#Потерянные поколения
Ив Престон, 2016

Мы живем ожиданием войны. Мы потеряли свои семьи и дом, когда враг захватил наш город, ослабленный детской эпидемией. Но нас, детей, которых успели оградить от вируса, спасли и спрятали в системе заброшенных бункеров. На подготовку нашего возвращения ушли долгие годы, и сейчас армия Корпуса почти готова к сражению. У меня были веские причины недолюбливать Корпус, но я даже не могла предположить, что однажды вступлю в его ряды по собственной воле… «Потерянные поколения» – это роман о мире, утратившем свое прошлое и живущем лишь надеждой на будущее. О войне, которая еще не началась, но уже затронула жизнь каждого.

Оглавление

Из серии: #ONLINE-бестселлер

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги #Потерянные поколения предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть I. Смотритель

# Глава 1

Долгожданное письмо.

На конверте стоит круглая печать Совета Арголиса. Присматриваюсь, пытаясь прочитать, что на ней написано, но это бесполезно. Чернила расплылись — бумага слишком плохая, но даже такую, грязно-коричневую, полученную из переработанного уже во второй или третий раз сырья, тяжело раздобыть в подземном городе.

Вскрываю конверт. «Советник Моро ознакомился с вашим запросом». Та к начинается письмо. «В настоящее время у Совета нет возможности ответить на него положительно. Мы ценим ваше внимание к данной проблеме, но в силу обстоятельств…»

Проклятье. Мне отказали уже в пятый раз. Я не читаю дальше, потому что и так знаю, что там написано, ведь каждый раз они пишут одно и то же, только разными словами. «Мы ценим твою заботу о силентах, Арника, но ты там прекрасно справляешься и без посторонней помощи. Ах, да, за последние полгода в твоей рабочей группе силентов было всего лишь три тяжелых травмы, но это очень, очень низкие показатели. И ни одной смерти в группе за последние годы — а посмотри, что у других творится! Ты отличный Смотритель, дорогая Арника, продолжай в том же духе, тебе вовсе не нужен помощник, поэтому мы его тебе и не дадим».

За спиной что-то шуршит.

Оборачиваясь, задеваю локтем чашку, стоящую на моем рабочем столе. Я успеваю ее поймать и только потом осознаю: она бы не разбилась, ведь это теплица, здесь под ногами не бетонный пол, а земля, мягкая земля. Но я не могу позволить себе расслабиться, я всегда должна быть начеку, ведь в этом и заключается моя работа.

Поставив чашку на стол, я перевожу взгляд на силента, стоящего рядом со мной. Гаспар явно чем-то обеспокоен. Он поднимает правую руку, дважды постукивая раскрытой ладонью по груди, а затем касается двумя пальцами виска. Посмотри на меня. Потом поворачивает голову, и вслед за ним я смотрю на остальных силентов. Они все перестали убирать инвентарь, стоят и смотрят на меня. Они ни в коем случае не должны видеть, как сильно я расстроена. Это их испугает. Поэтому сейчас мне нужно показать, что все в порядке. Глубоко вдохнув, я повторяю жест Гаспара и улыбаюсь как можно искренней — сначала Гаспару, а потом остальным силентам, и они возвращаются к уборке.

Силенты. Все они намного взрослее меня, самому старшему — шестьдесят, самому младшему — двадцать девять. Но для меня они как дети. Такие же наивные и искренние, такие же беззащитные. У каждого из них прежде была своя жизнь, своя история, но все их истории обрываются одинаково.

Процин, ядовитый газ, отравивший нашу атмосферу. Процин лишил их голоса и воспоминаний.

Силентов часто называют «погасшими», потому что в них угасли все эмоции, и они больше ничего не чувствуют. Но это не так. Проработав с ними четыре года, я научилась различать малейшие проявления их эмоций — они все еще есть, просто стали намного тише. Каждый день я стараюсь говорить с силентами как можно больше. Они не могут мне ответить — но, всматриваясь в их лица, я вижу реакцию — едва заметную, но я вижу ее, вижу, как они хмурятся или улыбаются.

Моя группа всегда работает в теплицах. Работа, которую они выполняют, важна не только для всего Арголиса, но и для самих силентов. Бездействие значительно ухудшает их состояние — они словно еще глубже уходят в себя, совсем переставая реагировать на окружающий мир. К тому же силенты не всегда осторожны и могут пораниться во время работы. Моя обязанность — наблюдать за ними, помогать им, направлять и защищать. Я стала Смотрителем в четырнадцать, сразу после Школы. Тогда эта группа силентов была немногочисленной, всего лишь пятнадцать человек, и мне помогал еще один Смотритель. Теперь, четыре года спустя, в группе двадцать три силента. А я одна.

Я проверяю, правильно ли сложен инвентарь, а затем, подняв руки, дважды хлопаю в ладоши. Это тоже сигнал — силенты выстраиваются в колонну по трое. Я окидываю их взглядом, проверяя, все ли на месте, и после этого мы покидаем теплицы.

Когда мы спускаемся на жилые уровни, у лифта нас встречает Дина — нескладная светловолосая девчушка. Ей почти четырнадцать, и она заканчивает последний Школьный год. Дина наблюдает за моими силентами в то время, когда они не заняты работой. Она даже живет в общем блоке вместе с теми силентами, у которых нет семьи. Дина еще не Смотритель, но собирается им стать.

И я уважаю ее за это решение.

Мы идем на ужин, и только у дверей столовой я вспоминаю, что оставила рабочий планшет в ящике стола. Очень не вовремя, ведь именно сегодня нужно зайти в техотдел на обязательную проверку. Поспешно извинившись перед Диной, бегу к лифту. Обычно я не страдаю забывчивостью, но сегодня явно не мой день. Я не могу позволить себе лишиться планшета: в нем все личные дела группы, все мои записи. Планшет достался мне чудом — с большим трудом выторговала его у Ефима, заведующего техотделом, пообещав, что каждый месяц буду приносить его на проверку.

Но мне пришлось выполнить еще одно условие — взять нового силента. «Я буду гораздо меньше беспокоиться о своей матери, если ее переведут в твою группу», — сказал тогда Ефим. И он не единственный, кто заметил, что я хороший Смотритель.

Подхожу к столовой. Девушка, проходящая мимо, задевает меня плечом. Сделав еще пару шагов, она останавливается и возвращается ко мне, улыбаясь. Мне приходится подавить желание закатить глаза — именно сейчас, когда мое настроение испорчено очередным отказом и я не желаю никого видеть, я встречаю Риту.

— А-арника-а, — протяжно произносит она, рассматривая меня. — Давно не виделись.

Под ее пристальным взглядом я ощущаю некоторую неловкость. О, могу представить, как выгляжу сейчас — после дня в теплицах даже умыться как следует не успела. Моя рабочая форма Смотрителя, сшитая из грубой зеленой ткани, уже сильно поношена и выцвела от многочисленных стирок. На ней заплаты и пятна, которые ничем не вывести — а новую форму я смогу попросить только в конце следующего месяца. На Рите же — легкий тренировочный костюм рекрута с эмблемой Корпуса на рукаве. Точно в таком же костюме ее подруга, которая подошла к нам и сейчас с любопытством разглядывает нас обеих.

— Не знала, что ты дружишь со Смотрителем, — обращается она к Рите.

— Мы учились вместе последний Школьный год. Ты иди, я тебя догоню, — рассеянно отзывается Рита, и ее подруга уходит.

Рита продолжает рассматривать меня.

— Почему ты застряла в Смотрителях? Ты же вроде хорошо училась в Школе… — В ее голосе звучит сочувствие, и, кажется, оно даже не притворное. — Отборочные тесты для вступления в Корпус не такие уж и сложные.

«Конечно. Тебя ведь приняли», — чуть не вырывается у меня, но я вовремя сдерживаюсь. Рита никогда мне особо не нравилась, но все-таки не стоит срывать на ней свое плохое настроение. Не она мне его испортила.

— Я проходила только распределительный тест после окончания последнего Школьного года. Меня определили к Смотрителям, и я решила остаться с ними. А от отборочных тестов Смотрителей освобождают, — терпеливо поясняю я.

