Территория чувств
Елена Ронина, 2014

Каждый из нас невидимыми нитями связан с местом, где родился и прожил многие годы. Обрывая эти нити, можно поменять судьбу, но можно ненароком сломать собственную жизнь. В романе Елены Рониной три сюжетных линии, три главных героя. Алексей эмигрирует в Германию; Александр меняет жизнь провинциального городка на суматошную, московскую; Зоя, на старости лет, продает свой дом и переезжает жить к детям. Автор показывает их судьбы на протяжении долгих лет. Отношения отцов и детей, мужчины и женщины, бизнес в России и в Германии, эмиграция как она есть со всеми сложностями и трудностями – основные темы этой книги.

Оглавление

  • Часть 1. Алексей

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Территория чувств предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Е. Ронина, 2014

© Т. Миллер, 2014

© Д. Мерсер, 2014

© Издательство «Водолей», 2014

Часть 1

Алексей

1

Алексей не любил аэропорты и вот это предпосадочное время, когда не знаешь, куда себя деть, чем занять. В аэропорту ты чувствуешь себя полностью зависимым. От работы персонала аэропорта, от надёжности самолетов, от погоды, в конце концов. Здесь все равны, как в бане. Алексей усмехнулся своим мыслям. Когда он был последний раз в бане? То есть в настоящей, советской, той, которая осталась далеко-далеко, в его советском детстве. Да, сколько воды утекло, и вот он уже восемнадцать лет в Германии, немцем за это время не стал, но приспособиться сумел. Вот и в аэропорт приехал, как положено, за два часа. Немцы приучили его к пунктуальности? Да нет, он всегда был организованным, и это ему помогало в жизни. Есть люди очень талантливые, есть просто способные, а есть те, которые умеют организовать свою жизнь, время. Алексей скорее относился к тем, которые умеют организовать время. Он всегда и всё умел четко рассчитать, чувство времени жило у него внутри: он никогда никуда не опаздывал, никогда не обещал лишнего, чего не мог сделать, а это тоже чувство времени. Обещал только то, что может точно успеть.

Он немного ослабил галстук. В Германии, несмотря на конец сентября, было жарко, но он принял решение ехать в костюме. В Москве уже прохладно, дожди, так что пиджак кстати, да и всё же едет на месяц, и он знал: сестра организовала культурную программу, в том числе с посещением Большого театра. Он перекинул плащ с одной руки на другую. Да, надо было, конечно, убрать плащ в чемодан, но всё было упаковано настолько плотно, что плащ просто не вошёл. Конечно, Зоя говорила, что им ничего не надо. Но не поедешь же с пустыми руками. Поэтому, кроме купленных подарков, он вез две палки сырокопчёной колбасы, кофе, хороший шоколад, мясные консервы. При покупке продуктов он всё силился вспомнить, что так понравилось Зое, когда она была в гостях у него в Дуйсбурге пять лет назад. Намазывая бутерброд «Нутеллой», она всё вспоминала своих внуков:

— Ты не представляешь себе, как эти засранцы любят сладкое. Я от плиты не отхожу: то пирог с вишней, то с курагой, а так бы намазала им хлеб этой пастой — и свободны.

— Зайка, обещай мне, когда я приеду к тебе в гости, ты мне будешь печь свои пироги круглые сутки.

— Господи, да ты только приезжай, всё, что закажешь, буду делать.

И вот он наконец-то собрался, одиннадцать лет не был дома, что его ждет, как его встретит бывшая Родина. А главное, как его Зайка, наверное, постарела. Он ужасно боялся увидеть сестру старой и немощной — ту которая практически заменила ему мать, которая его воспитала и вела по жизни. Он уехал из родного дома, когда ему было 23 года, они живут врозь 36 лет, а всё равно есть ощущение сильной взаимной связи. Вот так, вернуться на Родину в 58 лет, просто в гости. Алексей вздохнул и опять подумал, на кой ляд сдалась ему эта поездка. Разговаривал бы, как и раньше, со своей Зайкой по телефону. К чему он сейчас приедет? И главное, чем он им всем может помочь. Они слишком далеки от него, он не в состоянии решить их проблемы.

2

Аэропорт Дюссельдорфа — не самый плохой вариант, всё компактно, не нужно бегать с этажа на этаж, очереди идут достаточно быстро, доброжелательный персонал, после ремонта появилось много магазинчиков. И главное, от его родного теперь города Дуйсбурга ехать всего полчаса. Частенько Алексею приходилось улетать из Франкфурта и возвращаться туда, вот уж невесёлое путешествие. Алексей в принципе не любил никаких монстров, будь то аэропорты или даже города. Вот и для своего местожительства он выбрал Дуйсбург, хотя вполне мог жить в Дюссельдорфе. Компания, в которой он работал вот уже десять лет, находилась как раз между этими двумя городами, и дочери склоняли его к переезду. Но здесь он был непреклонен: хватит ему чужого языка и чужой культуры на работе. В родном теперь Дуйсбурге у него сейчас есть небольшой, но уютный дом с прекрасной солнечной террасой и даже маленьким клочком земли, где он ухаживает за своим любимым олеандром. Это его личная территория, он не любит гостей, никого не приводит в дом, и это тоже не вновь приобретённая привычка, просто он научился быть один, и ему вполне комфортно. Одиноко иногда, да, но он научился быть и одиноким тоже.

Алексей ещё раз прошёлся по дьюти фри. В здании аэропорта работали кондиционеры, и ему в костюме из тонкой шерсти было даже прохладно. Может быть, купить ещё вина? И виски для Саши? Вроде сейчас в России это модно — пить виски. В Германии пьют пиво. Алексей вообще пил мало: возраст, проблемы с поджелудочной посадили его на определённую диету. Сначала он переживал, как же без пива, потом привык и даже был благодарен своей болезни: почти пропал живот, он значительно постройнел и объективно выглядел моложе своих лет. Нужно ещё отдать должное генетике: несмотря на свои почти шестьдесят, Алексей был обладателем густых и жёстких волос. Правда, с проседью, но сейчас и молодые рано седеют. Как каждому человеку, ему было небезразлично, как он выглядит, а переехав в Германию и, в общем, решив проблемы семьи, он начал думать о здоровье. Много гулял, по выходным катался на велосипеде, пять лет назад бросил курить. Вот и результат. Как говорится, на лице.

И всё же нужно купить бутылку «Рислинга» и, может, «Айсвайна». Да, конечно, для его Зайки, она любит всё сладкое. Ну и хороший коньяк для Саши. Уж коньяк-то все пьют. «Курвуазье»? Алексей покрутил в руках бутылку. Недёшево. Но, в конце концов, когда он поедет в следующий раз. А та ситуация, в которой сейчас оказался его племянник, и впрямь несладкая. Пить начинать не стоит, всё равно не поможет, но пятьдесят граммов отличного коньяка не помешают.

Алексей сам не сознавался себе в том, что нервничает. Он всегда нервничал, когда ехал на свою бывшую Родину. Не хотел туда ехать. Даже не поехал на похороны мужа сестры. Хотя прекрасно знал, что та его ждет, что он для неё единственная надежда и опора. Сын. Конечно, Санька при ней, но Алексей тоже потерял жену и знал, какая это страшная потеря. Остаёшься один. И Алексею никто и никогда не смог заменить Нину. А ведь прошло уже почти 18 лет. Что же говорить о Зое? Алексей потерял жену, когда ему было сорок. Собственно, молодой еще мужчина, теперь, с высоты своего сегодняшнего возраста, он понимал — только жизнь начиналась. У многих так, во всяком случае. Но тогда ему казалось, что жизнь закончилась. Он даже злился на Нину: как она могла оставить его? Как она не понимала, в какой дикой ситуации он оказался, что ему делать, какой груз на него свалился!

Зоя осталась одна в шестьдесят четыре года. Трагедия. Она привыкла жить за спиной Василия. Всегда королева при своём верном рыцаре. Да. Настоящая трагедия. Но Алексей не приехал, не поддержал. Почему? Всё просто: испугался. Испугался, что увидит постаревшую Зою, что придётся решать какие-то вопросы. Он не хотел больше проблем, он много чего сделал в своей жизни. И он устал. И от ответственности, и, главное, от страха за своих близких. И он не мог больше переживать похороны. В его жизни их уже было достаточно. У Зои взрослый сын, его жена — есть, кому позаботиться.

3

За эти 18 лет он приезжал на бывшую Родину всего два раза. И оба по делу. Сначала нужно было уладить отношения с родственниками бывшего компаньона. Ничего из этого не вышло. Даже вспоминать не хочется эту безобразную поездку.

— С чего Вы взяли, что Вам что-то причитается? Да там не осталось ничего, Вы всё растратили.

— Позвольте, как мы могли всё растратить, мы как раз начинали новую тему, и я знаю, сколько денег было на счете фирмы.

— Не было никаких денег. Точка. Вы всё равно ничего не докажете.

Переговоры он вёл с двоюродным братом бывшего компаньона, невесть откуда взявшимся, во всяком случае, Алексей, занимаясь их общим бизнесом, никогда о нём не слышал, а Андрей даже не упоминал такого имени. Но по документам — да, всё сходилось, родственник, и бумаги у него были все в порядке, а у Алексея выходило, что доказательств никаких.

— Слышь, ты, жируешь в своей Германии, удалось свалить, и радуйся, нечего у людей последний кусок из горла вытаскивать.

Судя по дородной внешности и золотому кольцу на мизинце, родственник тоже с голоду не пух. Алексей понял: спорить бесполезно, да и слаб он был ещё после трагедии с Ниной, после переезда в Германию. Он ещё сам находился между небом и землей. Он не знал, зачем приехал, на что надеялся. Вернуться обратно он уже не мог, но уже очень хорошо понял, что за границей тоже никому не нужен: ни он, ни его семья. Забрать хотя бы, что ему здесь причиталось, то, что было его. Деньги ещё никому не навредили и помогли бы ему встать на ноги быстрее. Уезжали впопыхах, в каком-то угаре, плохо соображая, просто бежали от того ужаса, который произошёл. И вот собрался с силами, приехал, и что? — Лучше бы не приезжал. Хотя в какой-то миг подумал: «Там, где я сейчас, у меня тоже ничего нет, но никто меня и не обманет. Вот так, по-хамски, наотмашь».

Эмиграция — это сложное состояние, не описать, не передать. И сам перед собой постоянно оправдываешься и кривишь душой в разговорах с другими.

