать. Ему только книги и подавай, год-два и навсегда убежит от нас в монастырь. Тамошние отцы-наставники его очень хвалят, он и латынь выучил совсем малышом, и здешнее наречие быстрее всех нас освоил. А вот с ирландским у него дела обстоят плоховато, даром что язык этот с британским схож. Так может проведешь с ним пару уроков? Уверен, что в будущем ему это очень пригодиться… И еще Мигел очень неравнодушен к музыке, а особенно к игре на арфе. Арфу я ему достать пока не могу, но однажды приобрету обязательно, а потому буду тебе благодарен, если к урокам словесности ты прибавишь несколько музыкальных уроков.

Сложно было понять, кто к идее Родерика отнесся с большим восторгом, старый бард или Мигел. Родерик, увидав их радость, улыбнулся.

— Да, Мигел. На несколько дней я освобождаю тебя от работы в кузнице. Будь прилежным, и не теряйте времени зря.

Терять время зря никто не собирался. К занятиям приступили тем — же вечером, и заключались они преимущественно в том, что Гоб наигрывал на арфе прекрасные печальные песни, а Мигел слушал, улавливал суть, и, если что не понимал, расспрашивал старика.

Но расспрашивал он его редко, ведь песни эти и само их звучание пробирали мальчика до глубины души. Волей-неволей забудешь про особенности грамматики, когда слушаешь историю о встрече юного Энгуса с Девушкой-Лебедем или печальную повесть о несчастливой любви Дейрдре и Найси, сына Уснеха. И когда плач Дейрдре, обращенный к её ревнивому мужу-королю завершился словами: «Не разбивай мне сердце, уж близок час моей смерти. Горе сильнее моря, помни об этом, Конхобар» Мигелу показалось, что это не арфист пропел, а арфа проплакала последние строки. У него у самого чуть сердце не разорвалось от восторга и печали, но, когда мальчик признался в этом старику, тот только усмехнулся и предложил перейти к «Похищениям», хотя видно было, что он явно польщен.

Что касается «Похищений», то вскоре Мигел понял, что это — идеализированная суровая ирландская реальность. Главным богатством для жителей Ирландии являлся скот, зачастую он им заменял деньги. А потому борьба за пару коров или овец между соседями, кланами, племенами, а иногда и целыми королевствами была вполне объяснимой, хотя зачастую сводилась к чистой воды разбою. Но чем человек живет, о том и поёт, а пели ирландцы об этом замечательно. Мигел прослушал с десяток таких повестей, но больше всего его поразила сага о похищении быка из Куальнге. Это была история о том, как мужчины племени уладов оказались небоеспособными вследствие напавшей на них странной магической болезни, и как их соседка королева Медб решила воспользоваться ситуацией и поживиться за их счёт. Больше всего королеву интересовал прекрасный коричневый бык из Куальнге, но и от прочей добычи ни она, ни её воины отказываться не собирались. Остановил вражескую армию герой Кухулин, на которого заклятие не распространялось, причем остановил в одиночку, заняв позицию у брода пограничной реки. Единственным достойным для него противником во всей армии Медб был герой Фердиад, с которым Кухулин вместе обучался ратному делу у воительницы Скатах, и который отнюдь не желал выступать против своего лучшего друга и названного брата. Но коварная королева сыграла на его тщеславии, пообещав Фердиаду в случае победы несчетные богатство и свою дочь Финдабайр в жены, а в случае поражения — вечный позор среди соплеменников. И роковая битва состоялась, хотя Кухулин всеми силами старался её предотвратить, обращаясь к другу с такими словами:

О Фердиад благородный! Постой!

Зря ты со мной затеваешь бой!

Многих Финдабайр, дочь короля,

Погубила, себя в награду суля!

Коль правду молвить, из-за её красоты

Много погибло таких, как ты!

Наших клятв безрассудно не рушь!

Подумай о дружбе, доблестный муж!

Друзьями сердечными были мы.

Вместе бродили по дремучим лесам.

Вместе во многих чужих краях

Нам довелось побывать с тобой.

Никакие леса не страшили нас…

Но слова эти хотя и тронули Фердиада до глубины сердца, от своего намерения отступиться не заставили. Поединок их длился три дня, Фердиад погиб, а тяжко израненный Кухулин пропел над убитым другом прощальные слова:

В играх, забавах мы были рядом,

Пока у брода не встретил ты смерть.

В ученье у Скатах мы были рядом —

У грозной наставницы юных лет

Вместе прошли мы науку побед…

И вот у брода ты встретил смерть.

В играх, забавах мы были рядом,

Пока у брода не встретил ты смерть.

В боях жестоких мы бились рядом,

И каждому щит был от Скатах в дар —

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Книга первая. СТАРИННЫЙ ОБЫЧАЙ
Из серии: Легенда о каменном Мигеле

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Старинный обычай. Часть первая предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я