Мемуары старого мальчика (Севастополь 1941 – 1945) (Георгий Задорожников, 2013)

Автор мемуаров – коренной Севастополец в четвертом поколении. В годы Великой Отечественной войны в отроческом возрасте находился в осажденном, а потом оккупированном городе. Перед его глазами прошла жизнь обычных горожан: гибель мирных жителей, голод и лишения, постоянный страх и опасность смерти для оставшихся в живых. Первая бомба войны упала на его улице Подгорной. Здесь же он встретил первых бойцов – освободителей Севастополя. Перед его глазами прошли первые годы восстановления из руин родного города.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мемуары старого мальчика (Севастополь 1941 – 1945) (Георгий Задорожников, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава I

До войны

Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…

Л.Н.Толстой

1. Улица Подгорная

«До войны и после войны». Как органично, плотно и почти навсегда это определение времени вошло в лексику людей моего и старшего поколений. Каким бы трудным и порой страшным не был период времени перед войной, в годы войны воспоминания о нем были светлы и радужны. В памяти моей, вне временной последовательности, застряли отдельные события довоенного времени, начиная с 1938 года, стало быть, с пятилетнего возраста.

Я родился в Севастополе в 1933 году, в роддоме при горбольнице № 1. Тайно крещен в церкви «Всех Святых», на старом кладбище, где покоится прах моих предков. Я – Севастополец в четвертом поколении. Мой прадед Василий Макаров принимал участие в последней Турецкой компании, за что был пожалован крохотным участком земли на улице Подгорной. Там он построил маленький глиняный домик, где прошло мое предвоенное детство. Кстати, в семье бытовала легенда, правда, ни чем не подтвержденная, что мы, Макаровы, родственники известного адмирала Макарова.

Замечательна особенность расположения улицы Подгорная. Она действительно осела под горой, буквально притулилась к ней в виде неширокой террасы, между двумя улицами: верхней и нижней. Дома построены только на одной четной стороне. Противоположная сторона, низенькой стеной ограждает улицу от обрыва. За стеной открывается панорама города: Константиновский равелин, внутренний рейд, западный склон главного холма до здания «Панорамы».

Нежный бриз гуляет вдоль улицы (до войны я не помню нынешних сумасшедших ветров). Хозяйки вывешивают стираное белье на веревках, протянутых между деревянными столбами электролинии. Веревки подпираются длинными шестами, вздымая простыни, как штандарты, высоко над землей. Вода после стирки выливается прямо посреди улицы, иногда с мыльной водой сливают еще кое-что. Бывали недолгие миролюбивые скандальчики. Улица имеет специфический запах, родной и домашний, принадлежащий только ей одной. Когда шли дожди, этот букет обогащался тонким запахом влажной земли, а в сухую солнечную погоду разогретым камнем и близким морем.

Царил мещанский быт (в лучшем понимании этого слова, как производное от «мещанин» – житель города, имеющий свое место, т. е. дом), не такой «зверский», как у А.М.Горького, без пошлости, но с геранью на окнах, слониками и вышитыми подушечками на диванчиках. Ну, и что? Нравы традиционно патриархальные, мирные, основанные на доверии и взаимной помощи. Вечерами на улицу, перед домом выносились скамеечки, стульчики, мещане усаживались по-соседски, чтобы вести разговоры не о чем или блаженно созерцать окружающий мир. Солнце здесь исчезало рано за горой, но продолжало освещать противоположный главный холм. Золотом и красной медью светили стекла домов. Сверкал крест на Владимирском соборе. Длинные синие тени изменяли архитектуру знакомых улиц. Солнце уходило к кромке моря, и картинка постоянно менялась. Обворожительные вечера. Прекрасный сказочный мир. Ныне и не верится, что жил я в Эдеме.

Семьи, населявшие улицу, были приблизительно одинакового достатка. Черная тарелка репродуктора была почти у всех, а вот приемников было всего два. Один из них у нас – первый советский приемник СИ-235. Какие прекрасные театрализованные детские сказки довелось мне услышать! Даже патефон был далеко не в каждом доме, а у меня был дедушкин граммофон, с большой цветастой трубой и приличным набором старых и новых пластинок. Когда меня оставляли дома одного, проигрывание пластинок постепенно стало моим основным занятием. Сначала я прослушивал детские пластинки, потом советские песни «Если завтра война», «Мы танки ведем», «На Хасане наломали им бока» и пр. и доходил от нечего делать до старых пластинок – выла о непонятном придворная певица Вяльцева, ревел о каком-то «Сатанатам» Шаляпин, вяло и тоскливо доносился Собинов.