— Но ведь ты сама можешь пойти. — Рита хмурится. — Приемная кампания продлится до конца этой недели, и здесь совсем рядом есть пункт тестирования. Меня послали забрать оттуда какие-то файлы, и я могу проводить тебя туда хоть сейчас, если ты…

— Я не хочу в Корпус, — перебиваю я ее.

Рита всплескивает руками:

— Как ты можешь не хотеть в Корпус? — На нас начинают оглядываться, и она понижает голос. — Ты же понимаешь, это… могут счесть малодушием.

Последнее слово она произносит совсем тихо. Бедная Рита. Я вижу — она боится этого слова. Боится того, что за ним может последовать, и это значит, что она не уверена в самой себе. Я хорошо помню, что ее взяли в Корпус года три назад — но она до сих пор в форме рекрута, новобранца. Я чувствую к ней что-то похожее на жалость.

— Я не хочу в Корпус, потому что мне нравится быть Смотрителем, — как можно мягче говорю я, глядя Рите в глаза. — Я забочусь о силентах. Это — моя помощь Свободному Арголису, моя работа. И я не думаю, что она менее важна, чем то, что делает Корпус, пусть все вокруг и считают по-другому. — Я вздыхаю, вспомнив про письмо от Совета. Поэтому и не хватает людей — именно из-за Корпуса мало кто хочет становиться Смотрителем.

— Но ведь ты можешь…

— Не беспокойся за меня, — стараюсь я улыбнуться.

Мимо нас проходит большая группа силентов. Рита провожает их взглядом. Она редко их видит — уровни Корпуса находятся намного выше, и силентам там нечего делать.

— Они… странные, — говорит она после паузы. — Мне всегда не давала покоя мысль, что среди силентов может быть моя мать. Или отец, или брат… И я даже не узнаю о том, что они здесь, не смогу их найти, — Рита тяжело вздыхает.

— Данные о твоей семье были утеряны во время Бунта малодушных? — вспоминаю я.

Рита кивает, продолжая смотреть на силентов.

— Мне уже нужно идти, — говорит она с сожалением.

Я ей улыбаюсь:

— Надеюсь, в следующий раз увижу тебя уже в форме курсанта.

На это она качает головой и вновь вздыхает. Вдруг мне на ум приходит одна идея. Делаю шаг вперед.

— А если не выйдет, — говорю я ей почти на ухо, — тогда приходи к Смотрителям. Конечно, тебе придется сменить форму рекрута на этот ужасно неудобный зеленый комбинезон, и в спину иногда будут шипеть, но… В этой работе есть свои плюсы. Да и после подготовки в Корпусе тебе будет проще работать с силентами.

Рита долго смотрит на меня. Вижу, мое предложение сбило ее с толку. Затем она несмело улыбается.

— Спасибо тебе, Арника, — тихо говорит она и уходит.

После Школы Риту, если правильно помню, распределили в Хранилище. В рекруты набирают только после года работы на благо Арголиса. Рита все еще рекрут — значит, половину дня она по-прежнему проводит в Хранилище, а другую половину — на подготовительных занятиях в Корпусе.

Мне жалко Риту. Она совсем не подходит для Корпуса. Наверное, для нее самой это уже очевидно. Я помню ее в Школе: она всегда была веселой и немного заносчивой, чем мне и не нравилась. Теперь же от ее веселья не осталось и следа. Но она все еще рекрут — а это значит, что Рита может изменить свое решение, покинуть Корпус, навсегда вернуться в Хранилище. Курсанты уже не имеют такого выбора.

Корпус, Корпус, Корпус…

Оттуда уходят очень редко. Среди жителей Арголиса мирные специальности не пользуются популярностью. Хотя, пожалуй, есть одно исключение, а именно медики, но многие врачи и медсестры также закреплены за Корпусом.

И в этом есть своя логика.

Чем скорее Корпус подготовит армию, тем скорее наступит день, когда мы сможем вернуться домой. Я понимаю это — но все равно злюсь на Корпус.

Ведь именно из-за него Смотритель — это номер один в списке самых непопулярных профессий.

Отборочные тесты для вступления в Корпус обязательны для всех — но только не для Смотрителей. Рекрутство и наша работа несовместимы, ведь Смотритель постоянно должен находиться рядом со своими подопечными. Но намного важнее то, что если в рабочей группе меняется Смотритель, то силентам нужно много времени, чтобы привыкнуть к новому человеку. Для них частая смена лиц слишком болезненна, поэтому Смотрителей освободили от всех обязанностей перед Корпусом.

«Трусиха, — могу услышать я у себя спиной, если мне вдруг вздумается выйти за пределы уровня Смотрителей. — Сбежала к Смотрителям, чтобы не идти в Корпус».

Но хуже всего, когда слышишь: «Посмотрите-ка на эту малодушную».

Нет ничего хуже, чем обвинение в малодушии. Незаслуженное обвинение в малодушии.

Конечно, не все так относятся к Смотрителям, но неприязни оказывается достаточно, чтобы исчезло желание без особой необходимости покидать свой уровень. Здесь тихо и спокойно. Тут все свои.

Я захожу в столовую. Силент за стойкой протягивает мне поднос с едой. Благодарю его, но силент на это никак не реагирует. Я осматриваю зал. Моя группа силентов еще здесь, вместе с Диной, но я не ее ищу.

Микелина замечает меня первой и, подзывая, машет обеими руками. Она сидит в окружении своих подруг-медсестер. Я ей улыбаюсь, делаю шаг — и тут замечаю нечто, что заставляет меня остановиться.

Рядом с Микой сидит профайлер.

Это девушка, на вид моя ровесница, не старше. Белая одежда, которую носят лишь профайлеры, длинные седые волосы, отстраненный вид. Первая мысль: что профайлер делает здесь, на жилом уровне силентов? Потом догадываюсь: наверное, она из того приемного пункта Корпуса, о котором говорила Рита.

Обычно мне незачем избегать встречи с профайлером. Мне нечего скрывать. Но сегодня особый случай.

Мика смотрит на меня, и в ее взгляде читается вопрос. Я кивком указываю на профайлера и качаю головой. Мика хмурится, а затем, сказав что-то подругам, берет свой поднос и направляется ко мне. Тем временем я нахожу для нас свободное место.

— Ты села подальше от профайлера. Что-то случилось? — Она обеспокоена.

— Письмо из Совета, — коротко отвечаю я.

— Снова отказали?

— Ага. Поэтому сейчас я злюсь. На Совет, на Корпус… Профайлер может это почувствовать.

— И неправильно понять, — договаривает за меня Мика. Мы обе знаем, что со мной произойдет в таком случае.

* * *

Профайлеры — настоящее воплощение Справедливости.

Их неожиданное возникновение походило на чудо, которое во многом упростило существование Арголиса. Если не обращать внимания на их седые волосы, то в своем обычном состоянии они даже похожи на силентов: профайлеры почти не говорят, и у них такой же отсутствующий вид. У них даже есть свои Смотрители, хоть профайлеры и более самостоятельны — за ними не нужно постоянно присматривать, как за силентами.

Но есть одно большое отличие: профайлеры способны считывать мысли и чувствовать эмоции окружающих. Если эмоции слишком сильны, профайлер даже может заговорить, озвучивая те мысли, которые он воспринимает.

Они присутствуют на всех тестах и экзаменах. Благодаря им появилась возможность раньше окончить Школу. Сейчас «последний Школьный год» — это всего лишь название. Продемонстрируй профайлеру, что освоил весь школьный курс — и можешь идти дальше. Но вот если проф посчитает, что ты схалтурил — добро пожаловать обратно на школьную скамью, тебе предстоит еще один последний Школьный год.

С появлением профайлеров изменились и взгляды на преступления. Теперь за одним и тем же незаконным поступком могут последовать совершенно разные меры наказания. Все зависит от того, почему человек нарушил закон, признает ли он свою вину и раскаивается ли в содеянном. Я читала, что раньше могли наказать невиновного, а настоящий преступник, наняв хорошего защитника, мог выйти на свободу. В Свободном Арголисе слово «правосудие» обрело свое истинное значение.