— Да, живём! — это обязательно бодрым голосом. — Ни в чём не нуждаемся! Вот отдыхать ездили в Турцию. А на выходные на автобусе в Амстердам. Да почти даром! Да!

Зачем он всё это рассказывает? Главное, кому? Гоше Кравченко, который уже давно не в Турции, а на Лазурном берегу отдыхает. Или поездка эта в Амстердам. Чёрт его дёрнул туда поехать. Всю дорогу пришлось под зад толкать впереди себя древнюю бабульку И чего той дома не сидится? Передвигается с трудом, почти ничего не слышит.

Это уже было во время его второй поездки, уже пытался завязать новые связи. В голове всё улеглось, систематизировалось, пытался построить в Германии собственный бизнес, надоело быть на побегушках, это с его-то образованием, с его, по мнению других, хорошими мозгами. А почему не заняться поставками в Германию? Вроде возникала на горизонте тема с икрой. Он всё разузнал про таможню, про грузоперевозки, нужно было только найти надежных людей там, на бывшей Родине. И опять мимо, и опять всё не то. Осадок остался надолго. А тянуло-то туда постоянно.

4

До аэропорта ехал на такси, вот тоже черт знает что. Дочерей просить не захотел. Почему? Ведь нельзя сказать, что совсем они стали друг другу чужими людьми. Или возраст у Алексея подошёл, всё его раздражало. Или не мог он им простить Милу, то, что не поддержали его, не позволили отцу найти то, новое счастье. А ведь совсем уже было собрался.

Такси не стал вызывать по телефону; Алексей жил совсем рядом с Плазой, а там такси стоят всегда. Погода прекрасная, это днём станет жарко, и он бы изжарился в своем костюме, а ранним утром ещё свежо, со стороны Рейна дует свежий ветерок, и даже не раздражает грохот трамвая, который через каждые десять минут проносится мимо отеля.

Таксист мгновенно выбежал из машины, увидев импозантного седоватого мужчину в тёмно-сером костюме, катящего чемодан на колесиках. Таксист тут же выхватил чемодан, аккуратно положил его в багажник, удивив Алексея лёгкостью движений, — чемоданчик-то весил прилично, учитывая все банки и подарки. Алексей подал водителю и свой плащ и прошёл к переднему сидению такси.

— Zum Fluglaffen.

— Gut.[1]

Сначала молчали, Алексей смотрел в окно, город стал уже практически родным. Очень зелёный, опять же две реки — Рейн и Рур, а Алексей вырос на речке, ему без воды никак. И хоть и портовый город, но нет той суеты, что царит в прилегающем Дюссельдорфе. И набережная красивее, и даже не спорьте!

— Так и у нас Рейн, и до Дюссельдорфа 20 минут на трамвае. Зато нет этих толп туристов, всё гораздо тише, спокойнее. Магазины всё те же, а зелени сколько! Один Парк воспоминаний чего стоит.

Так Алексей останавливал знакомых, постоянно интересующихся, почему всё же не Дюссельдорф. А сам он привык здесь. Слово «любил» — не подходило. Ему казалось, что он уже давно ничего и никого не любил. Просто ко всему привык. Разве что Зою. Вот её любил, остро скучал, ждал телефонных разговоров, только и она раздражала. Вот ведь кошмар. Климакс это, что ли. Он усмехнулся. Наверное, немного громче, чем нужно было. И сразу отреагировал таксист:

— Домой возвращаетесь, в командировке были?

Да, и никакие 18 лет не могли в нем скрыть советские корни. Вот ведь удивительное дело!

— Вроде того, — неопределённо произнес Алексей. Он сейчас ехал на Родину и практически готов был зачеркнуть эти прожитые в Германии 18 лет.

— Откуда?

— Из Иркутска.

Боже, о чём он говорит, зачем, но почему-то эта фраза сама вырвалась, ему так захотелось, чтобы он действительно был из Иркутска. И всё бы было хорошо. И чтобы была жива Нина и чтобы ждала его сейчас в их небольшом и очень уютном домике на берегу Байкала, а в Германии он бы просто был в командировке. И вот как будто он возвращается домой. Комок подступил к горлу. Зачем это всё? К чему он ввязался в этот никому не нужный разговор. Он и в обычной жизни последнее время неразговорчив, не хватало ещё с таксистом тут в откровенные разговоры вступать.

— А я из Алма-Аты. Не были?

— Нет.

— Поверите, каждую ночь снится. Каждую ночь…

— Давно здесь? — Алексей всё-таки начал расспрашивать.

— Восемь лет. В Дуйсбург переехал полгода назад, до этого в Берлине жил. Да, сложилось так.

Мужчина вёл машину уверенно, всё время следил за дорогой. Алексей очень не любил, когда водитель, разговаривая с пассажиром, всё время на того оглядывается, ловит выражение лица. На дорогу нужно смотреть, эмоции сам додумывай. Этот парень совсем другой. Обстоятельный, хотя и заметно — за рулём уже давно.

— Всё время за баранкой? — Ну, какое ему, Алексею, дело, не хотел же разговаривать. Ан нет, русская речь, и уже оторваться невозможно…

— Так семью кормить нужно было.

— А по профессии кто?

— Военный я. Кадровый военный.

Алексей слегка повернул голову в сторону мужчины. На вид лет 45–48, значит, уехал, как и он, лет в сорок. И до сих пор за рулем. Странно, военный опять же. Эх, сколько перевидал за свою жизнь Алексей чужих переломанных судеб. Кому-то не повезло, кто-то не смог вписаться. Это те, кто не захотел меняться, не захотел учить немецкий язык, жить по другим правилам. Да-да, как это ни обидно звучит! Но всё по русской пословице: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят»! А многие полезли, и хамили местному населению, и раздражали тем, что не убирали за собой, что одевались кое-как, не соблюдали тишину и порядок. Да мало ли! Немецкие граждане жили по-другому! Веками. А тут, понимаешь, понаехали… Жалко бывших соотечественников Алексею не было. Эмигрантский круг ведь очень тесен. И все друг про друга всё знали. И завидовали, ох как завидовали, если вдруг у кого что складывалось. А ещё радовались неудачам. И скрывали свои связи, скрывали нещадно. Чтобы кто не воспользовался, чтобы кто удачу не перебил, дорогу не перешёл. Господи, вороньё, одним словом. А водитель почему-то очень нравился Алексею. Красивое открытое лицо, немного восточное, белозубая улыбка, опрятная фланелевая рубашка в крупную клетку, аккуратная стрижка и очень грамотная русская речь. Как же раздражало Алексея это вечное смешение русской и немецкой речи. Ну, уж говори либо так, либо эдак.

— Удивляетесь, что за баранкой? — мужчина усмехнулся. — А мне всё равно. Работаю себе и работаю, домой только спать.

— Что ж, никаких интересов?

— Ни-ка-ких, — раздельно произнес моложавый мужчина, — и меня это абсолютно устраивает. — Он всё же посмотрел на Алексея грустными глазами и усмехнулся: — Вот так вот. Моя жизнь — это работа.

— А семья?

— А семья у меня закончилась. Была и закончилась. У Алексея тут же помутилось в глазах, неужели… но парень спокойно продолжал:

— А мою жену перестал устраивать муж-шофер. Она теперь руководитель клиники. Вон, дом купила в Целлендорфе. Это район такой в Берлине, для богатых. Да Вы не знаете.

Отчего же, Алексей прекрасно знал. Он часто по работе бывал в Берлине, и у его немецкого коллеги как раз-таки дом был в том самом Целлендорфе. Как-то Алексей заезжал к нему по делу. Вообще-то так не принято. И в гости домой немцы не приглашают, а уж с русскими и подавно особой дружбы не водят. Разве что по-соседски. Но здесь и не соседи, и друзья не особые. Но всё же Алексею путем титанических усилий удалось встать на одну планку с немцами. Он работал старшим одного небольшого немецкого производства. Вообще-то должность тянула на главного инженера. Но вот тут как раз сказывалось отношение к эмигрантам. А что, удобно, высокую зарплату платить не нужно, а выполнять такой сотрудник станет всё и даже больше. Никогда бы он не получил более высокой должности, тут только свои кадры. Опыт и образование Алексея ценили, он пользовался заслуженным уважением. Он это знал, хотя и говорил по-немецки косноязычно, и не всегда попадал своими манерами в унисон с немецкими. Да и использовали его, он это знал. Всё знал. И должность главного инженера не предлагали и не предложат никогда, и зарплаты у него такой не будет, и это понятно, хотя ответственность и обязанности на его должности были соизмеримы с инженерскими.

Алексей научился смиряться и быть довольным, и не завидовать. Но, видимо, его нынешний статус всё же соответствовал немецким представлениям о статусе высоком, и его можно было позвать домой. Естественно, не на бокал пива, а посмотреть мебель, которую берлинский коллега собирался продавать. До Целендорфа Алексей доехал на рейсовом автобусе. Вышел у вокзала, и сразу его захватил вид спокойной и величественной Германии. Небольшие, но очень красивые дома, не новомодные коттеджи, построенные из фанеры, а каменные старинные особняки, увитые плющом и диким виноградом, пение птиц, совсем другой воздух, не то что в центре Берлина. «Да, — подумалось тогда Алексею, — вот такого у него не будет никогда, хоть убейся». Немцы не допустят, да и правильно. Должен же где-то оставаться их мир, где они действительно дома и только среди своих. Господин Гросс занимал не целый дом, всего лишь этаж, но всё равно это уже был совершенно другой уровень жизни. Подъезд, расписанный под Альфонса Муху, мраморные колонны — всё это сразу ставило любого пришедшего на подобающее место, чтобы не сомневался: кто хозяин и кто ты. Подобных подъездов много в старинных особняках Берлина в районах Фазаненштрассе, Софиенплац. Входишь в такой дом и, вместо того чтобы подняться по лестнице на нужный тебе этаж, застываешь от восторга и начинаешь рассматривать витиеватую лепнину, мраморные скамьи, великолепную роспись. И немцы всё это тщательно берегут, реставрируют, не жалеют на это ни сил, ни средств.

Да, поэтому слова водителя о месте, где жена купила квартиру, говорили о многом. Вот русский бы сейчас не понял, а он, Алексей, сразу понял всё. Но он не стал рассказывать про своё понимание.