Зато блестящий, яростно и громко шипящий примус был в каждой семье, а у некоторых к тому же еще и тихая, но вонючая керосиновая «конфорка», на боку которой зачем-то располагалось таинственное слюдяное окошко, через туманную даль которого пробивался рыжий свет. Примусы капризничали: то не хотели гореть, то взрывались, нанося телесные повреждения. Неустойчивые «конфорки» обморочно падали, проливая керосин и вызывая пожары.

Помню трагический случай в семье Ивановых. Они жили через два дома от нас. В семье были два мальчика: Толик, мой ровесник, и Владик – мальчик лет пяти. Глава семьи, по профессии повар, был страстный охотник. Как он хранил свои опасные припасы неведомо, но порох попал в руки Владика, и он сыпанул горсть в пламя керосинки, в этот раз заправленной бензином. Взрыв! Маленький мальчик превратился в факел. Полученные ожоги, как я теперь понимаю, были несовместимы с жизнью. Не понятно, почему мальчишку не отвезли в больницу. Через трое суток он умер дома. Хоронили его всей улицей. Отец-охотник стал беспробудно пить. Семья эвакуировалась в первые дни войны.

Электроутюги – это потом, а пока громадные чугунные изделия с тлеющими углями в сердце. Чтоб пробудить такое, требовалось раскачивать эту тяжесть на вытянутой руке для поддува воздуха. Вечерами ставили самовары, и приятный дымок заполнял дворы. Ушли в небытие все эти вещи, вызывающие ностальгические воспоминания. Стала ли наша жизнь лучше без них? Интимная близость людей и вещей, родственная взаимозависимость их исчезли.

Несколько раз в месяц на улицу приходил человек по имени Агитатор. Агитаторы были всегда мужчины, полные, с залысинами и в сильных очках. Об их прибытии сообщалось заранее. Выбирался приличный двор. Готовили нечто в виде сцены, задник завешивали тетиным надкроватным ковром, выставлялись ряды разных стульев, ходили по дворам, созывая людей жнщины-активистки. Агитатору был положен стол с красной скатертью и графин с водой, а так как тогда уже вечерело, и было плохо видно, приносили зажженную керосиновую лампу-трехлинейку. До прихода Агитатора на сцене выпендривались и кривлялись дети. Мама провоцировала меня читать стихи, но, чувствуя разнузданность аудитории, потенциальное неприятие артиста, я сдерживался, а когда уже решался – появлялся Агитатор. Он долго читал вслух газету, потом также долго что-то говорил. Кажется, я засыпал у мамы на руках.

В день выборов разного ранга властей вся улица отправлялась на избирательный участок, располагавшийся в школе, по соседству. Там мне впервые удалось посмотреть театральный спектакль. Театр им. Луначарского ставил «Ревизора». Осталось сильное впечатление на всю жизнь. В труппе работал наш родственник Константин Москаленко, одновременно он был театральным фотографом. Был он красив, высок и строен, с волнистой густой шевелюрой. Голос поставлен на театральный манер, как и движения, которые иногда выглядели вычурно. Он был взят в театр из самодеятельности и долго перебивался на третьих ролях. В «Ревизоре» появлялся в конце в виде пристава, в брезентовом костюме пожарного: «Чиновник, прибывший из Петербурга, требует немедленно к себе!».

У него был, редкий по тем временам фотоаппарат «Лейка». Он щедро нас всех фотографировал и до сих пор остались сделанные им фотографии. Дядя Костя, Константин Иванович, по контрамаркам, проводил нас в настоящее здание театра. Там я смотрел спектакли «Таня» Арбузова и «Суворов». Мне сдается, что театр вначале был деревянный, где-то в районе между окончанием набережной Корнилова и началом Приморского бульвара. В этом же районе находилась детская библиотека. Туда вечерами, со старшим двоюродным братом Валентином мы ходили менять книжки. Мне выдавали неинтересные, но как считалось, полезные книжки, но мне хотелось тех, с выставочной витрины, где на обложках мчались конницы, стояли в дозоре пограничники с собаками, летели самолеты, или ползли танки. Романтика гражданской войны еще была жива. Но мне непреклонно отказывали, говорили, что рано.