Конечно, почувствуй профайлер мое состояние, не случилось бы ничего непоправимого. Меня бы забрали помощники Справедливости и отвели в полицейское отделение Корпуса для разбирательства. На допросе профайлер бы выяснил, что я, конечно же, не имею никакого отношения к предателям-малодушным, ничего не замышляю против Совета, а всего лишь расстроена из-за письма.

Микелина слегка толкает меня локтем в бок, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Извини, задумалась, — честно признаюсь ей.

Она толкает меня снова, улыбаясь.

— Ты все прослушала. Я говорила о том, что никто в Совете не обратит внимания на твои письма, пока кто-нибудь не пострадает.

— Я тоже думала об этом, — вздыхаю я. — Кажется, только несчастный случай заставит их задуматься… — И умолкаю. Пугающая мысль приходит мне в голову. — Подожди, Мика, ты же не предлагаешь…

Та даже поперхнулась от возмущения.

— Совсем спятила? Твои силенты… Да я переживаю за каждого из них!

Это правда — она заботится о моих силентах, залечивая даже безобидные царапины. Микелина уже спасла несколько жизней.

Но сейчас, помимо возмущения, я вижу в ее глазах нечто большее. После силентов, в чьи лица нужно всматриваться, чтобы уловить едва различимые проявления эмоций, обычные, здоровые люди кажутся мне слишком громкими. Их лица для меня как открытые книги, и я могу читать их. И мне не нужно быть профайлером, чтобы понять, что Микелина боится — я вижу этот страх на ее лице, вижу, как она боится, что однажды ей придется спасать Гаспара, своего старшего брата.

— Так что ты хочешь предложить? — интересуюсь я.

Мика хитро улыбается в ответ. Она напоминает мне о силенте, которого перевели в мою группу пару месяцев назад: оказывается, он приходится родственником Советнику по вопросам Справедливости. Улыбка Мики становится шире, когда она предлагает мне в следующем письме тонко намекнуть на то, что этот силент слишком неосторожен и может пораниться — ведь у меня такая большая группа, а глаз на затылке, чтобы уследить за всеми, нет.

— Или же напиши сразу Советнику по вопросам Справедливости, что беспокоишься о его родственнике, и он сам все сделает за тебя, — заключает Мика. И добавляет: — Хорошо я придумала?

Я улыбаюсь. «Так и сделаю», — хочу сказать Микелине, но тут громкий звук сирены заставляет меня вздрогнуть всем телом. Все, кто находится в столовой, начинают спешно подниматься из-за столов. Один гудок предупреждает о временном отключении электричества на уровне. Я бросаю взгляд в сторону Дины, которая уже выводит силентов. Замечаю, что Гаспар смотрит в нашу сторону. Киваю ему, и он уходит вместе с группой. Звук сирены повторяется, затем раздается еще раз. Мы с Микой переглядываемся.

Три гудка. Это значит, что через полчаса всем жителям Свободного Арголиса следует собраться в западном атриуме, в Просвете.

Три гудка обозначают публичную казнь.

* * *

Выход к Просвету находится недалеко от столовой, и я прихожу одна из первых. Запрокидываю голову, желая посмотреть наверх в надежде увидеть небо, — но прозрачный потолок атриума закрыт щитом. Его открывают только по праздникам.

А для меня праздник — возможность увидеть солнечный свет.

Просвет, западный овальный атриум, объединяет сразу несколькио уровней. Он достаточно большой, чтобы жители Свободного Арголиса могли собираться здесь. Или же это нас слишком мало, приходит мне в голову, пока я рассматриваю людей на других уровнях. Нет ни силентов, ни профайлеров — им незачем находиться тут. Зато Корпус повсюду — я узнаю форму рекрутов и курсантов. Их уровни уже почти заполнены, несмотря на то, что до казни остается еще минут десять. Балкон Министра еще пуст, как и весь уровень Совета.

Раздается скрежет. Прислонившись к колонне, я смотрю вниз. С нижнего уровня медленно поднимается полупрозрачный куб. Я вижу фигуру внутри куба: там на стеклянном полу, заложив руки за голову так, словно он решил отдохнуть, лежит человек.

Шум голосов усиливается. Посмотрев на уровень Совета, я понимаю, в чем причина: прибыл Министр. И Совет в полном составе, все семь Советников.

Ни одна казнь на моей памяти еще не собирала весь Совет. Тем временем и люди продолжают прибывать. Даже обычно пустующие уровни сейчас заполнены. На уровнях Корпуса мелькают синие комбинезоны техников и инженеров — они тоже здесь, хотя обычно их невозможно отвлечь от работы. Я вижу, что и Школа здесь, и учителя, и дети из группы последнего Школьного года. Даже детей привели сюда сегодня.

Шум затихает в одно мгновение: Министр встает, поднимает руку — и воцаряется тишина. «Мы не можем позволить себе малодушие», — говорит он, и весь Свободный Арголис повторяет эти слова. Затем Министр переходит к истории нашего города. Сегодня здесь присутствуют дети, которые впервые увидят казнь малодушного, и, наверное, именно поэтому Министр начинает издалека.

Когда-то давно на нашем континенте располагалось множество стран, населенных разными народами. Но эпоха стихийных бедствий — бесконечная череда землетрясений, наводнений и цунами — уничтожила весь прежний порядок, весь Старый Мир. Уцелела лишь десятая часть населения. Катастрофы сплотили людей, и какое-то время казалось, что все плохое осталось позади. На месте основных эвакуационных центров выросли крупные города-государства. Арголис стал одним из трех таких полисов. Благодаря его удачному местоположению, земли Арголиса почти не затронули наводнения и землетрясения. Лишь в нашем городе сохранились поля и многовековые леса.

Другие полисы располагались на пострадавших землях. Самым крупным был Турр, и когда его ресурсы истощились, он решил захватить нас. Нам пришлось защищаться, и так начались бесконечные войны за территорию и ресурсы.

Всегда, когда думаю об этом, я начинаю злиться. После всех бед, которые нам пришлось пережить по воле природы, после того, как стихийные бедствия унесли миллионы, миллиарды жизней, люди развязали войну, как будто и не было этих утрат. Природа всеми силами пыталась стереть нас с лица земли, но у нее это не получилось — так давайте сами примемся уничтожать друг друга, почему бы и нет, это так просто, ведь нас осталось совсем немного…

Третий город-государство, Терраполис, предпочел остаться в стороне. Это был город процветающей науки. Предвидя усложнение ситуации, Терраполис начал строить комплекс бункеров — настоящий подземный город, способный вместить в себя все трехмилионное население.

Но бункеры ему так и не понадобились.

Терраполис не успел спастись. Он стал случайной жертвой чужой войны. В своем противостоянии Арголис и Турр зашли слишком далеко, пустив в ход оружие массового поражения. И они потеряли контроль.

До сих пор неизвестно, какой из воюющих городов проводил те испытания в заброшенных землях. Кому-то пришло в голову использовать технологию из Старого Мира установку, которая применялась для разгона протестующих. Она генерировала особую электромагнитную волну, вызывавшую у человека болевой шок. Кто-то решил усилить воздействие — и нашел способ увеличить мощность этой волны в несколько раз. Но этот «кто-то» ошибся в расчетах.

Установка взорвалась во время испытания, уничтожив всех, кто над ней работал. Но она успела сгенерировать мощную волну. Терраполис оказался первым городом на ее пути. У всех полисов уже тогда имелись внешние щиты на случай песчаных бурь или ураганов, но Терраполис не успел поднять их.

Несколько мгновений — и целый город перестал существовать.

Волна дошла и до других полисов, но они, получив сигнал из умирающего Терраполиса, смогли защититься.

После такой страшной трагедии война не могла продолжаться. Гибель Терраполиса изменила все, в том числе и воздух, сделав его ядовитым. Цепь техногенных катастроф в умирающем городе привела к необратимому изменению состава атмосферы — воздух стал опасным для жизни людей. Теперь в нем содержится процин — губительное для человека вещество.