— То есть диплом подтвердила? — И здесь Алексей был в курсе. Сколько врачей, приехавших на ПМЖ в Германию, в лучшем случае становились медсестрами, не хватало трудолюбия, усердия, воли довести дело до конца, сдать наконец-то злополучные экзамены.

— Именно. Я работал день и ночь, крутил баранку, а она училась. Она у меня, знаете, целеустремленная очень, — на слове «она» мужчина слегка поперхнулся. Значит, боль еще не ушла. — Да Вы не обращайте внимания, да, неприятно, конечно. Ясно, что без моей поддержки ничего бы не было. Но и она очень много трудилась, язык зубрила, сейчас говорит с акцентом, конечно, но практически идеально. Сдала экзамен, она действительно талантливый хирург, взяли её в институт, где челюстно-лицевая хирургия была, оттуда уже профессор приглашённый, светило с мировым именем, её в частную клинику к себе забрал. И там тоже работала день и ночь, заместителем его стала. Ну, и профессор клинику ей завещал. Вот так-то, одинокий он был, бездетный. Ну, и после его смерти она всему голова и стала. Дом вот купила этот злосчастный. И то у неё прием, то выход. В общем, не вписался я в это её новое общество.

— А дети? — Алексей уже всё понял про мужика, про то, что любил жену, гордился ею, задвинул все свои амбиции подальше, дал ей возможность подняться, и вот что в итоге.

— Дочка, с мамой живёт. Да там тоже всё не в ту сторону идет. Деньги появились большие, ничего не ценится, ей всё дается легко. Учиться не хочет.

— Общаетесь?

— Общаемся, да только она тоже под мамино влияние попала. Что может дать папа-шофер? А может, они и правы.

— Ну, а новая любовь? — они уже подъехали к аэропорту, и Алексею жаль было оставлять эту историю вот с таким грустным концом. Ну, пусть что-то сложится у этого человека, видно же — достоин!

— К кому, к немкам, что ли? — водитель положил руки на руль. — Так у них тоже в голове — деньги и секс. Нет. Я вот работаю, читаю много, у меня всегда в машине книжка.

— На немецком? — не праздный вопрос, раньше Алексей старался читать лишь на немецком языке, а в последнее время плюнул и стал читать только по-русски. Для него тоже лучшим подарком стала книга, он был в курсе всего того, что издаётся сегодня в России. И опять с удовольствием вернулся к своему любимому Джеку Лондону, по-новому переживал истории героев, сравнивал со своей жизнью, ведь и у него была борьба за выживание, и он испытывал лишения, переживал предательства, но поднимался и шел вперёд.

— Нет, решил, что не хочу больше напрягаться. По-русски читаю. Так что целый день — работа, перед сном — пятьдесят страниц книги, чтобы покрепче заснуть и во сне увидеть любимый город, где был так счастлив.

Надо же, и здесь совпали. Алексей вышел из машины, водитель достал из багажника чемодан и плащ. Алексей протянул руку для прощания. Ему очень хотелось, чтобы у мужчины всё сложилось.

— Удачи. От души, — произнес он просто, взял чемодан и пошёл к открывающимся дверям здания аэропорта.

Сколько таких историй повидал Алексей на своем эмигрантском пути. Когда рушились, казалось, счастливейшие пары! А как бы сложилось у него, если бы они приехали сюда с Ниной? Ведь она тоже бредила своей профессией, была театральным художником по костюмам и, несмотря на то что муж хорошо зарабатывал, дома и дня не сидела. Она не представляла жизни без своей работы. Нина тоже не смогла бы смириться с работой сиделки.

5

Тебя встретит Игорёк.

— Зоя, прекрати. Не смей отвлекать занятых людей…

Зоя не дала договорить:

— Где ты видишь занятых людей?! Занят Шура, всё так же горбатится на всю семью. Алешка, приедешь, сам всё увидишь. А этот хоть с дивана поднимется.

Алексея неприятно резануло «этот». Последнее время Зоя о внуках говорила исключительно «эти». «Эта опять поехала кататься на роликах», — так говорилось о Вике, дочке племянника Саши, причём, как понимал Алексей, «эта» Вика не была ни тунеядкой, ни паразиткой, а именно такими характеристиками награждался Игорек. Вика только закончила институт, и её сразу пригласили работать в крупную компанию. Девушка всего добивалась, похоже, сама, никто за неё не просил, за отметки не платил. Она вообще очень напоминала, по описаниям, его старшую, Татьяну. Такая же целеустремленная, словно цельнометаллическая. Правда, Татьяна старше на десять лет, неизвестно, что с Викой станет через эти годы и как изменится её характер. Но в любом случае, она ровесница его младшей — Альки. И каждый раз, слушая Зоины рассказы, он испытывал легкий укол зависти. Эта московская «паразитка» уже и институт закончила, и на работу устроилась. А его Алька сначала играла в индейцев, потом какое-то время плотно дружила с готами, а сейчас просто стала официанткой в кафе и утверждает, что её всё в этой жизни устраивает. Самое страшное, что окружение Алексея не понимало его переживаний. «Ну, если она может с этим жить? Главное, чтобы она была счастлива!» Да разве может быть счастлива официантка, вечно протирающая столы и приносящая пиво подвыпившим немцам?! Алексей не понимал этого и опять маялся сомнениями, а правильную ли жизнь он выбрал своим дочерям, а что бы с ними стало, если бы они не уехали? Ведь Алька пошла в Нину, она с детства прекрасно рисовала и какие уникальные костюмы мастерила своим индейцам! Сколько выдумки, сколько фантазии! Потом в её жизни победил чёрный цвет, индейцы были заброшены и свалены в келлер; ну, а потом просто пришли лень и убеждённость, что надрываться не стоит, человеку для жизни нужно очень мало: пара брюк и рубашек, чипсы и банка пива, ещё пачка сигарет. Ну и компания таких же инфантильных приятелей.

Вика, по рассказам Зои, вызывала в Алексее нескончаемое уважение. Труженица, всего добилась сама, идёт к поставленной цели. Все её недостатки сводились к тому, что уж больно она походила на свою мать.

Претензии же к Игорю в семье были обоснованными. Парень нигде не учился, не работал. В свои девятнадцать лет умудрился бросить учёбу в двух институтах.

— Алеша, это сущий дьявол, — рыдала в очередной раз в телефонную трубку Зоя.

— Не передёргивай. Он же не делает ничего плохого.

— Так он и хорошего не делает. Саню когда-нибудь хватит удар от этих детей. Мужику полтинник, и так вся жизнь расползлась. Алеша, приезжай, прошу тебя, я тоже не выдерживаю.

Это «не выдерживаю» длилось достаточно долго, Алексей расстраивался, но что тут сделаешь, что он может из своей Германии, но вот с полгода назад сестра вдруг безо всяких истерик и совершенно спокойно произнесла:

— Меня выживают из дома. Наверное, поеду обратно к подруге в Ахтубинск, помнишь, к Любе, Соломон умер, как-нибудь старость вместе коротать станем, я за ней и поухаживаю, своих детей ей Бог не дал. Оно, может, и к лучшему, Господи, прости, хорошо, что Вася не дожил, от этого кошмара бы умер. Тут бумаги его недавно разбирала, стихотворение его нашла, я его раньше не видела, вот, послушай.

Алексей терпеливо ждал, слушая, как сестра надевает очки, шелестит бумагами. Он узнал, что Василий пишет стихи, когда они приезжали к нему в Дуйсбург пять лет назад. Раньше Алексею и в голову бы не пришло. Воспринимал зятя как хорошего мастерового мужика, порядочного человека; знал, что тот боготворит Зою, всегда был ему за это благодарен. А тут Василий раскрылся совсем с другой стороны, читал ему в основном о природе.

— Вот, слушай, — Зоя прокашлялась.

Давайте радоваться жизни,

Какой она бы ни была,

В дороговизне ль, в дешевизне

Всегда нас упрекнёт молва.

Давайте сердцем править кисти

Пред тем, как рисовать узор.

И от друзей не прятать мысли,

Не разжигать беды костер.

Давайте жизнью восхищаться,

Сложна ль она или проста,

Давайте искренне стараться

Быть верным жизни до конца.

— И вот получается, я его подвожу, — совершенно спокойно продолжила Зоя, — не исполняю его заветов. Нет, Лёшенька, так дело не пойдет.

Этого уже Алексей вынести не мог, он принял, наконец, решение лететь в Москву. Слишком много в его жизни было плохого, слишком часто он принимал удары судьбы. Из любого виража нужно выходить по спирали, он уже это понял. Стремительные взлеты ни к чему хорошему не приводят, только падаешь с новых высот ещё быстрее. И ударяешься больнее. Причём если в молодости это просто удары и синяки, то чем дальше по жизни, тем легче эти удары могут перерасти в переломы, требующие не просто времени на восстановление, но и сложных хирургических вмешательств.

Да, к своим практически шестидесяти годам Алексей стал философом, мог бы книги писать по психологии. Мог бы лекции читать, только кому это нужно. Да и не его это всё. Вот даже правильный совет паникерше-сестре и то выдать не может.

— Зоя, не сгущай краски. Зоя, поводов для депрессий никаких.

И дальше опять верещание сестры в трубке. И обязательно со слезами в конце разговора: «Вот если бы был жив Васенька».

Алексей не мог этого слышать, он тут же закруглял разговор, ссылаясь на занятость, практически швырял трубку. Потом долго ходил вокруг рабочего стола, смотрел на прикреплённый чертёж, ничего в нём не понимая, тёр рубашку в том месте, где, по идее, находилось сердце, всё размышляя о своей сестре: «Курица. И мозги куриные. Всё же так просто. Ну почему она ничего не видит? Всё же элементарно».

После очередного сложного разговора и потока слёз он решил ехать.

— Я приеду, — сухо сказал он в трубку.

Зоя перестала плакать в тот же момент.

— В эти выходные?

— Господи, Зоя! Ну, о чем ты?! — в голове опять пронеслось: «Курица, можно подумать, он приезжает в Москву два раза в месяц. Он ни разу не был у неё в новом доме, вернее, в доме её сына Саши, они не виделись чёрт знает сколько лет. И потом, он просто сказал — "я приеду". И это ещё ничего не значит. Это значит только то, что он решил об этом подумать. А теперь мысль должна созреть. Это же надо,"в выходные". Бред какой».

— Не торопи меня, я позвоню на неделе.