Часто во время наших походов в библиотеку мы натыкались на учебные занятия групп ОСОВИАХИМа. Дымили вонючие шашки, бегали люди в противогазах, белых комбинезонах и с носилками. Брат стращал меня тем, что нас сейчас же заберут в бомбоубежище. Мы убегали, прятались. Это была немного страшная и веселая игра. Что дали эти учения, когда внезапно нагрянула военная беда? Куда девались горластые, нахальные тётки в противоипритных комбинезонах? Задумывался ли кто-нибудь о том, что эти никому ни чем не обязанные гражданские лица разбегутся и превратятся в пар, эфир, ни во что при первом выстреле? Но не учит время бюрократов. Сколько драгоценного времени и материальных средств отняла пресловутая гражданская оборона (ГО), просуществовавшая до перестройки? Она порождала дутые планы, партийные и административные разборки, грандиозные пьянки и разврат.

Если же учений не было, мы подходили к большому дому перед базаром, где в полуподвале была пекарня. Через открытую форточку мы звали нашего деда Макара Ивановича, в прошлом кондитера Двора Его Величества, а теперь простого булочника. Нам выдавалось по горячей ароматной сайке, которые мы тут же съедали. Можно было есть, сколько хочешь, но, не отходя от окна, да нам не хотелось. Память напоминает мне еще о некоторых гастрономических утехах довоенного времени. На Нахимовской, ближе к «Примбулю», т. е. Приморскому бульвару, был «Консервный магазин» (буквы горели салатным неоновым светом), торговавший всем, кроме консервов. Там работала моя мама. Не часто мы с братом приходили туда в обеденный перерыв, в надежде поживится остатками халвы или повидла на железных противнях, остававшихся после торговли.

Главное же было в том, что в обеденный перерыв мы шли в кафе, маленькое и уютное, которое располагалось там, где сейчас пережидают дождь и холод ребята из почетного караула возле вечного огня. Там подавали такие слоеные булочки, каких больше мне не приходилось есть. Видимо, они были очень дорогие, так как больше одной мама не покупала, не смотря на мои ухищренные намеки и просьбы. Кофе с молоком – только четверть чашки – маленьким мальчикам нельзя, сильно возбуждает.

Не смотря на провинциальность и патриархальный уклад бытия, я не был обделен информацией, необходимой для мальчика моих лет. Кроме библиотеки, дареных книжек, радиопередач, граммофона, театра, Ленинский лозунг: «Из всех искусств, для нас важнейшим является кино» неукоснительно внедрялся в мою жизнь.

Большинство кинофильмов довоенного времени помню до сих пор: «Ошибка инженера Кочина», «Девушка с характером», «Минин и Пожарский», «Бабы», «Если завтра война», «Линия Маннергейма», «Моряки», «Последний перископ», «Золотая тайга», «Вратарь», «Цирк», «Щорс», «Человек с ружьем», «Ленин в Октябре и в 18-м году»… Все фильмы были о хороших людях, о любви, о нашей военной мощи, но шпионы, контрреволюционеры и просто плохие люди всё-таки проникали в сценарии на короткое время. Лучше бы им этого не делать, потому что они все плохо кончали. Предельно плохо кончили японцы и белофинны. Пелись песни: «На Хасане наломали им бока, били, били, говорили: «Ну, пока!». «Ты, не суй свиное рыло в наш Советский огород!».

А еще мне выписывали журналы «Мурзилка» и «Чиж». Из них я узнал о боях на озере «Хасан» и на «Хан Хил Голе», о пограничниках братьях Котельниковых и Карацупе с его верной овчаркой Джульбарс, о бомбежках Мадрида. Я еще застал небылицы Д.Хармса в этих журналах: «Жили в квартире сорок четыре, сорок четыре веселых чижа…». Журнал «Пионер» выписывал брат Валя. Этот журнал был покруче. Там я прочел о подвиге Павлика Морозова, материалы о покушении на В.И.Ленина, с фотографиями пистолета и патронов и портретом Фани Каплан, пытавшейся убить нашего вождя. Кстати, я застал времена, когда в день смерти Ильича вечером на пять минут выключали повсеместно электрический свет, гудел Морзавод, выли сирены. Было жутковато.