Осознав, к чему привело их противостояние, Турр и Арголис заключили мирный договор, Нерушимый пакт. Солдаты Турра и Арголиса вместе хоронили три миллиона жертв их вражды. Ядовитый воздух стал еще одним напоминанием о том, как дорого людям обошлась война. Несколько десятилетий прошли в мире, без единого намека на новые конфликты. Казалось, что мирный договор на самом деле нерушим.

Нападение было подлым. Арголис ослабила эпидемия среди детей. Для маленьких детей заражение в большинстве случаев заканчивалось быстрой смертью. Министр не произносит этого вслух, но все и так знают, что вирус создал Турр. Дети — самая выгодная мишень, поразив ее, можно добиться всего что угодно. Арголис, охваченный паникой из-за детских смертей, стал легкой добычей.

Он выстоял в многолетней войне — и был захвачен всего за два дня.

Но нападавшие не учли одного: защищая своих детей, люди способны на любые, даже самые безумные поступки.

Еще до нападения всю группу риска — всех здоровых детей, чей возраст не достиг четырех лет — собрали в городском научном центре, чтобы оградить их от смертельной болезни. Самые лучшие ученые Арголиса вместе с Министром науки и медицины работали там над созданием вакцины. Научный центр находился в глубине города, и когда захватчики добрались до него, он уже был пуст, но в общем хаосе этому не придали значения.

И только позже, когда Арголис был покорен, выяснилось, что все маленькие дети исчезли.

Министру науки и медицины пришлось принять тяжелое решение — покинуть город, чтобы спасти детей, спрятаться в бункерах на территории погибшего Терраполиса. Но в плане эвакуации было одно затруднение. Арголис окружал фильтр, который защищал горожан от воздействия процина, — но за пределами города воздух по-прежнему был ядовит. В научном центре имелись средства защиты — но для всех их бы не хватило, ведь, помимо ученых, с некоторыми детьми были их близкие.

Процин не убивает, нет, он поступает намного хуже. Вызывая деградацию мозга, он медленно стирает личность. Уже через пару часов вдыхания процина резко ухудшается память, речь становится неразборчивой. День подышишь отравленным воздухом — и даже собственное имя не сможешь произнести.

Но это не остановило родителей, которые хотели защитить своих детей. Любой ценой — даже зная, что ждет их самих в конце пути.

Дорога до бункеров Терраполиса заняла почти три дня.

Так и появились силенты. Наши близкие пожертвовали собой, чтобы спасти нас, и теперь мы должны ответить им тем же. Технологии погибшего Терраполиса, какими бы развитыми они ни были, не способны обезвреживать процин и избавлять от последствий его воздействия. Только в Арголисе, в настоящем Арголисе мы сможем вылечить силентов.

Свободный Арголис — это и имя нашего подземного городка, и наша цель.

Министр науки и медицины возглавил нас. Он объединил вокруг себя восемь Советников. Но через несколько лет один из Советников решил, что незачем возвращаться в Арголис, что можно оставить все как есть. Мы занимаем лишь один бункер — а всего их под Терраполисом тридцать, и в каждом есть законсервированные хранилища с едой, одеждой, предметами быта… Запасов Терраполиса нам хватило бы на десятки, сотни лет.

Но Министр и семь членов Совета не согласились с восьмым Советником, обвинив его в малодушии. И тогда сторонники малодушного Советника устроили бунт. Они взломали Архив, информационную систему бункера, и удалили схемы всего подземного комплекса. Это позволило им безнаказанно сбежать и спрятаться — система бункеров слишком сложная, и без карты в ней невозможно ориентироваться. Мы не знаем, как отыскать малодушных в лабиринтах подземного города, зато они знают путь к нам. И среди нас есть их сторонники.

Каждый, кто повинен в малодушии, будет казнен. И это справедливо, говорит Министр. Ничто не должно стоять на нашем пути в Арголис.

Мне безразлично, что думают малодушные о возвращении в Арголис, как и то, что они делают, чтобы этого не случилось. Я ненавижу их за другое. Уничтожая схемы подземного города, они повредили файлы с личными делами. Половина силентов осталась без прошлого. Мне повезло больше, чем Рите: я знала свою мать, я не потеряла ее.

Министр продолжает свою речь, а я смотрю на куб. Стенки камеры становятся прозрачными, и человек живо вскакивает на ноги. Он потягивается, а затем поворачивается так, что я вижу его лицо.

И я сразу же понимаю, почему его казнь собрала такую толпу. Это не какой-то юнец, нет, человеку в камере уже лет пятьдесят, не меньше. Нулевое поколение. Ученый, судя по нагрудной эмблеме, нашитой на светлую рубашку. Один из наших спасителей. Весь его внешний вид говорит о принадлежности к элите нашего общества. Что могло толкнуть его на предательство?

Тем временем он поднимает голову. Его взгляд скользит по уровням. Я подаюсь вперед, жадно всматриваясь в лицо заключенного. В нем какая-то неправильность. Этот взгляд… В нем нет страха. Я вижу лишь сосредоточенность.

Обычно в этом кубе люди ведут себя совсем по-другому. Они знают, что их ждет — и боятся этого.

Процин. Двадцать минут в стеклянной камере, заполненной концентрированным процином. Двадцать минут, в течение которых малодушный превращается в силента, чувствуя все то же самое, что чувствовали наши родители, спасая нас. Это намного хуже, чем убийство, и малодушные сполна заслужили такое наказание. Потом бывшего малодушного определяют в рабочую группу силентов, он трудится на благо Арголиса — и не важно, хотел он того прежде или нет.

Я продолжаю следить за направлением взгляда заключенного. Тот явно беспокоится — но не за себя, за кого-то другого. Он пропускает уровни Школы, Корпуса, не уделяет никакого внимания уровням Нулевого поколения и Совета… Он словно ищет кого-то, и это для него очень важно.

В камере начинает клубиться легкий розовый туман. Процин запущен, и, судя по цвету, сегодня его концентрация намного выше, чем обычно.

Цепкий взгляд заключенного останавливается на уровне Смотрителей. Оглядываюсь по сторонам. Кого же ты можешь искать? Я снова смотрю на заключенного — и каменею.

Он смотрит прямо на меня. Нахмуренные брови расправились, на лице не осталось и следа беспокойства. Он смотрит так, словно узнал меня. Могу поклясться, что вижу легкую улыбку перед тем, как он разрывает зрительный контакт. Он зажимает рот руками, и сильный кашель сотрясает его тело: заключенному тяжело вдыхать концентрированный процин. Прокашлявшись, он садится на пол и закрывает глаза.

Кровавые полосы расчерчивают его подбородок, шею, обагряя воротник рубашки. Кровь из носа — первый симптом. Процин уже действует.

А затем происходит нечто невероятное.

Заключенный медленно похлопывает ладонью по груди. Дважды. Затем двумя пальцами касается виска, словно смахивая мешающую прядь волос.

Жест моих силентов.

Посмотри на меня.

Он приоткрывает глаза. Его взгляд блуждает — процин действует быстро, слишком быстро. У него почти не осталось времени, заключенный и сам это понимает. Его лицо искажается, и, повернувшись в мою сторону, он пытается что-то сказать. Конечно же, я ничего не слышу — но мне достаточно видеть его лицо.

Он выговаривает это с большим трудом.

«Я спрятал твой секрет».

# Глава 2

После казни я захожу в блок Микелины.

— Нет, ты видела?! Видела? Малодушный из Нулевого поколения! — Голос у Мики взбудораженный. Она стоит перед запылившимся зеркалом, заплетая свои длинные темные волосы в две косы. — Что же будет дальше? Еще один малодушный Советник?

Хорошо, что Мика не видит моего лица. Я растеряна. Не знаю, что и думать. Может, мне лишь показалось, что заключенный смотрел именно на меня? Что его послание предназначалось мне? Или же он мог спутать меня с кем-нибудь — он ведь смотрел на меня так, словно знал очень давно, словно я важный для него человек. Но я точно не встречала его прежде.