6

Алексей всё пытался разобраться в том, что произошло в семье сестры. Прошло пять лет с тех пор, как Зоя приезжала к нему с мужем. И всё последующее время Алексей жил приездом сестры. Вспоминал, что, почему, больше себя ругал, почему то не показал, это не купил, здесь одёрнул. А вдруг они чувствовали себя здесь не no-домашнему а вдруг им было у него плохо? В голову бы не пришло, что Василий был уже болен. Наоборот, Зоя всё хваталась за бок и бесконечно говорила про болезни. Вася, как всегда с юмором, похохатывая, осматривал его житьё-бытьё:

— Буржуй, стало быть! Буржуй, Лешка. Да, слушай, у нас и Санька тоже теперь буржуй. Слыхал, как живем? Это тебе не наши ахтубинские восемь соток. Променял я, Леха, свою жизнь на буржуйскую. Да-а!

— Да ладно тебе, — останавливала мужа Зоя. — Плохо, что ли, живёшь?

— Живу в людях!

— В каких ещё людях, у собственного сына! У единственного, и потом в доме, купленном на деньги, которые сам ему и дал.

— Вот, Лёшка, учись у меня, и мой тебе завет: никогда своего дома не отдавай ни сыну, ни зятю, ни любимому, ни разлюбимому!

— Хватит тебе жаловаться! — Зоя нервничала. Вот странное же дело, как сама жаловаться начинала, так её не остановишь, как начинал говорить Василий, тут же заступалась за сына, одёргивала мужа, обижалась, как маленькая.

— Так я не жалуюсь, — Василий и, правда, говорил вроде как смехом, для всеобщего веселья. Но какую-то грусть щемящую Алексей слышал в его словах.

— Ты понимаешь, он нас привёз и говорит: «Живите, всё тут ваше». А скажи, как может быть это нашим, если построено всё не по уму, всё неправильно. Ну, ты понимаешь, всё! Разве это может быть нашим?! Смех, да и только. Я уж не говорю про вентиляцию, руки пооборвать тому строителю. «Ваше…» Было б наше, возьми да посоветуйся: «Папа, скажи, где кладовку делать, куда должны окна выходить, по сколько метров какая комната должна быть». А то: «Мама-папа, всё тут ваше, и вот вам комната, на третьем этаже, самая большая». А как нам туда переться? Ты же знаешь, что у меня ноги? А? Ну что тут поделаешь? Привёз меняна недельку посмотреть, ну, я на месяц остался, попытался что-то исправить, что в моих силах. Но ведь окна не расширишь, лестницу переделывать не станешь! Вот у тебя девки, может, они вникать-то лучше будут? А?

— Девки, Вась, уже не у меня, они принадлежат немецкой системе.

— Ой, слушай, а Алька-то всё улыбается. Неужели по-нашему не выучилась? Это ж позор какой?

— Вася, Вася, — вступилась Зоя, — я вижу, она всё понимает. Буквально всё. Вот вчера говорю: «Отядрит твою», — так она расхохоталась.

— А ты нашла, что говорить!

— Так как же промолчать, Вась, я ж попыталась тарелки в раковине сполоснуть, ну скажи, что из-за одной тарелки машину вашу запускать. Я машину у Саньки запускаю, когда все вместе ужинать садимся, а если сама чаю попила, так уж и сполосну. А Лешка прям как коршун: «Не мой, не смей, зачем!»

— Эх, Зоя, не видишь: экономия у них, воду берегут. Здесь воду берегут, там мусор собирают. Молодцы, что говорить, правильно живёте.

Алексей очень хорошо помнил этот разговор. Целый день родственники провели на речной прогулке вокруг самой большой гавани Европы Дуйспорт, столько эмоций и впечатлений, что спать не хотелось. Вся компания собралась на лужайке перед домом. Алексей расстелил небольшую льняную скатерть, достал складные стулья, и все трое пили пиво, закусывая хрустящими палочками.

— Привык, Леха? — Василий сделал два больших глотка. Алексей от души порадовался, немцы так смачно пить не умеют. Для них что, пиво и пиво, вон каждый день можно выпить. А здесь — праздник!

— Приспособился, Вась.

— Вот и я о том. Вот жили мы с Зоей, был у нас домик, небольшой, сад был. Ну, ты помнишь, виноград у меня рос, абрикосы. Ты помнишь мои абрикосы? А виноград помнишь?

Леша кивал, он был бесконечно рад своим гостям. Почему они так долго не приезжали, или он их не приглашал? Да нет, конечно, приглашал, только собраться ведь — это целое дело, не говоря уже про приглашения и получение виз. И потом, вот именно, был этот дом, и сад, и виноград, и нельзя было тот дом бросить. То за урожаем ухаживали, то его собирали, потом стерегли дом, чтобы не обокрали. И вот переехали к сыну в Москву, чужое стеречь неохота, сразу и выбрались к Алексею в гости.

Друзья любовались на яркие звёзды в немецком небе, удивлялись необыкновенной тишине — даже собаки не лают — и вспоминали, вспоминали.

— А вино, вино моё помнишь? Ни у кого такого вина не было! Продали дом слету. Очередь стояла, аукцион устроили!

— Вася, да ладно тебе! — Зоя пыталась перевести разговор на другую тему. — А смотрю, у вас никто огород не разводит, одна трава сплошная, Алеша, почему, а? Ленивые, я так думаю.

— Немцы? Ленивые?! — Вася аж подскочил на стуле. — Ну, ты, мать, даешь! Ты посмотри, какая везде чистота, стерильность прямо-таки. И все улыбаются, у всех прекрасное настроение. Даже в Ахтубинске не так. А сейчас как мы живем, я тебе, Лёшка, передать не могу. Посадил Саня нас с матерью за высокий забор, и сидим там, друг на друга целый день смотрим. Ни выйти, ни войти. Дурдом. Нет, ну я не выдержал, в первый же день пошёл стучать в соседские калитки. Так ты представляешь, чучмек какой-то выскочил, на поводке у него волкодав, и кричит: «Уйди, уйди!» Говорю: «Почему я должен уходить, я Ваш сосед, молодой человек, пришел с Вами познакомиться». А он сквозь лай этот звериный: «Уйди да уйди». У вас тоже тут так?

Алексей посмеивался и потягивал пиво.

— У нас чучмеков нет. Собак, конечно, тоже на тебя не выпустят, только в калитку никто звонить не будет, позвонят, если нужно, по телефону, чтобы договориться о встрече.

— Так где ж телефон взять? Вот если мы, к примеру, только приехали?

— Справочники телефонные есть, можно записку в почтовый ящик бросить, такое красивое приглашение, всё продумано, чтобы соседи жили дружно, не нарушая чужой покой.

— Ты хочешь сказать, что я нарушаю чужой покой? Вот и сестра твоя меня ругала: «куда прёсся, куда прёсся»? Жить я сюда приехал, и не могу я за забором сидеть, как собака какая. Ну, позавтракали, ну, в доме прибрали, ну, чай попили, телек посмотрели, обед приготовили. Дальше что? Жизнь, что ли? А Санька обижается: «Чего вам не хватает, что ты, пап, нервничаешь?» Не привыкли мы с матерью без дела. Вот ты меня понимаешь?

— Я понимаю, не кипятись ты, Вась.

— Это страшно, Лёшка, на старости лет остаться без своего угла.

Алексей понимал родственника, как никто. Он и в Россию не ездил, домой, потому что вроде немного привык к новой жизни, вроде приноровился. Совсем не его угол, чужой, холодный, неродной, дети чужими стали, но здесь он уже нашёл себе место. Может, не кресло, так, табуретка не по размеру, но это уже была его табуретка. Но всё-таки приехал он сюда в сорок, а не как Василий, в шестьдесят. И характер у Алексея другой, терпимее он. А Василий — он смолоду резкий, непримиримый, всю жизнь парторг, всех на собраниях разбирал, прорабатывал, и Зое от него доставалось, и сыну Сашке. И вот теперь нужно подстраиваться под чужую жизнь. Хочешь не хочешь. И обратной дороги нет.

— Вась, Алёша подумает, что и вправду Сашка нас в клетке держит. Всё у нас хорошо, скучновато, конечно, это правда. Но ведь сыну дом помогли купить? Помогли! Теперь они с Галей уставшие с работы приходят, а в доме у них полный порядок: и прибрано, и приготовлено. Ну чего ж детям не помочь!

— На старости лет к детям в прислуги, — Вася никак не мог представить картину их с Зоей жизни хоть в каком-то удобоваримом свете. Всё у него выходило не так, всё плохо. А может, пиво виновато. Ясно же, выпил немножко человек и давай себя жалеть, да на жизнь жаловаться, да виноватых искать.

— Да побойся Бога! Почему «в прислуги»?! Если я для нас с тобой готовлю, стираю, это что — «прислуги»?! Вот ведь мухомор старый.

— Ну, это да, это я лишку хватил, — Вася виновато посмотрел на жену. Но, сделав ещё один глоток и крякнув как следует, продолжил: — А вот ещё эта краля. Лёшка, вертит она хвостом, чует моё сердце. А наш олух ничего не соображает. Она с работы придёт, а глаз у неё прям горит. Я же вижу.

Зоя заёрзала на стуле.

— Ну что ты плетёшь, куда он там у неё горит? — она уже начала Леше подавать сигналы, мол, прячь ты это пиво! А Алексей не очень даже и вслушивался в брюзжание Василия, он наслаждался этим вечером, тем, что сидит с родными людьми, тем, что они так много говорят, да и жалуются! А это на немецкой стороне ой как не принято. Нельзя! Всё и у всех «о'к»! И про себя лишнее не моги сказать, и других своими проблемами не отягощай. А тут вон чего, аж жену сына обсуждать начали!

— Да на сторону он у неё горит, вот куда!

— Тьфу, — только и могла отреагировать Зоя.