Вероятно, к пятилетнему возрасту я знал уже все буквы алфавита. В ходу были несколько наборов кубиков с картинками и буквами, буквенное лото. Специально со мной никто не занимался. От случая к случаю папа, мама, брат показывали мне, как складывать слова. И вот однажды вечером у нас были гости, привели двоюродного брата Вову Чмеленко. Он был младше меня на два года. И вот ему я начал «читать» свои книжки. Книжки были в стихах, и все их я знал наизусть. Я переворачивал страницу и читал текст под картинкой механически, не вникая, произношу ли его наизусть или на самом деле читаю. Зашел ехидный старший брат Валентин, посмотрел, послушал и поднял меня на смех, что я дуру валяю, не читаю, а произношу ранее заученное. Меня это задело, и я твердо возразил, что нет, что читаю как взрослый. Продолжая оставаться ехидным, Валентин повел меня с книжкой, которую я читал Вовке, к столу, где сидела орава взрослых. Помню, книжка была про Трезора. «Мы оставили Трезора без присмотра, без надзора и поэтому Трезор перепортил все что мог». (Рифма прямо скажем хиленькая, коробила еще в детстве) Перед всеми брат заявил, что я врун. Что я хвастаюсь, что умею читать. Он раскрыл несчастного «Трезора» в середине текста и велел мне читать с того места, где он, ехида, покажет пальцем. Я, не соображая, что делаю, прочел. Другое место указано грязным пальцем – я прочел. Толпа, то бишь родня, насторожилась и отвлеклась от застолья. Дядя Вася сказал: «Дайте ему газету». Мама сказала: «Он не знает мелкий шрифт». Это было уже похоже на защиту. «Ладно, пусть читает заголовки статей» – последовало предложение. Медленно, но не по складам, сам себе не веря, я прочел первое слово, потом другое и так далее. Самое интересное, что никто не пришел в восторг, я сам не ощутил ни какого подъема духа. Ехидный Валька по кличке «Каторжанин» за стрижку под ноль, исчез из поля зрения. После этого он стал капитаном второго ранга, самым молодым командиром подводной лодки на Севере.

На другой день я перечитал все вывески на магазинах. Когда же меня завели в учительскую, чтобы записать в школу (к тому времени я уже прочитал несколько книг), мама удивила учителей тем, что этот мальчик читает. Все заахали, ведь так мало таких маленьких мальчиков, которые читают, и положили передо мной большую толстую книгу с двумя словами, написанными крупными черными буквами. Я громко и нахально прочел: «КЛАССНЫЙ ЖУРНАЛ». Они сказали: «О! Да ему будет трудно у нас!». Я не попал к Ним, помешала Война. Но трудно мне было.

2. Читаю стихи

Память на стихи у меня была очень хорошая, и я знал их много наизусть. Сначала я читал стихи домашним, и только по просьбе. Чаще всего просили прочитать «Пуговицу», длинное стихотворение (автора не помнил никогда), о том как, по-видимому, не очень послушный мальчик нашел в пыли иностранную пуговицу, а по ней пограничники отыскали шпиона. Мальчик прославился. Мораль: непослушным быть выгодно – почти как у Марка Твена. Иногда, в пределах родной улицы, я искал иностранную пуговицу, не представляя, какая она, поэтому предприятия не имели успеха, не попадалась даже пуговицы от кальсон. Да и четкой цели, зачем мне все это, у меня не было, скорее всего, жаждал лёгкой и быстрой славы. Вот поэтому и не находил. Еслиб ничего не хотел, а просто искал, то непременно что-нибудь нашел, как советуют нынешние американские парапсихологи.

Я знал наизусть всю книжку стихотворений Агнии Барто, но взрослые не просили их читать. Я думаю потому, что большинство стихотворений имели характер наставлений, рекомендаций и нравоучений. Но ведь взрослые уже выросли, и большинство из них уже должно было знать, что надо чистить зубы, не врать, не обижать маленьких, не ходить вперед спиной, выпускать, наконец, стенгазеты и пр. Да, конечно, и знали же! Но за давностью все это утратило смысл, и взрослые поступали по обстоятельствам. Напоминания в стихах могли смутить, а это взрослым никак нельзя. Нравоучения вредят взрослым, они мешают жить.

Для оглашения стихотворения меня ставили на лобное место, то есть на табурет. Меня не учили сценическим приемам, поэтому я не выставлял гордо вперед правую ногу, не водил по воздуху руками для образной материализации предметов и событий из стихотворения, не завывал, не барабанил без пауз. Я просто громко и четко на хорошем русском языке читал стихотворение, соблюдая ритм и задавая уместный случаю темп. Эмоциональный компонент мог присутствовать, но по настроению. На заказ вдохновенное чтение повторить я не мог. Это сердило маму, но я не понимал, чего от меня хотят.

И вот в моей жизни произошло знаменательное событие. Я иду на Новогоднюю ёлку в штаб Черноморского флота. ДА! Именно в то здание с башенкой на вершине главного городского холма. Меня «конвоируют» бабушка и брат Валентин. У нас нет пригласительных билетов на это элитарное празднество. Но в столовой штаба работает шеф-поваром Евфросиния Васильевна, родная сестра моей бабушки. Мы проникаем внутрь через кухню. Огромный зал, огромная елка. Под елкой куча мешочков с подарками и красивый Дед Мороз с меня ростом. Что происходило между началом и концом праздника, я не помню. Наверное, творилось что-то запредельное, слившееся в одно мгновение (читай «Золушку» Х.Андерсена).