Все знают в лицо большинство представителей Нулевого поколения. Тех, кто благодаря защите не подвергся воздействию процина и не стал силентом, в Свободном Арголисе не так уж и много, не больше полусотни. Среди Нулевого поколения есть не только ученые научного центра, но и родители. Когда распределялись оставшиеся средства защиты, их получили те, кто обладал навыками, которые могли бы пригодиться на новом месте.

— Интересно, что он сделал? Как ты думаешь, Арника? — Мика поворачивается ко мне, поправляя эмблему на своей форме медсестры.

— Разве об этом не сказали? — Рассматривая заключенного, я отвлеклась и прослушала окончание речи Министра, в котором он должен был объявить обвинение.

Микелина хмурится, качая головой.

— Назвали малодушным, обвинили в преступлениях против Свободного Арголиса, и все. Кстати, ты заметила? Процина было слишком много, малодушный сразу стал задыхаться. И народу собралось намного больше, чем обычно, даже детей привели… — Она умолкает, разглаживая складки на форме, а я вновь возвращаюсь к своим мыслям.

Может, мне следует пойти в полицейское отделение Корпуса, в Справедливость? И что я там скажу? Этот плохой человек смотрел на меня и улыбался? Интуиция шепчет мне, что не стоит этого делать, что произошедшее нужно оставить в тайне. Но что будет, если я промолчу, а потом воспоминание об этом эпизоде всплывет в памяти в присутствии профайлера? Сокрытие информации о малодушных, да что там, вообще сокрытие любой информации — это уже нарушение закона. «Попытаетесь что-либо утаить от профайлера — это будет расценено как сопротивление Справедливости», — так говорят на каждом допросе.

Тайны для нас слишком большая роскошь.

Мой взгляд падает на небольшую фотографию в незатейливой рамке на столе у Мики. Гаспар, я и Микелина на осеннем празднике в прошлом году.

Сразу бросается в глаза, что Гаспар и Мика брат и сестра: у обоих смуглая оливковая кожа, темные, почти черные волосы и карие глаза. Я стою между ними, и на их фоне выгляжу совсем… блеклой. Вспоминаю, как в тот праздничный день Мика билась с моими тонкими и непослушными русыми волосами, пытаясь уложить их хоть в какое-то подобие прически.

Я слышу, как Мика что-то роняет, пытаясь достать коробку с верхней полки шкафа. Наконец ей это удается, и она вытаскивает из коробки настоящее сокровище.

— Туфли. На каблуках. На дежурство, — замечаю я вслух, наблюдая за тем, как она бережно затягивает ремешки. — Ты для кого так прихорашиваешься?

— У нас на уровне сегодня проверка лечебных модулей. Из Корпуса придет их главный доктор, Константин. — Микелина в сотый раз поправляет волосы и мечтательно улыбается. — Все медсестры в восторге от него, ты бы его видела, Арника! Иногда я даже подумываю согласиться на перевод в Корпус, но… — Она вздыхает. Мика хорошая медсестра, и Корпус уже давно ее приметил, но она не хочет оставлять Гаспара.

— Ты слишком хороша для них, — улыбаюсь я.

Микелина смеется вместо ответа, а затем становится серьезной.

— Ты ведь присмотришь сегодня за моим братом? Не хочу, чтобы Гаспар много времени проводил в общем блоке силентов.

— Что-то не так?

Мика хмурится.

— Другие силенты… Он все меньше и меньше похож на них, ты заметила? — Ее лицо проясняется. — Сегодня в столовой я смотрела на твою группу. Ты меняешь своих силентов, Арника. Они… Они выглядят живее. Особенно Гаспар. Он улыбается мне, представляешь? Легко, едва заметно — но он улыбается, я вижу это! И еще знаешь, в последнее время мне стало казаться… — Она глубоко вдыхает, затем продолжает: — Мне стало казаться, что я вот-вот услышу его голос.

— Мика… — Даже не знаю, что сказать ей сейчас.

Она делает шаг ко мне, всматриваясь в мои глаза.

— Гаспар… Ваши тренировки идут ему на пользу. Благодаря тебе он словно… просыпается. Поэтому я прошу тебя… Продолжай в том же духе, потому что это ему помогает.

Я обнимаю Микелину. Кажется, что она готова расплакаться.

— Тогда приготовься сводить синяки.

* * *

Обычно я иду впереди, а Гаспар следует за мной. Сегодня он обходит меня и оборачивается: догоняй. Принимаю вызов и ускоряю шаг. Так, обгоняя друг друга по очереди, мы добираемся до оранжереи в восточном атриуме.

В бункере, который мы называем Свободным Арголисом, оранжерея — мое самое любимое место. Оранжерея намного просторнее, чем Просвет, хотя и занимает меньшее количество уровней. На потолке размещены световые панели, которые заменяют растениям солнце.

Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Здесь просто потрясающий воздух. Такой чистый, такой свежий… И легкий запах цветов. Мы с силентами иногда работаем здесь, пару дней в месяц. Будь моя воля, мы бы все время проводили только в оранжерее. Я вижу, как они меняются здесь, среди цветов и деревьев. Думаю, это место напоминает им о прежней жизни. Сколько бы ни говорили, что у силентов нет воспоминаний, я не верю в эту ерунду.

Когда только стала Смотрителем, я проводила все свое свободное время в Архиве: мне хотелось больше узнать о силентах. Архив создавался задолго до того, как воздух отравил процин, поэтому о силентах там нет ни слова. Но из медицинских книг и журналов я узнала, что вызываемые процином изменения в организме — это разновидность деменции, синдрома, при котором происходит деградация способности мыслить. Я читала о болезнях, сопровождаемых деменцией, и поражалась, насколько их проявления сходны с состоянием силентов — и как много у них различий. Еще я запомнила одну статью, о терапии музыкой: для больных включали музыку, которая им когда-то нравилась, и такие сеансы улучшали их состояние.

Они узнавали музыку — вот что важно!

У силентов есть одна особенность — у них хорошая двигательная память, память тела. Их легко научить выполнять какую-нибудь несложную механическую работу. Но благодаря Гаспару я обнаружила нечто интересное.

Это произошло случайно, еще когда я только начала работать с силентами. Мы убирали опавшую листву в оранжерее. В руках у силентов были безопасные грабли, и мы с моей напарницей позволили себе немного расслабиться. Один из силентов случайно чуть было не задел Гаспара длинной рукояткой граблей. Тот среагировал мгновенно — и совершенно неожиданно.

Я видела такое только в Корпусе. Когда была маленькой, я жила на другом уровне. Там иногда проходили тренировки рекрутов, и я бегала смотреть на них. Особенно мне нравились спарринги с деревянными шестами — это было похоже на какой-то волшебный танец, за которым я, затаив дыхание, могла наблюдать часами. Поэтому когда Гаспар поставил блок, встав в защитную позицию, я сразу узнала эти движения. Личный профиль Гаспара был поврежден во время Бунта малодушных, но часть информации удалось восстановить, и я узнала, что брат Мики раньше занимался боевыми искусствами. Нашлась даже фотография: юный Гаспар широко улыбается в камеру, поправляя воротник спортивной куртки. На куртке изображен тигр — символ его школы. Увидев снимок, Мика пришла в восторг; в тот же вечер она где-то раздобыла цветные нитки и попробовала вышить на рабочей форме Гаспара тигра. Гаспару понравилось, хоть получилось и не очень похоже.

В свои шестнадцать лет Гаспар был чемпионом города. Но почему-то этого оказалось недостаточно, чтобы его защитили от воздействия процина.

Мы выходим к берегу искусственного озера, и я достаю из тайника наши шесты. Гаспар становится напротив. Мы кланяемся друг другу.

Все начиналось… неуклюже. Я пыталась повторять атакующие движения, подсмотренные у рекрутов Корпуса. Наверное, это очень забавно выглядело со стороны — четырнадцатилетняя коротышка прыгает вокруг человека больше нее раза в два и охаживает его палкой.

Не скажу, что с тех пор сильно выросла — сейчас Гаспар выше меня примерно на голову, — а тогда я и вовсе была ему по плечо. Поначалу он не всегда отвечал на мои удары, мог просто застыть на месте, с отсутствующим видом. Но день за днем его защита улучшалась, движения становились четче и собранней.

