Скифия – Россия. Узловые события и сквозные проблемы. Том 1

Д. А. Мачинский

Дмитрий Алексеевич Мачинский (1937–2012) – видный отечественный историк и археолог, многолетний сотрудник Эрмитажа, проникновенный толкователь русской истории и литературы. Вся его многогранная деятельность ученого подчинялась главной задаче – исследованию исторического контекста вычленения славянской общности, особенностей формирования этносоциума «русь» и процессов, приведших к образованию первого Русского государства. Полем его исследования были все наиболее яркие явления предыстории России, от майкопской культуры и памятников Хакасско-Минусинской котловины (IV–III тыс. до н. э.), включая скифскую эпоху, раннеколонизационный период освоения греками Северного Причерноморья и греко-скифские контакты, до варварского мира Европы первых веков новой эры. Эти процессы Д. А. Мачинский воспринимал как прорастание будущего «древа России». Свои наиболее важные статьи Д. А. Мачинский собирался объединить в книгу. В настоящем издании трудов предпринимается попытка осуществить это намерение автора.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Скифия – Россия. Узловые события и сквозные проблемы. Том 1 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Научный редактор В. Т. Мусбахова

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)»

На обложке: Нащитная бляха в виде фигуры оленя из Костромского кургана. Золото. Около 600 до. н. э. Государственный Эрмитаж. Фото В. С. Теребенина

© Д. А. Мачинский (наследники), 2018

© В. Т. Мусбахова, вступительная статья, 2018

© Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2018

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2018

© Издательство Ивана Лимбаха, 2018

* * *

Введение

I. «Древо России» Д. А. Мачинского

В. Т. Мусбахова

Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков,

Много чудесных в нем есть сочетаний и слова и света.

Но передаст их лишь тот, кто умеет и видеть и слышать,

Кто, уловив лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово,

Целое с ним вовлекает созданье в наш мир удивленный.

А. К. Толстой

Новое миросознание — всегда чудо, т. е. нечто сверхприродное и непредысчисляемое, к нему можно только готовить себя и молиться о нем, его нельзя искусственно придумывать или конструировать, оно явится неизвестно когда, явится как свет или огонь, или вырастет, как дерево.

Д. А. Мачинский

В 1992 году в журнале «Юность» было опубликовано эссе под названием «Древо России». Его автор, пятидесятипятилетний историк и археолог Д. А. Мачинский, был к тому времени не только хорошо известным в научных кругах сотрудником Эрмитажа — на его циклы лекций о русской истории и литературе в разных аудиториях города собиралась многочисленная публика. Этот текст писался как часть целого, в котором Д. А. Мачинский замышлял обобщить свое видение процессов, с глубокой древности протекавших на территории будущего Российского государства и приведших к его оформлению. Он дает многое для понимания характера и направленности научного поиска его автора, показывая, что его необычайно широкие и во временном, и в пространственном смысле исследовательские интересы — от Южной Сибири до Северного Причерноморья и Эгеиды, от Дуная до Балтики, от эпохи ранней бронзы до эпохи переселения народов и раннего Средневековья — были не произвольным набором тем чрезвычайно эрудированного ученого, но арсеналом средств, с помощью которых он стремился решить главную для себя задачу — обнаружить начала, корни «древа России», понять особенности его роста и, наконец, уловить условия поддержания его в жизнеспособном состоянии. Последнее представляет собой высшую интенцию раздумий, основанных на изучении истории, — попытку, опираясь на диагностику прошлого, избавить «древо» от застарелых болезней, защитить от новых и тем самым обеспечить его здоровое существование в будущем. Эта по существу историософская забота о будущем России прочитывается во многих работах Д. А. Мачинского, особенно в обобщающих статьях последнего периода, но нигде ее суть не была выражена так компактно, всеобъемлюще и доходчиво и при этом в таком оптимистическом ключе, как в той публикации в «Юности».

Оптимистическая тональность и устремленность в будущее исчерпывающе объясняются временем написания этого текста, когда Россия, оказавшись на обломках советской империи, должна была выйти из состояния распада и застоя, заново осознать самое себя и нащупать новые пути. Это было время открытых возможностей, и не удивительно, что оно вызвало к жизни самые разные попытки осмысления того, куда и как двигаться (вспомним, к примеру, знаменитую статью А. И. Солженицына «Как нам обустроить Россию»). Конечно же, все они обращались, как к своему источнику, к дореволюционной истории России, и это само по себе показывает, что советский период рассматривался как уклонение от магистрального пути русской истории, как заблуждение и морок, приведшие на грань распада, а точнее — как выпадение из времени и из истории.