В душе Алексея поднималась целая гамма чувств: от грусти и радости до раздражения. Он отдавал себе отчёт, что скучает. Столько всего намешалось за это время в его сердце. И хотелось ему поехать посмотреть, что там у них и как, и боялся теребить себе душу. И радовался он приезду сестры, и нервничал, что вот сейчас он бы просто молчал, и думал о предстоящем рабочем дне, о новых приборах, куда не подошли микросхемы. Василий с Зоей ураганом ворвались в его размеренную жизнь, заставили его посмотреть на всё по-другому. Вернулось щемящее чувство тоски и ностальгии, которое просто по капле и с таким трудом выдавливал из себя. Только где этот дом, по которому он как будто бы тоскует? В Ахтубинске, откуда сразу уехал после окончания института? Раньше там хотя бы жила Зоя, можно было приехать к ней. Но сегодня она москвичка. Город, который Алексею нравился, в который он всегда с удовольствием приезжал в командировки. Но это не его родной город. От сестры слышал, что нет улицы Горького, станции метро «Лермонтовская», даже гостиницы «Украина», в которой он каждый раз останавливался, приезжая в Москву в частые командировки. Алексей любил гулять по Кутузовскому проспекту, широкому, суматошному, с шумным движением машин, потом спускался в метро и ехал до «Проспекта Маркса», обязательно пил кофе в кафе «Космос» и дальше шёл неторопливо вверх по улице Горького, любуясь монументальными зданиями послевоенной постройки, отделанными красным гранитом. Вроде бы этот гранит доставили в Москву сами немцы, собирались из него отгрохать монумент в честь победы. Дойдя до памятника Пушкину, обязательно сворачивал налево, и дальше по бульвару, а потом к Патриаршим прудам. Есть ли та Москва, существует ли она, или всё осталось только в его памяти? Тогда к чему эти возвращения, разочарования? Странно, но вспоминается Ахтубинск, Москва, в которой был только гостем, и никогда Иркутск. А ведь там он встретил Нину, там родились обе их дочери, именно в этом городе он встал на ноги, раскрутил собственный бизнес, они купили дом и стали даже принадлежать к какому-то другому классу. Ну, так им всем казалось. Хорошая машина, няня у Алечки, женщина, которая приходила два раза в неделю убираться. Ведь такого обеспеченного существования у него больше не было никогда в жизни. Да уже и не будет. И потом, была в его жизни настоящая любовь, тихая гавань, семейное счастье. Вот в Иркутск, он знал, не поедет никогда. Хватило тех двух раз. Невозможно вернуться в город, который был самым большим счастьем и стал самой страшной трагедией.

7

После окончания института Алексея распределили в Иркутск. Зоя охала, а Алексей был рад. Его пригласили на знаменитый авиационный завод, нужны были молодые головастые инженеры, разрабатывать новые модели самолетов, дело начиналось новое, он загорелся идеей. Ну, чего киснуть там, где всё знаешь, где тебя знают. На дворе век физиков, полный свершений и открытий. Их матери к тому времени уже не было в живых, они жили всё в том же доме, но Василий привёл его в полный порядок. После регистрации с Зоей он переехал к ним и их небольшую избушку превратил за какой-то год в полноценный дом. Так что Сашку принесли уже практически в хоромы, назвали его, как и предполагалось, в честь погибшего на фронте отца. Не сказать, чтобы Лёшка мешал новой семье своим присутствием, даже наоборот: они поменялись ролями, теперь Лёша помогал растить Саньку, памятуя, как когда-то с ним самим возилась Зоя.

— Еду открывать новые земли.

— Тоже мне, Колумб. Эти земли уже давно до тебя открыли, — Зоя никак не могла смириться с тем, что брат уезжает. Он был как сын, как первый и самый любимый ребёнок, как связь с уже ушедшими из жизни родителями. Как он выдержит без её заботы? Нет, это неправильно, семья должна жить вместе!

— Ну и ладно, значит, буду открывать научные горизонты.

— Своих, что ли, инженеров не хватает?

А действительно, не хватало. После войны завод столкнулся с проблемой оттока кадров. Дело в том, что работники, эвакуированные во время войны, стали уезжать в свои родные места. Поэтому завод остро ощутил нехватку кадров. На заводе осталось сто одиннадцать инженеров и техников из почти тысячи необходимых. Начали готовить свои кадры, посадили за учебники рабочих. Наверное, учёбы такого размаха завод ещё не знал. Вечерний авиационный техникум был в те годы переполнен. И всё же специалисты требовались, вот и запрашивал завод талантливых студентов.

— Это дело — не просто в конторе сидеть, бумажки перекладывать — самолёты строить будешь. Иркутский авиационный завод — это сила! Во время войны, знаешь, какие самолёты выпускались?

— Вась, ну ты даёшь, пикирующий бомбардировщик Пе-2, фронтовики называли этот самолет «иркутяночка», Пе-3, самолеты типа штурмовика, дальний истребитель.

— То-то! — Василий от души радовался за шурина.

У них сложились хорошие отношения, да и с Сашкой брат жены помогал, а эту помощь Василий очень ценил, без неё вряд ли Зое удалось бы институт закончить. Но он был согласен с парнем, ему нужна свобода, самостоятельность, а что в Ахтубинске — перспективы небольшие. С жильём, да, проблем нет. У Лёшки в их старом купеческом доме была своя комнатка, совсем небольшая, восьмиметровка, но отдельная. Раньше дуло изо всех щелей, дверь не закрывалась, туалет на улице совсем развалился. Василий привёл дом в полный порядок, даже сделал тёплый душ. Однокурсники частенько бывали у Лёшки в гостях, Зоя с удовольствием принимала шумную компанию, и Василий был не против. Он убеждал жену: ничего страшного, да, парень молодой, но самостоятельность ещё никому не помешала, да и, безусловно, интересная работа, не зря столько лет за книжками корпел, высшее образование получал. Да и предложение-то почётное, Лёше предложили это место, как одному из лучших выпускников.

У самого Василия за плечами осталась только семилетка и дальше ФЗУ Время послевоенное, было не до учёбы. То, что недоучился, всегда чувствовал, переживал по этому поводу.

Василий был уверен: его Сашка пойдёт дальше отца и обязательно закончит какой-нибудь престижный вуз, станет доктором или юристом. Он и Зою уговорил поступить на заочный. Хоть и тяжело было, но дело шло, и в следующем году жена должна была институт закончить. И работала замом главного бухгалтера их завода уже давно, и без образования специального взяли. Хваткую, сообразительную, неконфликтную Зою очень ценили на работе.

Но больше всего расстраивался по поводу переезда Лёши в другой город десятилетний Саша:

— Лёшка, не уезжай! Кто со мной на рыбалку ходить будет?

— Не переживай, брат, в отпуск буду приезжать, на рыбалку с тобой ещё сходим, обещаю!

8

Иркутск поразил суровым климатом, одетыми в серое людьми и немногословностью. Алёшка вырос в южном городке, где всё было солнечно и весело. Народ любил между собой потрепаться, по делу и без дела. Астрахань — город не маленький, но в том районе, где вырос Алёша, все друг с другом здоровались, соседи были ближе родственников.

Его поселили в заводское общежитие, выделили отдельную комнату, и первое время он никак не мог разобраться с общей кухней, однако ж радовался тёплому туалету. Не знал, как благодарить Зою, которая убедила его взять с собой одеяло и подушку, а также сунула ему в рюкзак маленький ковшик, который он в дальнейшем использовал как кастрюлю. Самостоятельная жизнь стукнула его по голове: готовить, стирать — всё, отчего он был отгорожён заботами сестры. Но больше всего он страдал от пронизывающего холода. Это чувство, кстати, так с ним и осталось, тепличность и привычка к теплому солнцу никуда не делись. И хоть новые приятели смеялись:

— Да ты кальсоны-то поддень, а рубаху байковую вон у Нюры купи, она приторговывает. Понятное дело, в том, в чём ты приехал, это быстро ноги протянешь. У нас тут, друг, морозы.

Завода поначалу даже испугался, не представлял масштабов. Строгая архитектура промышленных корпусов, окна и крыши сверкают остеклением. Всё настраивает на труд точный, четкий, производительный. В цехах — много света, строгие линии станков, окрашенных в светлые тона. В некоторых цехах работают в белых халатах. Чистота и порядок на авиационном заводе, как говорится, технологически запрограммированы: культура производства отражается на качестве изделия, влияет на качество труда. Самолет не терпит даже самой маленькой небрежности. И потому сама обстановка дисциплинирует — заводчане подтянуты, опрятны.

Алексей от природы был человеком организованным, быстро привык к новому распорядку. Но всё новое, всё чужое.

Месяца три ломало Алексея по-страшному, тосковал по институтским друзьям, по родной Волге, но больше всего — по Зое. Бегал на переговорный пункт и односложно отвечал: «Да, нет», — и слушал, слушал. А Зоя не обижалась на односложность ответов, она хорошо чувствовала брата, ощущала комок в его горле, который не давал говорить. Вот ведь чёрт вихрастый, прав был Василий, не так она его как-то воспитала, к 23-м годам обязан уже был быть более самостоятельным. Зоя понимала, как ему несладко, и утешала, и поддерживала, и говорила, говорила, начинала рассказывать про Сашку, и чувствовала: голос Леши теплел, он уже хмыкал в ответ. Зоя регулярно бегала на почту, высылала брату посылки, муж только вздыхал:

— Да оставь парня в покое!

— Вот женится, оставлю.

Нину Алексей увидел в троллейбусе. Прошёл уже год его жизни в Иркутске, он осмотрелся, появились друзья, работа была интересной, занимала всё его время. Летом скатался в отпуск домой, и, как это ни странно, через неделю уже начал скучать по заводу, переживал, как там без него.

Алексей возвращался с работы, троллейбус, стоявший на остановке, увидел издалека, пришлось пробежаться, чтобы успеть вскочить на подножку. Он ещё не успел отдышаться, как заметил необычную девушку в ярко-синем берете, немного съехавшем набок. Похоже, девушку никак не волновал её внешний вид, она полностью была погружена в чтение книги. Алексей стоял на задней площадке и удивлялся гамме чувств, которая то и дело пробегала по чистому лицу с удивительно правильными чертами. Девушка вскидывала брови, улыбалась одними уголками губ, негромко вскрикивала. Интересно, что это она там читает, «Трех мушкетеров», что ли? Надо же, какая непосредственность. Алексей всё никак не мог привыкнуть к сдержанному и хмурому Иркутску, а тут вдруг такое живое лицо. Неожиданно девушка подняла на него глаза, и лицо сразу же изменилось. То было лицо без глаз — просто овал, чёткие линии, обрамлённые очень чёрными волосами, выбивающимися из-под нелепого берета, а тут вдруг на него ещё распахнулись неожиданные васильки глаз, вступающие цветом в полный контраст с темными волосами. Не королева красоты, это точно — нос длинноват, очень маленький рот, но такие выразительные глаза, что проницательный взгляд пронзил Алексея. Он как окунулся в эти глаза, так и не смог выплыть на протяжении многих лет, да что греха таить, и до сих пор ещё в глубине души есть маленькое озерцо с русалкой на берегу.