Когда же Гаспар перешел в атаку, отбиваться пришлось уже мне. Спустя столько лет его тело вспомнило, как нужно двигаться. Он менялся буквально у меня на глазах. И не важно, что первое время я не выдерживала его ударов, некоторые из которых были даже весьма болезненными, поскольку Гаспар не сразу смог подстроиться под такого мелкого соперника. Результат того стоил.

А потом тренировки и для меня стали необходимостью. Я осталась единственным Смотрителем на целую группу. Нина, моя напарница, ушла в Корпус, даже не предупредив меня.

Через неделю я потеряла первого силента. Лара, пожилая женщина с длинной косой, едва тронутой сединой. Мы проходили через Просвет, где ремонтировали перила, и я слишком поздно заметила, что Лара подошла к самому краю балкона. Я тогда проплакала всю ночь. Моя мама тоже погибла из-за невнимательности Смотрителя, а я допустила смерть Лары, которая тоже была чьей-то матерью.

Тогда, после бессонной ночи, я пообещала себе, что сделаю все возможное, чтобы защитить моих подопечных. Буду тренироваться до изнеможения — ведь так я смогу ускорить собственную реакцию. Стану сильной и быстрой, очень быстрой — и тогда больше ни один силент не погибнет у меня на глазах. Я этого не допущу.

Поначалу приходилось тяжко. Я продолжала наблюдать за тренировками рекрутов, запоминать движения и пытаться отрабатывать их с Гаспаром. Он был намного выше меня, намного сильнее, и его техника отличалась от того, чему учили в Корпусе. Я стала повторять за ним, а со временем заметила, что и он в свою очередь использует некоторые приемы Корпуса. Он уже не просто воспроизводил давным-давно заученные движения — Гаспар их изменял. Так мы учились друг у друга. Все стало намного интереснее, когда он сам это осознал. Подметив, что я пытаюсь копировать некоторые его приемы, он стал показывать их несколько раз подряд, медленно, чтобы я успела понять все детали. Он показывал до тех пор, когда у меня начинало получаться.

Мы тренируемся почти каждый день. Сейчас, когда вижу, как он осторожно приближается ко мне, выжидая момент для нанесения удара, мне кажется, что не было тех дней, когда он не мог блокировать неумелый удар ребенка.

Сегодняшняя тренировка проходит не очень хорошо: я не могу сосредоточиться, и Гаспар это чувствует. Он останавливается, глядя на меня с тревогой. Затем кладет шест на землю и, подойдя ко мне, слегка касается моего плеча. Правой рукой он дважды похлопывает себя по груди.

Посмотри на меня.

Я невольно вздрагиваю.

Но нет, его пальцы касаются моего виска. Это вопрос.

Почему ты не смотришь на меня?

Потому что все, что я вижу сейчас, — это лицо малодушного, которому откуда-то был известен жест, что использую только я и мои силенты. Невероятно, но беспокойство за Гаспара заставило меня позабыть о том, что случилось сегодня.

Гаспар осторожно забирает шест из моей руки. Наблюдая, как он прячет шесты в нашем тайнике, я думаю, что никогда не привыкну к его проницательности. Он слишком хорошо меня знает. Вот и сейчас он понимает, что я не только не могу продолжать поединок, но и не хочу возвращаться обратно в жилой блок. Легко вздохнув, он тянет меня за рукав, и мы садимся у самой кромки воды. Мы с ним часто сидим здесь: я что-то рассказываю, а Гаспар слушает. Пожалуй, он единственный человек, с которым я могу поделиться всем, что у меня на душе. Конечно, еще есть Мика, задорная, веселая, легкая Мика, моя единственная подруга. Я доверяю ей — но иногда мне просто не хочется обременять ее своими неприятностями. Гаспару же я могу сказать все.

Но даже ему я не говорю ни слова о том, что произошло во время казни.

* * *

Что-то пошло не так. Едва моя голова коснулась подушки, я отключилась, провалившись в липкую темноту. Спала я неспокойно — проснувшись, обнаруживаю, что простыня подо мной сбилась в ком. Я проспала около шести часов, и обычно мне этого времени хватает, но сейчас чувствую себя совершенно разбитой.

Я нарушила традицию, впервые в течение последних нескольких лет.

До общего подъема еще пара часов, но я уже не смогу заснуть, и поэтому, быстро одевшись, выхожу из своей комнатушки в жилом блоке Смотрителей.

Самый лучший способ очистить мысли — бег.

Мне никогда не удается заснуть сразу же после общего отбоя. Поэтому я выжидаю час-полтора, когда все погрузятся в глубокий сон, а потом отправляюсь на пробежку. Я бегаю по Просвету — между уровнями есть скрытые лестницы, которые превращают мой маршрут в гигантскую спираль. В часы сна основное освещение отключают, но я уже привыкла к этой темноте, и мне хватает тусклого мерцания фонарей, обозначающих выходы к Просвету.

Когда Гаспар вспомнил, как нужно атаковать, я поняла, что мне недостает выносливости, и начала бегать. После пробежки, кстати, я засыпаю мгновенно. На самом деле мне нельзя здесь находиться — в часы сна запрещено покидать жилой блок, — но я не могу отказать себе в таком удовольствии. Порой удивляюсь, почему меня до сих пор никто не остановил, ведь в Просвете полно камер видеонаблюдения — может, ночью они тоже отключаются? Или просто меня не видно в темноте?

За два часа я успеваю несколько раз пробежаться по всем уровням, поднявшись до самого верхнего и спустившись обратно. Но, не рассчитав время, я опаздываю на завтрак и успеваю лишь запихнуть в себя бутерброд. Наскоро умывшись, я переодеваюсь и, захватив планшет, отправляюсь на рабочий уровень. От распорядителя я узнаю, что мою группу на сегодня вместо оранжереи отправляют в одну из отдаленных теплиц собирать клубнику.

Простое задание, простое и безопасное для силентов — никакого инвентаря, лишь коробки для ягод, которые я всем раздаю. Эта теплица намного просторнее, чем та, в которой мы работаем обычно. А еще здесь жарко. Я смотрю вверх, прикрывая глаза рукой. Да, свет солнечных панелей ярче, чем в нашей теплице.

Силенты расходятся по теплице, а я иду к рабочему столу в надежде, что предыдущий Смотритель оставил там что-нибудь съедобное: пропуск завтрака дает о себе знать урчанием в животе. Мне везет: нахожу пару протеиновых батончиков и тут же их съедаю. Вкус у них, конечно, так себе, но зато чувство голода затихает.

В памяти почему-то всплывает фраза, сказанная вчера Микой. «Ты меняешь своих силентов, Арника». А ведь в ее словах есть смысл. Раньше перед началом работ мне приходилось несколько раз подряд повторять порядок действий, и иногда я работала вместе с силентами, потому что они часто сбивались во время выполнения даже самых простых заданий. Сейчас они запоминают все с первого раза. Я не придавала этому значения, думая, что силенты со временем просто привыкли к своей работе, но на днях услышала в столовой, как один Смотритель жаловался другому, что провел весь день с согнутой спиной, потому что обработка земли оказалась слишком сложной задачей для его группы.

Другие силенты не меняются.

Мирра, пожилая женщина, мать Ефима, подходит ко мне и ставит рядом коробку, доверху наполненную клубникой.

И снова этот жест. Посмотри на меня.

Даю Мирре новую коробку. Мне нужно решить, что делать в связи с тем, что я увидела во время казни, и решить прямо сейчас, иначе будет поздно. Я думаю об этом все утро и никак не могу понять, что меня останавливает от визита к профайлерам. Мне нечего скрывать от Справедливости, ведь так? Пожалуй, мой самый-самый большой секрет — это незаконный бег в часы сна, но за это мне может угрожать лишь штраф. Я понятия не имею, какой секрет имел в виду малодушный. Но для него это было так важно… И этот жест — он не мог быть случайным.

Слышу, как кто-то позади меня наступает на большую сухую ветку.