И вот, скоро конец праздника. Уже из-под ёлки растаскивают мешочки с подарками, творится некоторая сумятица. Мужчина-распорядитель, блондин с рассыпавшимися прямыми волосами, явно не приглашенный артист, а кто-то из своих командиров, в замешательстве. В это мгновение бабушка выталкивает меня под ёлку, рядом с не живым Дедом Морозом и доверительно говорит распорядителю: «Мальчик читает стихи». Дядя резко ставит меня на табурет: «Читай! Громко!». (Молодой Наполеон, еще не генерал, устанавливает свои пушки на Аркольском мосту – начало его славы) Я ору: «Коричневая пуговка валялась на дороге». Постепенно зал успокаивается. Я прикончил «Пуговку» уже в обычном режиме. «Ещё!» – требует полупьяный блондин-распорядитель. Я читаю совсем не новогоднее: «На чужбине умирал Баранов, пленным у японцев и маньчжур». Командир умирает, но не выдает тайны. И вслед за этим, уже держа в руках два подарка, расцелованный командиром по собственной инициативе читаю о доблестных Армии и Флоте, и как мы им дадим, если завтра война. На меня нашло, накатило, накрыло. Истошно кричу: «За лётчиком вылетит лётчик, заляжет в траве пулеметчик, боец оседлает коня!». Белобрысый командир хватает здоровенного (ростом с меня, но это так тогда казалось) Деда Мороза и с поцелуем вручает его мне. Я с трудом охватываю объем этого изделия из папье-маше. Мы быстро всем коблом сваливаем на кухню, где наша одежда, и очень быстро покидаем великосветское собрание. На улице снег и легкий мороз, я, ликуя, несу огромный подарок, братья Вова и Валя просят понести, но я неумолим. Ответ один: «Это я выиграл». Первый человек, которому я отдаю свою ношу – мама, встретившая меня на пороге дома. Я повторяю уже заезженную фразу о том, что это я выиграл. Откуда взялся этот шулерский жаргон? Выиграл! Возможно, близкая война погасила жизненный вектор в игроке и дуэлянте.

Наутро в штабе разборка. Как так, главный приз должен был быть вручен внучке командующего! Где этот Маугли, что утащил Деда Мороза? Нужно забрать! Претензии пошли к шеф-повару. Ефросинья Васильевна, не вынимая из зубов бессменную папиросу «Беломорканал», произнесла: «Если так, то чтоб я ушла!» На этом все спустили на тормозах. Долгие годы Деда Мороза ставили под ёлку. Каждый раз его подкрашивали, подклеивали, а через Рог изобилия, за спиной у истукана, засыпались конфеты. Пустым он стоял только в годы войны.

Теперь мама решила через меня осуществить свою несбывшуюся мечту – стать актрисой оперетты. Ладно, тогда пусть сын станет артистом. Она решила показать меня профессиональному артисту. Случай подвернулся. Шла богатейшая свадьба. Наш родственник Костя Москаленко, актер театра им. Луначарского, женился на дочери Евдокии Весикирской, сотруднице управления Горторга, Шурочке. Приглашен был почти весь состав театра, ну и, конечно же, весь наш клан. На банкете присутствовал премьер театра, ведущий и заслуженный.

Актеры пили много. Мама дождалась момента, когда прима выйдет на воздух. Только он уселся на скамейку во дворе, под окном дома, откуда несся несусветный гам, как перед ним появился маленький столик с графином водки и закуской. Актер величественно возлежал в картинной позе под углом 45 градусов, опершись протянутой рукой на спинку скамьи. Он отдыхал, выдыхал аромат сирени, курил и продолжал играть роль. Мастер мог отпустить опору на руку и остаться в положении под критическим углом, кроме того, он мог способами актерского мастерства перевести себя в вертикальное положение, чтобы принять дозу, и так же успешно мог опустить корпус в горизонтальное положение, соблюдая величавую стать. Ему было хорошо. Появление молоденькой, хорошенькой просительницы (дело-то привычное, но причем тут маленький мальчик?) вывело его ближе к вертикали, градусов на 30. Он вник в суть. Мохнатые черные брови нахмурились, глаза он сделал и прорычал: «Рассказывай». Ночной двор, гам голосов и музыка не вдохновляли. Для того только, чтобы отвязаться, я быстро и невнятно доложил «Пуговицу». Был я краток, но все равно на половине сказания актер утомился. Мутно он сказал: «Довольно! Плохо. Стихотворение плохое. Приходи когда-нибудь потом, я дам тебе другое». Карьера лопнула. Мы отступили под сень акаций. В детстве очень сильно чувствуешь настроение мамы. Я понял, как она опечалена. Мне-то было все равно. Однако подходящего место и время для разборки ни как не случалось. Это спасло меня от упреков. А потом, через месяц началась война.