— А Вы садитесь, — просто сказала девушка и немного подвинулась, аккуратно подобрав под себя полы коричневого пальто. Другой рукой она наконец-то поправила на голове берет. А что, очень даже симпатично, если бы не берет, он, возможно, и не заметил бы сразу, какие синие у неё глаза. Во всём Иркутске он не видел синего берета. Вот в Ахтубинске он бы этому ничуть не удивился, а здесь все ходили в чёрных кроличьих шапках, так что девушка резко отличалась от других горожан.

Алексей немного опешил от такого предложения и даже не сразу понял, что слова девушки обращены к нему.

— Спасибо, — он быстро сел рядом, поплотнее запахнув пальто, чтобы не занимать слишком много места.

— Меня зовут Алексей.

— А я Нина, — улыбнулась девушка и опять углубилась в чтение. Книжка была обёрнута газетой, так что Алексей не мог убедиться в правильности своего предположения по поводу «Трех мушкетеров». Видно, в школе отличницей была, надо же, книжку в газету обернула! Или библиотечная. Умная, стало быть, в библиотеку записана.

У самого Алексея на чтение времени почти не оставалось. Очень много нужно было читать специальной литературы, продолжать самообразование. Тем более, сейчас, когда нужно доказать, что пригласили его не зря; оправдать, так сказать, доверие старших товарищей. Но в детстве и юности читал много. Опять же спасибо Зое. И первую книжку, которую он помнил — это «Джейн Эйр». Зоя ему читала вслух, ей неохота было тратить время на дурацкие сказки. И она читала ему вслух свои библиотечные книжки. Поэтому Джейн Эйр, Джемма из «Овода», мадам Бовари — стали спутницами мальчика с детства. Ну а потом уже сам записался в библиотеку, опять же за руку привела сестра, и здесь уже его жизненными спутниками стали герои Жюля Верна и Майн Рида, Александра Дюма и Вальтера Скотта. Но сентиментальный жанр как возможный в его жизни остался навсегда. И с возрастом с удовольствием вернулся к мелодраматической литературе. Но это уже было потом, а когда он оканчивал институт, его кумирами стали герои Джека Лондона, сильные и грубые люди, которые искали свое место в жизни, не соглашались с тем, что имеют, стремились к новым высотам. И ещё — доказать. Доказать всем, что они могут, что достойны, что они ещё всем покажут, чего стоят на самом деле.

— «Кафедра»?

— Что — «кафедра»? — не поняла девушка.

— Ну, новый роман Грековой?

— Не читала, — девушка немного смутилась. — Я вообще сейчас мало читаю, пишу диплом, вот нужно столько всего успеть.

— А это как же? — Алексей удивленно показал на книгу.

— Так это «История костюма»!

— А я думал, вы роман приключенческий читаете.

— Так это лучше, чем роман. Ещё интереснее! Вот Вы знаете, почему в моду вошли корсеты? Ой, моя остановка, — девушка начала запихивать книжку в свой баул.

Алексей побежал рядом, придержал дверь и вышел вместе с Ниной.

— Так вот, про корсет…

Нина совершенно не удивилась тому, что незнакомый молодой человек вышел вместе с ней, идёт туда же, куда и она — она рассказывала ему про костюм. Алексею всё это было так удивительно. Она не кокетничала, не играла, это была какая-то совершенно другая и непонятная для него девушка. Вся в своих мыслях, в своих идеях и одновременно такая доверчивая и такая открытая, что сразу захотелось её защитить, оградить от этого большого мира, в котором столько жестокости, несправедливости, про которые Нина, наверное, никогда еще не слышала.

В родном Ахтубинске у Алексея случались влюблённости, и даже одна почти трагическая: девушка, которую он, как ему казалось, любил больше жизни, предпочла ему его лучшего друга. Лёшка вызвал друга на поединок, тот побил его нещадно, Зоя, плача, промывала его ссадины, называла его ослом и вдалбливала, что ни одна девица не стоит того, чтобы из-за неё драться, тем более та, которая тебя не любит.

— Это надо же, удумал, ну ладно бы пошёл девушку защищать. Нет, объясни мне, чем Генка-то виноват?!

— Но он же знал, что мне Лена нравится!

— Но ты же Лене не нравился. Ой, Лешка, прости! Да плюнь ты на эту Лену. Тоже мне, красавица. Вон посмотри, Света Морозова — какая девочка хорошая, и ты ей давно нравишься.

— Ладно советы давать, — вмешивался Василий, — ничего страшного, мужик должен и подраться из-за женщины. Молодец, Лёха! Уважаю!

В какой-то момент и Алексей понял, что ничего страшного, у противоположного пола он успехом пользовался, но вот так, чтобы зацепило до боли в сердце, такого не случалось. С Ниной не было у него любви с первого взгляда — просто с первого взгляда стало понятно, что он встретил родного человека, своего, единственного.

9

Ниночка Зинчук выросла в Иркутске в интеллигентной семье. Папа — врач, мама — домохозяйка. С детства Нина шила. Любую тряпочку сразу же приспосабливала как какой-то наряд для куклы, для медведя. А дальше придумывала этим двум персонажам целую жизнь. Особенно ей это удавалось летом, когда из веток можно было соорудить для них дом, из листьев смастерить шляпы и плащи и дальше в голове построить целую историю со сменой декораций.

Мама тоже всегда ждала лета, потому что зимой была опасность, что Ниночка опять разрежет скатерть на свои костюмерные нужды, а летом подручного материала хоть отбавляй, и менять интерьеры можно каждый день. И медведя с куклой можно представлять разными персонажами. Сегодня они король с королевой, а завтра врачи, как мама с папой.

Никакой неожиданностью не было, что Нина поступила на отделение моделирования одежды. В учёбу ушла с головой: рисовала эскизы, строила макеты, шила модели. «Да уж, из травы да листьев выходило дешевле», — сетовала мама Ида Иосифовна. При повальном дефиците найти лишний кусок картона и то было проблемой. Но родители во всём и всегда поддерживали дочь, она не доставляла им хлопот, в подростковом периоде читала запоем книжки, занималась в изостудии, домой к ним два раза в неделю приходила учительница фортепьяно. Благополучная девочка, гордость родителей. Нина хорошо окончила школу, с первого раза поступила в институт.

Всё сложилось само собой, Алексей даже толком не делал девушке предложения. Он просто протянул руку, а она её сжала обеими руками, причем так доверчиво и открыто, что выбора-то у него больше и не было. Хотя сомнения возникали. Особенно, когда первый раз пришел к Зинчукам домой. Он понял сразу, с порога, что попал в другой мир, и сразу опять вспомнился любимый его герой — Мартин Иден — и первые главы романа, которые практически точно описывали состояние самого Алексея. И не сказать, что он был невоспитанным каким-то или, как Мартин Иден, не чистил зубы. Но сидя за круглым столом, он так же, как его и любимый герой, подбирал слова, боялся ляпнуть что-нибудь не ко времени и не столь изысканное и милое, как расставленные повсюду фарфоровые статуэтки и расстеленные кружевные салфетки. Ида Иосифовна подливала ему чаю и называла всё время почему-то «молодым человеком»:

— И что же завод, молодой человек?

Вот что должен был отвечать Алексей, где, собственно, вопрос? Хотелось сказать: «Стоит!»

Но он понимал, что может показаться невежливым, поэтому пытался как-то развить тему по своему усмотрению:

— Прекрасные люди, знаете, работают, специалисты толковые.

— Люди? — так же неадекватно реагировала Ида Иосифовна. Мол, неужели там могут быть люди?

«Нет, звери!» — хотелось крикнуть Алексею, но он крепился и с улыбкой развивал тему дальше:

— Знаете ли, много молодежи, активных комсомольцев!

— Ага, значит, активисты. И что же вы, молодой человек?

Алексей начинал потихоньку закипать, хотелось ругнуться матом и потом, как тот самый Мартин Иден, сказать, что это выражение такое канадское. Навряд ли Ида Иосифовна слышала в жизни такие изречения да и в Канаде, наверное, не была.

Спас положение отец, он оторвался от медицинского журнала и громовым голосом прокричал:

— Стало быть, наша Ниночка, наконец, в дом привела молодого человека? Похвально! И что, на заводе нашем будете трудиться?

Алексей заскрежетал зубами и поймал умоляющий Ниночкин взгляд. Видимо, отец уже давно не вслушивался в то, что говорит жена (собственно говоря, правильно делал, иначе же можно было сойти с ума). И, глубоко вздохнув, Леша опять зарядил про комсомольцев-активистов. Нина рассказывала про отца много и с гордостью. Валентин Исаевич, врач-офтальмолог, был одним из лучших специалистов в городе, поэтому либо находился на работе, либо думал о работе. Он не очень вникал в процесс организации всего этого уюта, который для него создавался руками Иды Иосифовны; он знал, что у него есть семья, по-своему гордился женой и дочерью, уж как умел. Понравился ли ему Алексей, сложно сказать. Алексею показалось, что Валентин Исаевич его не заметил. Совершенно это была не та проблема, про которую стоило бы думать, вот про искусственный хрусталик думать стоит, а про Алексея — зачем? Есть Нина, есть, в конце концов, Ида Иосифовна. Всё как-нибудь образуется.

— А давайте я вам поиграю.

Нина легко вскочила со стула, поправила немного сбившийся льняной непрокрашенный чехол и села за пианино. Она оглянулась на Алексея:

— Я сыграю на свой выбор, хорошо? — и заиграла что-то совершенно для Алексея новое, неизвестное, ещё больше показав его непринадлежность к этой жизни и заронив ещё большие сомнения в том, нужно ли ему всё это? И опять возникла литературная ассоциация — вновь вспомнился первый приход Мартина Идена в семью Руфь. Руфь тоже села за фортепьяно и заиграла специально для Мартина. Здесь Нина тоже играла для него, хотела ему понравиться, не понимая того, что сама углубляет если ещё и не пропасть, то небольшую расщелину между ними. Перепрыгнуть её можно, но прыгать придется Алексею, не Нине, и окажется он на другом берегу, причём на всю жизнь. И жить ему не только с Ниной. На этом же берегу с ним окажутся и занудная, с небольшим прибабахом, Ида Иосифовна, и ее громогласный муж Валентин Исаевич, — люди для Алексея совершенно чужие и непонятные.