Та к идти мне к профайлерам или нет? Как же здесь жарко…

Звук повторяется, и у меня по телу пробегает дрожь. Я вспоминаю, что мы не в оранжерее. Здесь не может быть сухих веток.

Тревога охватывает меня, я начинаю оглядываться, пытаясь найти источник звука. Двое силентов подходят к рабочему столу с полными коробками. Показав, куда их поставить, я, подумав, хлопаю в ладоши и указываю в сторону двери. Силенты смотрят на меня, в их глазах непонимание. Я настойчиво повторяю жест, и они, развернувшись, идут к выходу — неуверенно, постоянно оглядываясь. Я поднимаю руки и дважды хлопаю в ладоши, пытаясь привлечь внимание остальных силентов — но некоторые ушли слишком далеко и уже не слышат меня. Я прочищаю горло, чтобы окликнуть их, и снова слышу хрустящий звук, слышный уже намного громче и совсем рядом. Я поворачиваюсь в сторону звука, но тут что-то заслоняет мне обзор.

Хруст. Дребезг.

Все, что вижу перед собой, — это нелепый тигр, вышитый на спине комбинезона.

Осколки.

Они повсюду — тонкие, блестящие. Фрагмент солнечной панели рухнул прямо на рабочий стол, и осколки разлетелись во все стороны. Я слышу возглас Мирры — у нее вся рука в крови. Делаю шаг к ней, я должна помочь ей — но тут Гаспар отводит в сторону руку. В ней зажат окровавленный осколок.

Гаспар оседает на землю. На его комбинезоне расплывается темное пятно.

Я падаю на колени. Он изумленно рассматривает осколок в своей руке. Нет-нет-нет, что ты наделал, нельзя было его вытаскивать! Ты же сейчас истечешь кровью… Крови слишком много, я задыхаюсь, пытаюсь зажать рукой его рану и одновременно дотянуться до кнопки связи с медпунктом на рабочем столе, но не могу, стол слишком высокий. Тогда я вынимаю осколок из руки Гаспара и, наложив его ладони на рану на его боку, с силой надавливаю своими руками сверху. «Так и держи, хорошо? Хорошо?» Он зажимает рану, и я, вскочив, бью по кнопке. «Носилки… тяжелое ранение», — все, что мне удается выговорить. Я вновь кидаюсь к Гаспару, вновь накрываю его ладони своими руками. Как же так получилось? Ты ведь такой быстрый, как ты это допустил? Как я это допустила? Не сразу осознаю, что говорю вслух. Слезы катятся у меня по лицу. Гаспар высвобождает одну руку. Он касается своей груди, а потом указывает на меня. Слова застревают у меня в горле.

Он был таким быстрым, что успел заслонить меня. «Ты все перепутал, — шепчу я. — Ты все перепутал — это я должна защищать тебя, а не наоборот, ты все перепутал…» Он повторяет свой жест, с упрямым выражением на лице. Я улыбаюсь ему сквозь слезы. Его ресницы подрагивают. Нет-нет-нет, не закрывай глаза, смотри на меня, Гаспар, смотри только на меня, помощь уже близко! «Быстрее!» — кричу я как можно громче, увидев краем глаза, что в теплицу заходят два Смотрителя с носилками.

Мика встречает нас на пороге медблока.

— Гаспар… — Она зажимает рот ладонью. Смотрители, уложив ее брата на каталку, возвращаются к остальным пострадавшим.

— Где ваш доктор? — Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, но кроме нас здесь больше никого нет. Мика смотрит на Гаспара полными ужаса глазами и качает головой из стороны в сторону. Сейчас перед ней разворачивается ее худший кошмар, она все еще не может поверить, что это происходит на самом деле.

— Где доктор? — настойчиво повторяю я, встряхивая ее за плечи, и Микелина наконец-то переводит взгляд на меня.

— Вышел… Только что вышел на склад за лекарствами, — шепчет она, и у меня перед глазами все темнеет.

Гаспара может спасти только старший доктор медблока. Которого сейчас нет на уровне.

— Я… Я пойду за ним, — я шагаю к двери. — Я найду его, Мика, и он…

— Ты не успеешь. Гаспар столько не продержится. — Мика вновь прижимает ладонь ко рту. Ее взгляд мечется по медблоку. Резко выдохнув, она застывает на миг, затем кидается к лечебному модулю.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, глядя, как она включает экраны модуля. — Мика, ты не сможешь исцелить его! У Гаспара же нет профиля совместимости!

— Возьму чужой… — пальцы Мики порхают над клавиатурой, — с максимально приближенными показателями. Может получиться. Шанс есть. — У нее скрипучий, незнакомый мне голос. — Уходи, Арника. — Она останавливается, поднимая на меня взгляд, полный отчаянной решимости. — Ты должна уйти. Это преступление.

— Как ты запустишь модуль без доктора? — выговариваю я с трудом. Паника не дает мне дышать, сомкнув свои холодные пальцы на моей шее, она душит меня, не позволяя шелохнуться — и отпускает в одно мгновение, когда я слышу:

— Его еще не отключили после проверки.

Мика щелкает переключателем, и верх модуля плавно отъезжает. Я тут же бросаюсь ей на помощь, помогаю подвезти к модулю каталку, на которой лежит Гаспар, но Мика пытается меня остановить.

— Это ведь запрещено, и нас потом… Арника!.. Пусть это буду только я, ведь ты…

— Плевать, — перебиваю ее я. Мика кивает. — Мы спасем его. — Я помогаю ей переложить Гаспара с каталки на лежак модуля. Ловко орудуя ножницами, Мика срезает пропитавшийся кровью верх форменного комбинезона. — Мы должны спасти его. Слышишь, Гаспар? — Я наклоняюсь к нему. — Ничего не бойся. Мы вылечим тебя.

Модуль закрывается. Затаив дыхание, Мика осторожно нажимает на кнопку запуска процесса лечения. Силы изменяют мне, и я опускаюсь прямо на пол, возле модуля. Меня бьет крупная дрожь. Мика садится рядом и обхватывает руками колени.

— Солнечная панель в теплице… Она упала на рабочий стол, и осколки… Прямо веером. — Горло перехватывает, я закрываю лицо руками. — Там же наверняка есть еще раненые… Мирра…

Мика мягко убирает мои руки от лица.

— Смотрители о них позаботятся.

Я вижу, что Мика держится из последних сил.

— Не вовремя этот придурок вышел на склад, правда?.. — Ее голос срывается.

— Гаспар спас меня, — тихо говорю я. — Закрыл меня собой. Он словно… возник из ниоткуда и закрыл меня.

После этих слов я больше не могу смотреть на Мику. Это я сейчас должна истекать кровью. Но Гаспар меня опередил.

Тишина давит. Я не знаю, сколько мы просидели так, на полу, не глядя друг на друга. И вот раздается сигнал окончания программы лечения — и мы уже на ногах, по обе стороны от модуля. Он откры вается.

От страшной раны осталось лишь розовое пятно. Мы с Микой одновременно выдыхаем, и она, закрыв лицо руками, дает волю слезам. Она плачет и смеется одновременно. Гаспар открывает глаза и недовольно смотрит на сестру. Затем он пытается привстать — но Мика его удерживает, и Гаспар, вздохнув, качает головой.

Микелина замолкает. Они с Гаспаром рассматривают друг друга. Лицо Микелины меняется, она словно впервые видит своего брата. Затем Гаспар поворачивается ко мне, и я понимаю, что так удивило Мику.

Гаспар больше не силент. Он исцелился. Он улыбается, а его глаза светятся.

Я растворяюсь в этом взгляде. Гаспар знает меня. Он помнит меня. И я словно всегда знала его таким, каким вижу сейчас — с такой широкой белозубой улыбкой, с ямочками на щеках…

Но они исчезают, когда Гаспар хмурится, оглядываясь по сторонам. Он закусывает губу, словно пытаясь вспомнить что-то важное. Потом вновь смотрит на меня, беспомощно, обреченно — и припадок сотрясает его тело.

— Мика, что это? Что с ним?