3. Накануне

Восьмилетним мальчиком я жил в бабушкином домике, на улице Подгорной № 20, кажется, в шести домах от углового двухэтажного дома, с надписью на фасаде ДОМ ДИКО – фамилия прежнего владельца, на который в эту ночь должна была упасть бомба. Вечером 21 июня, по случаю воскресения папа, мама и я гуляли по Большой Морской. Кажется, родители выпили накануне немного вина и были в благодушном и веселом настроении. Мы прошли мимо кинотеатра «Ударник», где я видел первые в своей жизни кинофильмы. Далее мы прошли мимо булочной, на витрине которой красовался громадный румяный бублик выше моего роста. Когда бы я ни бывал в этом месте, очарованный, восхищенный должен был «побалдеть» у витрины. От циклопических размеров этого, как потом позже понял, ненастоящего изделия я впадал в легкий благоговейный транс, я очень хотел, чтобы мне его купили. Потом на этой же стороне улицы мы прошли мимо странного и невнятного памятника посередине тротуара. Это было не конкретная остроконечная кучка серо-сизых людей, увенчанная полотнищем знамени. Он был сооружен в связи с произошедшим здесь расстрелом якобы восставших иностранных моряков своими же ребятами. За давностью лет и значительно сниженным градусом интернационализма теперь можно предположить, что имело место банальное подавление бунта по бытовым вопросам (так мне, во всяком случае, рассказывала бабушка).

Примерно, напротив, на другой стороне улицы располагалась поликлиника тубдиспансера, куда меня водила мама, так как я часто болел и был подозрителен «по туберкулезной интоксикации», к счастью, не подтвердившейся. Запомнилась добрая доктор Панкратова и процедуры – «Лампа Баха»: темно-зеленные очки-консервы, запах электрического разряда и озона, голубоватые, не здешнего оттенка, складки на белоснежных простынях.

Обратно на трамвае по кольцу мы доехали до спуска – от Большой Морской к Артиллерийской бухте и единственному тогда Центральному рынку, в обиходе называвшемуся базаром. На правой стороне спуска стоял многоэтажный дом, обыватели называли его «Дом Аненко». (Теперь здесь универмаг) Под его стенами располагалась замечательная лавка по продаже газированной воды. Здесь заправляла семья Ягодзинских, не знаю, то ли они были караимами, то ли евреями. С одной из девочек клана в школьные годы дружила моя мама. Заведение было в авторитете у горожан, очередь у стойки не иссякала. Набор сиропов в длинных стеклянных колбах в блестящих револьверных кронштейнах был необыкновенно широк. Разнообразие цвета завораживало. Вода и газ были самыми лучшими, стаканы самыми чистыми, ложечки на длинных витых ручках самыми красивыми. Продавец в белоснежной куртке работал машинально, но элегантно, с шиком, быстро и весело. Над всем великолепием стоял легкий мелодичный звон стекла, приятное шипение воды в моющих фонтанчиках. Яркое освещение в окружении ночной темноты дополняло ощущение вечного местного праздника, «который всегда с тобой». Выпить стакан воды, даже если не хочется, входило в план гуляния – это был ритуал. Как печально, как грустно. Немцы расстреляли всю семью и мамину подружку. Праздник погас и больше не вернулся.

Выпив воды, мне с двойной крем-содой и еще стакан шоколадной, мы прошли между деревянными рядами пустого базара в крепких запахах близкой морской воды, смолы и копченой рыбы. Через гулкий деревянный мостик над пересохшей речонкой, скорее открытой городской клоакой (теперь под бетоном) вышли в прекрасную и глухую аллею акаций на Артиллерийской улице. Третий дом от угла по правой стороне был домом Красова Юлия Федоровича, предпринимателя и подрядчика, отчима моего папы. Здесь в многодетной семье прошло детство отца. Дом каменный, в три этажа, был радостно экспроприирован молодой, оголтелой властью. Во время осады он сгорел, остался фундамент и фасад. Был восстановлен и очень похож на прежний. Прав наследования я не имею.