— Не обращай на маму внимания: её мать, моя бабушка, училась у нас в Иркутске в Институте благородных девиц, теперь мама всю дорогу старается соответствовать.

О том, что они евреи, он тогда не задумывался, ему и в голову не могло прийти, что это может что-то значить, и Ида Иосифовна давно одержима мыслью податься куда-нибудь за моря и океаны и уже потихоньку собирает какие-то метрики. Когда этот вопрос встал открыто и тёща так же неопределённо выразилась:

— Здесь? Жить? — Алексей уже занимал хорошую должность и имел право голоса:

— Именно так! А Вы, простите, милая тёща, что здесь делаете? Или думаете, что это такой перевалочный пункт, а жизнь начнется где-то там? Или, может, Вы забыли, сколько вам лет?..

— Валентин… — это тоже было любимым возгласом Иды Иосифовны, когда междометия заканчивались или она хотела показать своё негодование.

Тесть сразу же реагировал на своё имя:

— Да, дорогая!

Естественно, всё, что было сказано до этого, он никогда не слышал. Но он давно уже придерживался следующей политики: с женой не спорить, она лучше знает, у неё есть жизненный опыт. Откуда такая уверенность, каждый раз удивлялся Алексей. Почему такой достойный человек никогда не спорит с этой женщиной, но и никогда не вслушивается в то, что та говорит.

Глухое раздражение зрело в Алексее год от года, и он уже переносил тёшу с трудом. Она так и не нашла для него никакого имени, и он тоже в свою очередь стал обращаться к ней не иначе как «уважаемая тёща».

А, собственно, с какой стати иначе?

Кто бы мог подумать, что в итоге судьба развернёт их лицом к лицу, и им придется вдвоём преодолевать все случившееся. Поддерживать друг друга, и не на кого будет опереться Алексею, кроме как на свою «уважаемую тёщу».

10

Сначала он себя отругал за этот порыв сорваться, всё бросить и мчаться в Москву. Дурак, кто его тянул за язык? Со своими бы проблемами разобраться. И потом, всё решается легко и просто, когда не с тобой происходит. И когда очень далеко, и даже не надо ничего говорить вслух. Можно просто думать потом целую неделю о том, как глупы люди, как ничего не видят у себя под носом.

Алексей звонил Зое раз в неделю. Обычно по четвергам. Часам к десяти. Он обычно приходил на работу к семи утра. До восьми решал срочные вопросы и ровно в восемь (в десять по Москве) набирал сестру. Ему казалось, что он даже не слышал гудков, а сразу же громкий голос Зои:

— Алё! Алё! Я тебя не слышу, ты где?! Алё!

— Ты меня не слышишь, потому что я ещё ничего не сказал, — Алексей сразу начинал раздражаться. Вот ведь странное дело, он целую неделю ждал этого разговора с сестрой, с таким дорогим и родным для него человеком. Придумывал, что он ей расскажет, что спросит. И с первых же этих её «алё» начинал так бездарно раздражаться. А ведь понятно, что Зоя точно так же ждала этих еженедельных звонков. Ведь схватила трубку сразу, и даже в голову сестре не могло прийти, что звонит кто-то другой. Только её Алеша.

Алексей постарался взять себя в руки:

— Зайка, привет! Это я! Зайка, не мельтеши. Да, да. Здравствуй. Ну, конечно, я. Ну, кто же ещё? Только не плачь. Зоя! — уже строго произнес Алексей, хотя и у самого предательски защипало в глазах.

Нет, это невозможно. Василий умер четыре года назад. После его смерти сестра плачет всё время. Теперь это стало её образом жизни. В начале разговоров всхлипы, и в конце уже обязательно. Заключительные Зоины слёзы при прощании Алексея опять же приводили в тихое бешенство, а вот вначале готов был расплакаться с сестрой за компанию. Что это — возраст, неустроенность; эта чертова эмиграция, про которую не забываешь ни на минуту, которая мешает нормально есть, спать, которая лишила его дочерей, Родины, вот и единственной сестры? Хотя о чём это он? Можно подумать, его кто-то выгонял. Сам всё придумал, сам принял решение. Один, никто ему в тот момент в советчики не годился. Да что там вспоминать. Восемнадцать лет уже как в Германии.

А ведь в Германии даже слово есть такое — «Wahlenheimat», то есть «родина, которую ты себе выбрал». То есть что понравилось, то и родина. Если приехал в Германию, живёшь здесь, — значит, сделал свой выбор, и есть у тебя теперь новая родина. Вот её и люби. Для Алексея дико, непонятно. Всё же он вырос в советской стране, и чувство Родины в нём жило с детства. Есть река Ахтуба — вот это родина, и его школа, где вырос, институт, даже московская гостиница «Украина», из окна которой открывался вид на Кутузовский проспект. А вот Дуйсбург — не родина, ни по выбору, ни без выбора. Это место жительства.

— Алеша, как твоё плечо?

И опять Алексею пришлось прокашляться, чтобы продолжить разговор. Почему его дочерям не интересно про его плечо? Ведь никогда не спросят, хотя видят, что отец регулярно ходит на специальную гимнастику, то и дело хватается за руку. Нет, даже в голову не приходит поинтересоваться — лучше, хуже. Раз куда-то ходит, значит, под присмотром. Значит, есть кому позаботиться. Каждый за себя. Вот она — прекрасная страна Германия, где всё расчерчено по клеточкам, не дай Бог тебе заступить на чужую территорию. Личное пространство. Здоровье, даже и отца — это его личное пространство. Спрашивать не принято. Если он захочет, то и сам расскажет, а раз молчит, значит, таков его выбор.

Выбор. Что значит «выбор»? Конечно, хочется, чтобы спросили, чтобы пожалели, по голове погладили, прижались так, как тогда, когда дочери были маленькими. Но он же, черт побери, спрашивает, как их дела! Правда, в ответ получает дежурную улыбку с коротким «о'к»!

А вот Зоя, она спрашивает:

— Сколько ты уже сеансов сделал? И каждый раз с иголками? А не вредно так часто? Но хоть какие-то улучшения есть?

— Да кто его знает. Вроде забудусь — и ничего. А как подумаю, опять ноет.

— Так ты не думай.

— Так я стараюсь.

— Как Аля, Таня?

— Вот и я бы хотел знать, как они, — Алексей уже успокоился, он мог нормально отвечать на вопросы.

— Что, не разговаривают?!

— Да я их не вижу, ты же знаешь, у каждой своя жизнь. Всё что-то доказывают сами себе.

— А ты не расстраивайся. Сам знаешь, все болезни от нервов. Если бы я на «этих» внимание обращала, давно бы уже в могиле сидела.

— Ты что, мусульманин?

Зоя на какое-то время прервала монолог:

— Почему?

— Потому что это они своих сидя хоронят.

— Да типун тебе, Лёшка, на язык. Нет, ты только послушай…

Всё, можно отключаться. Минут двадцать Зоя взахлёб будет рассказывать про «этих», каждый раз давая им разные замечательные определения. Самым любимым было «засранцы».

— Нет, представляешь, засранка какая. Знаешь, сколько у нее серёжек? Лавку можно ювелирную открывать!

— Такты попробуй, всё будет чем заняться, — вставлял Алексей.

Зоя на том конце слегка поперхнулась:

— Тьфу на тебя, ты меня не слушаешь! — и Зоя вдохновенно продолжала ругать своё окружение.

Алексей давно уже понял: спорить бесполезно, это никому не нужно, сестре под семьдесят. Её поздно воспитывать, её нужно поддерживать. Что он может для неё сделать? У неё, похоже, есть всё, хотя она в этом и сомневается. Но он может её слушать. Делать то, чего не делает никто из её окружения: ни паразиты, ни дармоеды, ни засранцы. Им лень выслушать бабку, покивать головой, повздыхать. Ну что, жалко им, что ли? А главное, кругом одно и то же. И в их чистоплюйском Дуйсбурге, и в неприбранной Москве. Людям наплевать друг на друга. Перестали жить чувствами, идёт гонка на выживание, на выколачивание из жизни средств; постоянный марафон — кто первый.

11

Зоя осталась единственным родным человеком. А может, он себе всё это придумал. Ведь они не виделись чёрт знает сколько лет. И потом, когда они жили вместе, они же никогда толком не дружили. Да нет, не то. Это он не дружил. Зоя дружила всегда. Синдром старшей сестры.

Алеша родился практически сразу после войны. Отец, вернувшийся с фронта, так толком и не смог оправиться от ранений. Он умер, когда Алеше было два года. Он потом всё пытался вспомнить отца, какой он был, но из воспоминаний он был стёрт начисто.

— А нечего вспоминать-то, — потом уже как-то рассказала Зоя, — пил по-чёрному, за матерью гонялся — контуженый, одно слово.

Так и получилось по жизни, что отца у Алешки как будто никогда не было, а вот мамы целых две. И Зойка — или, как он называл её с детства, Зайка — была всегда ближе. Разница в возрасте давала ей много прав. Десять лет — это вам не шутка. Понятное дело, она переживала за брата — на её взгляд, его жизнь не сложилась. Ведь что значит хорошая судьба: это когда семья, работа, достаток. У Алексея не было главного — семьи.

Вокруг — да, много женщин, и вон соседка, Сиси, не против отношений с ним. Он же видит, как она ему улыбается. Недавно, приехав после работы, парковал у дома машину, она от своей тащит пачку плитки керамической. Ведь неподъёмная же. По привычке сначала ринулся помочь, потом сам себя остановил, нельзя, ни в коем случае, а то подумает, что он её унижает. Да чем?! Тем, что надорваться не позволяет. За восемнадцать лет никак не привыкнет к такому раскладу вещей.

За день до поездки позвонил дочерям; Алька, как часто бывало, даже не стала говорить:

— Einen Monat?! О Got! Was darfst du dort finden, in diesen scheisen Russland.

— Das ist meine Heimet. Und deine auch.[2]

Бесполезный разговор. Таня была на переговорах.

И Алексей зашёл в соседнюю пивную как-то скоротать вечерок. Он очень нервничал, столько лет не был на родине, уезжал ещё из Советского Союза, аккурат в год развала, теперь и страны такой больше нет. Как-то его встретит эта самая Россия?