Общее для времени стремление вновь найти себя в контексте русской истории, заново установить связи с золотым фондом русской культуры в случае Д. А. Мачинского имело несколько особенностей. Первая касалась широты обзора прошлого. В силу профессиональной подготовки ученый подошел к проблеме, не ограничившись исследованием ствола, но стал продвигаться вглубь и вширь, желая разобраться в особенностях корневой системы древа России. И трудно сказать, что было в начале: профессиональные ли занятия привели к обобщениям историософского характера, естественным образом спроецированным в будущее, или изначальное, данное судьбой вопрошание о судьбах России подтолкнуло его уже в юности к выбору определенных тем для исследования. В пользу второго, пожалуй, свидетельствует совершенно особый опыт русской культуры, который отличал Д. А. Мачинского от большинства современников, в том числе тех, кто размышлял на тему будущего России. Личность Д. А. Мачинского, как отмечали многие, была живой связью между железным веком, в котором протекала его жизнь, и веком Серебряным, где находились его физические и духовные корни. Действительно, по своему происхождению он был отпрыском Серебряного века, чудом уцелевшим в пожарах столетия (о своей многочисленной родне Д. А. Мачинский замечательно написал в посвященной дочери и изданной посмертно книге «Сага об Анне»). Но само по себе это обстоятельство не имело бы такого значения без раннего осознания им значения русской культуры и прямого отождествления себя с ней через язык поэзии, который стал для него родным языком. Именно в этом, а вовсе не в феноменальной памяти крылась уникальная способность Д. А. обильно читать по памяти русских поэтов. В «годы безвременья» русская поэзия оставалась живой водой ушедшей с поверхности жизни русской культуры.

Это обстоятельство, возможно, объясняет феномен Мачинского-исследователя. Поэзия как особый провидческий орган русской культуры воспитала в нем потребность и пристрастие к постижению русской судьбы. А присущее ей стремление «за все пределы» сообщало этим поискам космоонтологическую окраску, потребность в осмыслении вопросов бытия во всемирном масштабе, в чем уже прямо ощущается наследие русских мыслителей второй половины XIX — начала XX века, также постоянно обращавшихся к русской поэзии, а зачастую и бывших ее творцами. Пожалуй, самым поздним плодом этого синтеза было явление Д. Андреева и его «Розы мира», во многом определивших мироощущение Д. А. Мачинского. Но начало его, обращенное к собственно русской истории, лежит в «былинном» творчестве А. К. Толстого, которое лишь внешне облечено в потешную форму («Русская история от Гостомысла»). Д. А. Мачинский много взял от этого непринужденного сказительства, пересыпанного точнейшими характеристиками этнопсихического склада русской нации. Сказительство предполагает озарения, нисходящие на поэта в процессе сказывания. Не это ли подразумевал Д. А. Мачинский, говоря: «Чтение лекций я всегда воспринимал как продолжение древнего дела народных сказителей, и сказительство это весьма способствовало кристаллизации моих взглядов и сложению концепции».

Однако другой важнейшей составляющей личности Мачинского был строгий аналитический ум, нашедший себе широкое — и относительно свободное — поле для применения в археологии. Древность обеспечивала безопасную дистанцию от современности, а изучение материальной культуры было своего рода гарантией от подозрений в идеологически сомнительных взглядах[1]. Свобода этого поля от прямого давления идеологии была обусловлена и тем, что археология как самостоятельная дисциплина вновь обретала себя в послереволюционные годы, но развивалась, несмотря на потери, на высокой волне русской, и в частности санкт-петербургской, историко-филологической школы: студенты 20-х годов XX века, среди которых был и Алексей Мачинский, отец Д. А. Мачинского[2], учились у профессоров старой школы, а им самим предстояло создать костяк будущей ленинградской археологической школы. Таким образом, критический аппарат и научный метод будущего исследователя развились в благоприятных условиях, при чутком участии превосходных учителей и в относительно свободном пространстве бурно развивавшейся отечественной археологической науки.

Эти стороны личности, вероятно, и предопределили синтез историософской устремленности и строгого научного поиска, вооруженного инструментарием археологии, в творчестве Д. А. Мачинского. Провиденциальность русской поэзии, в наивысших своих проявлениях касающаяся общемировых судеб, в сочетании с превосходной выучкой исследователя прошлого создали феномен этого ученого.