Мы дошли до перекрестка, где на правом углу располагалась школа, построенная на месте Греческой церкви. Фрагменты металлической ограды церкви и железные ворота продолжали служить очень долго и после войны. Мне сдается, что очень маленьким я был внутри церкви, остро запомнилось стрельчатое окно с разноцветными стеклами в проходящих солнечных лучах. Разрушение церкви осталось в памяти грудой серого камня и тем, что брат Валентин принес с развалин пачку «Екатеринок» – старых денег в виде больших листов неопределенного цвета с царственной женщиной на троне. Этот поповский клад нашли в печной трубе.

В новой школе учился в шестом классе двоюродный брат Валя. Туда же первого сентября было положено идти и мне. Предварительная запись с моим присутствием уже была осуществлена в начале июня. Беглым чтением подручных канцелярских текстов я поразил присутствующих учителей. Читать я начал с шести лет каким-то непонятным образом почти внезапно, без обучения. Мама была горда. Война и бомбежки внесли коррекцию в судьбу. В школу я не пошел. Об этом – потом.

Напротив школы, в угловом одноэтажном доме был хлебный магазин, в котором продавали только один сорт серого круглого хлеба, так называемой ручной выпечки. Иногда меня посылали туда за хлебом, с зажатыми в кулаке монетами – «для без сдачи».

Через дорогу от хлебного магазина в полуподвале дома с округлым угловым ребром, за маленькими синими дверцами находился «Буфет» – так значилось на вывеске. На противоположном углу вечерами до начала сумерек стоял маленький старичок, с синим переносным лотком на одной ножке. Широким кожаным ремнем, перекинутым через шею торговца, лоток удерживался в вертикальном положении и помогал переносить его. Под стеклянной крышкой лотка были разложены сладости: красные прозрачные петушки на палочке, мутные в сахаре рыбки, розовые полупрозрачные фигурки людей, заполненные внутри сиропом. Из экономии мне покупали мутную, «дохлую» рыбку, все остальное было не по карману. Рыбка перекатывалась во рту, как большая пуговица, скудно выпуская из себя сладковатую эссенцию.

Описываемым вечером старичок уже не стоял, было поздно. Мы спустились в «Буфет», здесь мне купили две «Микадо» – вафельные треугольники с розовой помадкой химического оттенка и такого же вкуса, между двух листков тонкой сухой «фанеры». Тактильное ощущение от вставленной в рот вафли было пренеприятнейшее, – сухая наждачная шершавость и треск пересохшей соломы. Как можно было любить такое изделие, обещавшее наслаждение? Я не любил, а любил пирожные, но денег не было, их не было не только на это, но и на очень многое другое более важное. Но помнится, мы всегда были веселы и счастливы, как и в тот вечер. Худшее и страшное уже готовилось на завтра, а потом и на долгие – долгие дни и годы. Одно противное приторное «Микадо» было съедено мирным вечером. Другое – встретило утро войны на блюдечке у краешка стола.

Угол здания с хлебным магазином и противоположный угол с буфетом, образовывали одну сторону перекрестка Артиллерийской улица с Греческой улицей. Другая сторона состояла из угол школьной ограды и угла глухой стены, за которой торчали коричневые обугленные конструкции коптильни. Запах от коптильни был главным на этом перекрестке. Улицы были вымощены гладким серыми, одинаковыми по размеру, булыжниками. Улица Греческая шла наклонно вниз к Банному переулку, где на самом деле располагалась старая-престарая баня. Мне дважды удалось там побывать.

Причём первый раз меня пятилетнего мама взяла с собой в женское отделение. Пребывание мужчины в женской бане прошло бы незамеченным, но у меня в руках была игрушка, резиновая Зина, с дырочкой на спине и я пускал струйки из неё. Нечаянная струйка попала на спину жирной тетке, и она подняла тревогу. «Безобразие! До чего уже дошло, к женщинам пускают мужчин!». Меня удалили в холодный предбанник, закутали в полотенце и приказали молчать, чтоб не выдать половую принадлежность, а сами пошли домываться.

Второй раз я был в бане с отцом. Зимним воскресным утром мы вышли из дома, как солдаты, неся под мышкой в свёрнутых полотенцах мыло, мочалку и смену белья. Сначала мы зашли в парикмахерскую на этой же улице. Тут отца все знали, все кланялись. В зале стояло несколько кресел, самое крайнее пустовало, на нём висела табличка «ДЛЯ НАЦМЕНОВ», да, да, в те времена очень уважали национальные меньшинства, сильно обиженные царём-батюшкой. На кресло под меня поставили скамеечку, и парикмахер спросил, как меня постричь. В те времена все стриглись под спортивный бокс. Не представляя уродство этой прически я, млея от мужественного слова, заявил, что под бокс. Папа тактично исправил бокс на полечку с челкой. После мы помылись, попили квас, а потом папа таскал меня по скудному льду хилой речушки, куда текла отработанная банная вода.