В пивной народу уже было полно, Алексей занял угловой столик за большой деревянной колонной и сразу же кивнул официанту, показывая, что ему, как всегда, бокал «тёмного».

Этого ещё не хватало — практически рядом, за соседним столиком, восседала Сиси с подружками. Как ни странно, соседка его не заметила, а Алексею было слышно каждое слово. Прямо как в нашей сказке — «три девицы под окном». Сиси как-то приглашала Алексея по-соседски на чашечку кофе, а может, и не по-соседски, но она рассказывала о так называемых «штаммтышах» с подружками. Это когда за подружками закреплялся столик, и раз в месяц они имели возможность за кружечкой пива обсудить свои девичьи проблемы. Обычное для Германии дело. И немецкие приятели Алексея так собирались, сам он в таких мероприятиях участия не принимал, но традиция хорошая, почему нет?

Вместе с кофе в тот вечерок они уговорили бутылочку ликера, Сиси разоткровенничалась, но рассказывала в основном о проблемах своих подружек — Кристель и Уты. По описаниям Сиси, Алексей легко опознал молодых женщин. Всё ясно, в желтой майке — это как раз Кристель, которая с тяжёлой жизненной ситуацией. Понятно, а та, которая смеется, как горгона, стало быть — Ута, вроде бы парикмахерша.

Сиси, как всегда, с поджатыми губами. Очки в роговой оправе. Неужели она не понимает, что эти жутковатые очки только добавляют ей возраста? Или всё-таки их общий ценз в пятьдесят семь лет виден и без очков и несмотря ни на какие улыбки? Извечные чёрные брюки, правда, новый джинсовый пиджак. Алексей его раньше не видел, хотя они встречаются у своих машин каждое утро; понятно, Сиси хотела чем-нибудь поразить воображение подружек. Ну что ж, новый пиджак ей действительно шел. А куда ей ещё наряжаться? Наверное, эти ежемесячные посиделки втроём единственное, что у неё осталось? Хотя Сиси никогда в этом не сознается.

— Кристель, ты опять в своей любимой майке? Жёлтая, как цыпленок!

«Сиси могла бы и промолчать», — подумал Алексей.

Ута приобняла подругу и прижалась поочередно к обеим щекам.

— О! Зато новые духи? Что это?

— «Хлое»! Как же ты не узнала? И, кстати, на мне новый жилет.

— Прости, не увидела. Но он же опять синий! — Ута с трудом втиснулась в своё кресло. — И как у них тут мало места. Только не говорите мне, что я поправилась. Нет, нет и нет! Вы видите на мне эту юбку? — она попыталась привстать. — Я не влезала в неё года два.

— Ута, ты и сейчас в неё не влезла. Талия — под грудью. Ты что, пива пить не будешь? — Сиси осуждающе смотрела на подругу.

— Вот еще. Пиво — обязательно. Юбку можно и расстегнуть, у меня кофта длинная и тянется прекрасно, — Ута весело тряхнула золотыми кудряшками и натянула пониже чёрно-белый трикотажный свитер. — Нам тоже пива! — помахала Ута официанту.

— Так точно, любезная фрау, — приветливо улыбнулся молодой человек и побежал выполнять заказ.

— Нет, вы представляете, вчера купила в Карлштадте брюки за 149 евро, а вечером зашла в соседний магазин, и там точно такие же за 120! — Сиси еще больше поджала губы и осталась совсем безо рта. — Как вам это нравится?

— А цвет какой? — Ута сделала большой глоток пива и удовлетворённо откинулась на спинку кресла.

— Какой? Конечно, чёрный!

— У тебя чёрных брюк, наверное, штук сто! И главное, все одной длины и одного фасончика. Зачем тебе столько, Сиси? Ну ладно, мы с Утой — толстухи известные, у нас джинсы между ног протираются. А ты-то всю жизнь худющая, — Кристель не смогла удержаться, чтобы не съязвить. Хотя весь разговор был известен наперёд.

Алексей знал все эти разговоры. Сначала долго будут обсуждать: кто, что, почём купил. Закончат о вещах, перейдут к продуктам. Потом, естественно, речь пойдёт о телевизионных шоу: «И зачем всегда приглашают неправильных ведущих?» — «А кого приглашать? Ну, не их же!»

— Может, и не нас. У нас образование другое. Ну есть же милые лица на телевидении. А не эти лошадиные морды?! — Сиси особенно кипятилась по этому вопросу.

— А вы идете на Лилу Даун? В субботу концерт в замке.

— Я — точно нет, — покачала головой Кристель. — Настроения нет.

— Или денег? — Сиси внимательно посмотрела на подругу поверх очков. — Купите стоячие места. Тринадцать евро. Или что, и это дорого?

— Да нет, не дорого, говорю же, настроения нет. Ута, ты пойдешь?

— А я не знала даже. Надо подумать. Я люблю концерты в замке. Всё-таки на свежем воздухе. А стоя — даже лучше. В прошлый раз был такой холод, так я плясала весь концерт.

— Никого не сшибла?

Подруги расхохотались.

— Нет, ну кто тебе сказал, что эта цыплячья майка тебе к лицу? Или, может быть, вы поженились? И ведь не узнаешь!

Алексей прислушался. Говорила Сиси, Ута только одобрительно кивала головой.

— Это ж надо умудриться найти парня с точно такой же фамилией! И добро бы фамилия была популярная. Так нет же. Вот ты, Ута, знаешь кого-нибудь с фамилией Конни, кроме нашей любимой подруги?

— Конечно! Это друг нашей любимой подруги — Себастьян, — утвердительно закивала Ута, разведя руки в стороны. — Ну, так как, не поженились?

— Нет, Себастьян последний месяц женат на своём компьютере.

— Вот! — победно посмотрела на подруг Сиси. — Это начало.

— А как относится ко всему этому твой сын?

— Моему сыну наплевать, как, впрочем, и всем остальным. Не наплевать только вам двоим.

— Потому что мы тебя любим, Кристель, — Ута легко погладила подругу по большому плечу своей мягкой ладошкой.

— К кому ты прибежишь, когда он тебя бросит?

— А вдруг не бросит?

— Сама же говоришь, вот уже компьютер начался. Это не к добру!

Ута быстро закивала своими кудряшками.

— Смотри, Кристель, мы желаем тебе добра. Просто мы не хотим, чтобы потом ты обвинила нас в безразличии, — Сиси повернула голову в сторону официанта, и тот сейчас же оказался подле стола.

— Вас рассчитать? Отдельные счета? Дамы выпили по три бокала пива. Может, ещё граппы напоследок?

— Петер, никакой граппы! Неси счета, пожалуйста.

— Пойдем, Ута. Кристель, ты с нами?

— Нет, за мной должен заехать Себастьян.

— Ну-ну, смотри, подруга, — Сиси, как всегда, холодно приложилась своей щекой к щеке Кристель.

Ута с трудом выкарабкалась из кресла и обняла подругу горячо и нежно, шепнув потихоньку:

— Держись, — и обе направились к двери.

Алексей заказал ещё бокал пива. Он любил эту старую пивную с вытертыми лавками и кружками пива на полках, и вечными бретцелями на закуску.

Сиси и Ута ушли, а Кристель всё смотрела в сторону двери. А действительно, придет этот Себастьян или нет? Алексею некуда было торопиться, он решил дождаться. Что это за парень, которого все обсуждают?

Увидев Себастьяна, он всё сразу понял: тот был младше Кристель лет на двадцать. Разительные отличия были во всём. Парень был молодым и стройным, в отличие от коренастой и приземистой Кристель. Но как засветилось её лицо при виде молодого человека, и как хорошо, по-доброму, улыбнулся он ей в ответ. Да пусть эти язвы говорят, что хотят, но им хорошо вдвоём — видно невооруженным глазом.

Алексей подозвал официанта, расплатился за пиво и пошёл домой окончательно собирать свой багаж. У него неожиданно поднялось настроение. Как хорошо, что есть ещё на свете настоящие чувства. А что нас ждёт впереди, кто ж его знает.

12

Алексей пристегивал ремень безопасности и думал совсем даже не о полёте. Что произойдёт, то произойдёт. Плакать по нему будет только Зоя. Хотя ради сестры он должен долететь до Москвы. Вся эта её семейная ситуация вызывала в Алексее сильное беспокойство.

Алексей не принимал скоропалительных решений, никогда не навешивал ярлыков. Он присматривался. Они с Зоей были с самого детства абсолютно разными: шустрая, активная девочка и тихий, немногословный мальчик. Как будто природа ошиблась и перепутала их в утробе матери. Зоя ему рисовала ситуацию по-своему, он должен разобраться сам. Она же женщина, поэтому и фантазия буйная. Похоронила мужа, это всё понятно, горе, никто не спорит. Но есть же Саша, сын, Алексей мальчика знает с раннего детства, тоже не видел давно, но периодически общался с ним по телефону. Ну ладно, собственно, что гадать, через каких-то несколько часов он с ними наконец-то встретится.

— Что Вы будете пить? — от мыслей его отвлекла симпатичная проводница, идеально причёсанная, с красивым макияжем и белозубой улыбкой. Алексей всегда поражался: как хватает этих девушек вот так улыбаться всем подряд.

— Воду без газа, — он попытался изобразить подобие улыбки в ответ. Стюардесса же старается, пусть увидит, что пассажир оценил.

— Может быть, что-то ещё? Сок? — улыбка у бортпроводницы не изменилась, видимо, ей была безразлична реакция незнакомого мужчины.

— Нет, спасибо. Может быть, чай?

— Чай уже после предложенного обеда, — девушка с сожалением пожала плечами.

«Зачем тогда спрашивать», — раздраженно подумал Алексей. Или его разозлило безразличие девушки? Ну да, по возрасту он ей годился в дедушки, и от этого стало немного обидно.

И вообще, куда он едет? Тоже мне, прокурор, разбираться в чужой семье. В своей разобраться не смог, теперь в чужую лезет. Кто ему давал такие права? Тем более что Зоя, судя по всему, наконец, успокоилась. А ведь он окончательно решился ехать именно тогда, когда услышал нотки безразличия в её голосе. То есть когда ляпнул год назад, что приедет, это были просто слова. И никуда он ехать и не собирался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть 1. Алексей

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Территория чувств предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

— Zum Fluglaffen.

— Gut.

2

— Целый месяц? О Господи! Что ты забыл в этой чертовой России.

— Это моя Родина. Твоя, кстати, тоже.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я