Гаспара трясет все сильнее, ему больно, очень больно — и я чувствую себя совершенно бесполезной, не зная, как помочь. Мика дрожащими руками набирает лекарство из ампулы в шприц. Мне страшно, я с трудом удерживаю трясущегося Гаспара, пока Мика делает ему укол. Припадок затихает. Гаспар тяжело дышит, он весь вспотел. Он приподнимается на локте и тянется рукой ко мне. Я наклоняюсь ближе. Едва коснувшись пальцами моей щеки, он с неожиданной силой хватает меня за плечо. Он пытается сделать глубокий вдох, его лицо искажается, взгляд полон отчаяния — и тут, впервые в жизни, я слышу его голос.

— Отведи… их… домой. — Гаспар всматривается в мое лицо, и я вижу, как в его взгляде появляется надежда. — Отведи… их… — повторяет он, и его лицо расслабляется. Хватка на моем плече слабеет.

Жизнь покидает его.

На дисплее медицинского модуля светится надпись «Ошибка в программе лечения. Объект несовместим с выбранным профилем. Лечение невозможно».

* * *

На моих руках уже не осталось ни пятнышка крови, но я продолжаю ожесточенно их тереть. Почему-то сейчас мне это кажется очень важным. Я слышу, как Мика всхлипывает за стенкой: она наводит порядок в медблоке. «Ничто не должно указывать на то, что мы пользовались модулем, пока не было доктора», — единственное, что она мне сказала.

Я останавливаюсь только тогда, когда кожа на руках краснеет от слишком горячей воды. Поднимаю голову, встречаюсь глазами со своим зеркальным отражением, и мое сердце останавливается.

На моей щеке кровавый след от прикосновения Гаспара.

Его больше нет. Я потеряла его, не успела спасти.

Я с криком разбиваю зеркало рукой. Продолжаю наносить удары, когда Микелина вбегает в туалет медблока. Она пытается остановить меня, оттащить от зеркала.

«Ты не виновата!» — кричит она мне. Я задыхаюсь, позволяю ей усадить себя на пол. Она разворачивает меня к себе. «В этом нет твоей вины, слышишь, Арника?» Я качаю головой. Я ей пообещала защитить Гаспара и не справилась, нарушила обещание. Я закрываю глаза, и Мика обнимает меня. Она снова тихо плачет, уткнувшись мне в плечо.

На меня наваливается темнота.

«Ты не виновата, Арника» — слышу я из темноты.

«Не смей винить себя в его смерти!»

Голос Микелины становится все тише, а потом совсем исчезает. Вместе с ним исчезаю и я.

* * *

Мерный стук. Громкий, вызывающий раздражение. Открыв глаза, обнаруживаю перед собой ровную светлую стену. Медблок. Но не тот, в котором работает Микелина: подняв взгляд чуть выше, я замечаю на стене нечто… необычное.

Часы.

Самые настоящие механические часы, с круглым циферблатом и стрелками. Деревянный корпус и… эта штука в движении… Маятник. Не сразу вспоминаю это слово. Часы с маятником, настоящая редкость, я о таких только в книгах читала. Если верить этому раритету, сейчас почти пять часов… пять часов утра, судя по ночному освещению.

На мне только грубая больничная рубаха.

Как я оказалась здесь?

Память помогать отказывается — мысли путаются. Я не чувствую боли, лишь слабость во всем теле. Приподнявшись, я осматриваюсь — освещение в медблоке позволяет это сделать. Этот медблок не похож на те, что располагаются на уровнях Смотрителей. Просторно. Слишком просторно, понимаю я. Потолок выше, чем обычно, — это может значить только то, что я нахожусь на каком-то другом уровне. Помимо моей кровати, здесь стоят еще две, и они свободны.

Мой взгляд сталкивается с преградой. Еще одна вещь, которую я меньше всего ожидала бы увидеть в медблоке: ширма. Резная ширма с замысловатым узором. Кажется, тоже из дерева. Определенно сделана еще в Старом Мире, как и часы. Куда же я попала?

Вставать тяжело. Голова кружится, тело не слушается. С трудом добираюсь до ширмы. Отодвинув ее, обнаруживаю рабочий стол доктора. Настольная лампа, непрозрачные флаконы, какие-то распечатки, письменные принадлежности, планшет — на столе очень много вещей, но при этом на нем царит порядок. Идеальный до неестественности. Флаконы выстроены строго в ряд, бумаги сложены несколькими стопками на равном расстоянии друг от друга. Я задаюсь вопросом, что за человек нуждается в таком порядке.

Мне везет: планшет включается сам, когда я беру его в руки, и на экране высвечивается моя фотография. Видимо, доктор вносил пометки в мой личный профиль. Но везение на этом заканчивается — я не могу ничего прочитать. Требуется пароль доктора, и планшет приходится отложить в сторону. Но перед тем как экран гаснет, на нем высвечивается ряд цифр: дата и время.

Это подобно удару током. Я вспоминаю самое главное. Я потеряла Гаспара. Слезы застилают глаза, ноги подкашиваются, и мне едва удается устоять, вцепившись в столешницу. Сердце болезненно сжимается: я понимаю, что упустила шанс увидеть Гаспара в последний раз, проститься с ним.

Календарь говорит, что я провела в отключке три дня.

Церемония прощания проводится спустя сутки после смерти. Гаспара больше нет.

Его уже кремировали, и через все это Микелине пришлось пройти в одиночку. Она была одна, пока я валялась в медблоке. Я и в этом ее подвела, меня не было рядом, когда ей требовалась поддержка.

Возвращаюсь к своей кровати. Обратный путь дается намного легче — головокружение постепенно утихает. Рядом с кроватью стоит тумбочка, внутри которой я обнаруживаю свою одежду, постиранную и сложенную стопкой. А на ней — записка, крохотный клочок серой шершавой бумаги.

Круглые, аккуратно выведенные буквы. «Таким было его решение». И слезы вновь наворачиваются на глаза.

Ночное освещение становится ярче, возвещая начало нового дня — общий подъем. Я переодеваюсь в свою одежду и, машинально застелив постель, ложусь поверх одеяла, сворачиваясь клубком.

Микелина, милая Микелина… Внезапно понимаю: это правильно, что меня не было рядом. Так и должно быть. Она не винит меня в смерти брата, изо всех сил старается не винить — и все же я знаю, что теперь, глядя на меня, она всегда будет видеть человека, который не сдержал обещание, самое важное обещание в жизни.

Как мне быть дальше?

«Таким было его решение», — слышу я словно наяву тоненький голос Микелины. И как мне жить с этим решением? «Гаспар решил защитить тебя». Да, так Мика скажет, чтобы успокоить себя и меня, и будет повторять это снова и снова… Но в ее глазах я буду видеть, что где-то глубоко внутри себя она проговаривает эти слова как обвинение.

И тут другой голос звучит у меня в голове, и я с пугающей ясностью понимаю, что должна сделать.

В ванной комнате медблока я нахожу зеркало, совсем небольшое. На то, чтобы привести себя в порядок, уходит немного времени: я поправляю одежду и собираю волосы в хвост. Остается всего одна деталь…

Мой доктор так и не вернулся. Среди пугающего порядка на его рабочем столе я нахожу небольшую склянку с кофеиновыми капсулами и заимствую две штуки. Потом, никем не замеченная, покидаю мед-блок. Мне нужно вернуться на уровень силентов.

Выйдя из лифта, я сталкиваюсь с Диной, и она роняет какие-то папки. Я ей помогаю собрать их, она здоровается со мной, но я ухожу, промолчав, и на ее лице отражается недоумение, которое лишь усилится, когда Дина обнаружит вещицу, которую я незаметно сунула ей в карман. Мою эмблему Смотрителя.

«Надеюсь, у тебя все получится, Дина», — вертится у меня в голове, когда я подхожу к двум людям в темной униформе. Один из них окидывает меня равнодушным взглядом и отворачивается. На лице второго я вижу насмешку и немой вопрос: «И что тебе здесь надо, Смотритель?»

Набрав в грудь воздуха, делаю шаг вперед и отвечаю на этот вопрос:

— Я хочу вступить в Корпус.

Оглавление

Из серии: #ONLINE-бестселлер

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги #Потерянные поколения предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я