По лестнице-трапу мимо Подгорной, мимо дома Дико, куда упадёт бомба, и Цыганской улицы мы поднялись к себе в дом на Наваринской. Застекленная веранда нашей квартиры выходила на восток. Отсюда был виден весь Севастополь от внутреннего рейда и Северной стороны слева до купола здания панорамы – справа. Прямо на вершине холма виднелось здание штаба флота с круглой башенкой. Там иногда появлялся сигнальщик и что-то писал флажками. Я выходил за дверь веранды, на лестницу, и махал ему двумя майскими красными флажками. Казалось, он меня видит.

Правее по ребру холма – величественный Владимирский собор. Помню его яркий крест в лучах заходящего солнца. В книгах я встречал, что крест был снят в 1937 году. Но я четко помню его сияние, в лучах заходящего солнца. Когда же это было?

Ближе к правому скату холма виднелось самое высокое здание, увенчанное то ли башней, то ли ротондой. Оно обозначалось тайной для меня аббревиатурой «БеКаЧерНас», во всяком случае, так мне сказали старшие. В войну оно сгорело, но его остов с башней, гордо возвышался над всем поверженным в прах городом. Эта башенка стоит и теперь.

Мы вернулись с прогулки часов в 10 вечера. Ночи на протяжении предыдущей недели были душными, без малейшего движения воздуха. Наступающая ночь обещала быть такой же. Посему опять тюфяки и простыни укладывались на деревянный пол террасы. Подушки опирались о стенку напротив застекленных окон, заклеенных крест накрест узкими полосками газетной бумаги. Эта мера (заклеивание) настоятельно пропагандировалась домоуправами и через черные тарелки репродукторов. Считалось что вовремя учебных стрельб, а они были последнее время очень частыми, описанные меры могут спасти от растрескивания и выпадения стекол. За нашей улицей, в сторону Мартыновой и Карантинной бухт, по кромке берега стояли батареи береговой обороны. Когда они начинали работать, казалось, что они стреляют у нас над головой. Стекла веранды изрядно жужжали.

Мы улеглись, свет еще горел. Не помню, бодрствовал я или начал погружаться в сон, как вдруг над моей подушкой на стене я увидел отвратительного громадного паука. Его округлый серый панцирь величиной с плошку столовой ложки был покрыт множеством мелких черных крестов, обрамленных белыми полоскам (такие кресты я видел потом на немецких танках и на крыльях Мессершмиттов), членистые ножки были длинные, множественные. Я испугался и заорал: «Паук!». Не знаю, сам он исчез или его прибил отец. Все продолжалось мгновение. Прошло семьдесят лет, но я помню – это было.

Не последовало ни каких разговоров, объяснений, утешений. Ныне мне это удивительно. Ночной сон и последующие ужасные события дня начала войны стерло из памяти это происшествие на долгие годы. Где-то после шестидесяти лет это внезапно пришло на память. Картинка была такой же четкой и контрастной, как в тот давний вечер.

Примерно в это же время начался свойственный возрасту процесс наплыва воспоминаний и их критической оценки. Этакое интеллигентское самокопание. Положительный опыт реальной оценки былых событий, более полного и точного их понимания у меня уже имелся. «На старости я сызнова живу. Минувшее проходит предо мною» (А.С.Пушкин).

Как бы теперь объяснить для себя это явление. Мистический настрой отпадает. Кругом кривлялся и фанатично воевал атеизм. Верить в Бога и чудеса в детской среде считалось позорным. В ближайшем семейном окружении, кроме прабабушки и бабушки, верующих не было. Правда и разговоры ни за, ни против по этой теме не велись. Тема была закрыта, как оказалось временно, до прихода немцев. Можно допустить, что образ страшного паука был снят моим подсознанием с картинки многотомной энциклопедии Брема «Жизнь животных», может быть, из фильма «Руслан и Людмила», где паук – хранитель меча, оплетает Руслана веревками паутины, может быть, генетическое безотчетное неприятие, и до сих пор, разного рода гадов: змей, лягушек, тарантулов и скорпионов, создало фантомный образ. Но почему он объявился именно в такое время? Если на самом деле это было, то, что это? Знамение? Предостережение? Или обычное материальное совпадение. Так и остается неведомым.

Но это было!!!

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мемуары старого мальчика (Севастополь 1941 – 1945) (Георгий Задорожников, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я