Что казалось и продолжает казаться важным и по сей день актуальным в той давней публикации? Прежде всего ясное понимание того, что в силу географии Россия обречена на масштабность: «Я в отличие от многих произношу слово „империя“ без ненависти или восторга. <…> Единство России (в любых формах) может быть сохранено и возрождено, да и сами эти формы могут быть выработаны лишь при неосознанной, а лучше осознанной, апелляции к крупным реалиям, идеям, образам и силам, которые предопределили имперское единство на территории, именовавшейся древними греками Скифией». В этом смысле империя как тип государства, осуществленный Россией, может быть трансформирован на новом этапе с учетом пережитого травматического опыта в нечто новое, способное, приняв вызов времени, организовать свое огромное целое на более справедливых и органичных основаниях. В тесной связи с этим второй момент — отчетливое осознание особой роли великороссов (нынешних русских в дореволюционной терминологии) вбирать и объединять в себе, претворять в российскую культуру самые разнообразные компоненты освоенной ими географии. Российская нация в силу сформировавших ее исторических обстоятельств — исходно полиэтнична: «Тенденция к национальному обособлению и чистоте глубоко противоречит всей истории русских и великороссов, построенной изначально на органичном и непрерывном, сознательном и бессознательном вбирании в себя разнообразных этнических компонентов, вносивших свой вклад в формирование генофонда, этнопсихологии, религиозности, социальности и т. д., — компонентов, не изменявших, однако, до сих пор природу единого „государственного стержня“ русско-великоросского сознания и истории». Наконец, чрезвычайно важным представляется разъяснение Д. А. Мачинского о трех русских народах, имеющих общие корни в Древней Руси, и избавление этнонима «великоросс», к сожалению упраздненного, от имперско-шовинистической шелухи, навязанной ему ложно понятым интернационализмом в советское время: «Только больное советско-российское самосознание могло из всей гаммы смысловых оттенков в самоназваниях (великороссы, малороссы. — В. М.) акцентировать именно имперско-шовинистический и посему — упразднить сами названия. <…> Однако — в эпоху провозглашенного „братства народов“ — почему было не обратить внимания на другие, основные оттенки, на всю смысловую гамму? И тогда оказалось бы, что прилагательное „великий“ в именовании части русских означает — не более чем в названии „Новгород Великий“ — просто большие размеры территории расселения, ведущую роль в воссоздании единого государства и государственного самосознания и отсюда — большую, „великую“ меру ответственности за все, содеянное в России».

Таково, на наш взгляд, основное послание эссе Мачинского. В первое десятилетие XXI века, по завершении переходного периода 90-х годов, когда стало ясно, что в силу разных причин, в том числе из-за болевого шока недавних перемен, российское самосознание ищет знакомых путей, поводов для оптимизма значительно меньше, этот текст стал казаться несколько утопическим. Однако на фоне последних событий, когда все опасности повтора пройденного, хождения по заколдованному кругу собственной истории все более очевидны, он вновь приобретает ценность неусвоенного урока. Именно поэтому мы сочли необходимым опубликовать его — как послание в будущее.

Д. А. Мачинский

Древо России[3]

Эта книга о корнях российской истории, а отчасти — и о едином стволе ее, и об отдельных ветвях, и совсем немного — о цветах и плодах — пишется <…> в начале последнего десятилетия двухтысячелетней христианской эры, а если принять во внимание, что реально Иисус родился около 7–4 годов до н. э., то и совсем на исходе христианского двухтысячелетия.

Последнее столетие, как ни одно предшествовавшее, воплотило многие мечтания человечества — преимущественно в области внешнего освоения и устройства жизни — и вместе с тем, как ни одно другое, обнажило всю мерзость, укорененную в человеческой природе, и ослабило надежды на ее преображение. Это столетие первых мировых войн и первой системы всемирной безопасности. Россия, сыгравшая одну из ведущих ролей и в том и в другом, на утренней заре столетия подарила миру странный цветок своего Серебряного века, уместившегося в три десятилетия, — века небывалых начинаний в сфере духа и в области культуры, среди которых центральное место занимает феномен русской религиозной философии, истинное воздействие которой на широкие и глубокие пласты российского общества начинается только ныне, на исходе столетия. И та же Россия в том же столетии реализовала совершеннее и завершеннее, чем кто-либо <…>, ад на земле, его круги по нисходящей и восходящей вплоть до самых низких и мерзостных. И, находясь на низшем круге собственного ада, вступила в противоборство с Германией, творившей свой ад в центре Европы, и — ад восстал на ад — победила ее, спася мир от болезни более опасной, чем поразившая Россию, так как классический фашизм грозил перерождением важнейшему органу земного сознания — европейской цивилизации.

В уходящем столетии человечество совершило невероятное погружение в тайны вещественного микромира и устройства Вселенной. Но по-прежнему практически запечатаны недра земли, мы плохо знаем «внутреннюю жизнь» нашей уникальной планеты даже на физическом уровне, а тем более — на уровне Планетарного Сознания, его различных сфер и энергетических каналов, а сущность человеческой души и соотнесенность ее с различными уровнями Мирового Сознания постигаются нами, пожалуй, менее глубоко, чем древними. На путях самопознания мы еще не обогнули «мыс Доброй Надежды», не исследовали всерьез грань между жизнью и так называемой смертью, не говоря уж о более дальних областях Великой Жизни Сознания.

Можно предположить, что самые великие открытия, самые смелые путешествия, полеты и погружения в ближайшие десятилетия будут совершены (а отчасти уже совершаются) на путях, ведущих в глубь человеческой души и земной природы, к постижению различных сущностей, уровней и форм Космического и Планетарного Сознания.

Все свидетельствует о том, что человечество, впервые в середине XX века организовавшее себя как мировое сообщество, ныне, на рубеже II и III тысячелетий христианской эры, подошло к существенному рубежу в своей истории. Тонкая пленка человеческого сознания, распластавшаяся на поверхности земли, пытается пульсировать как единый организм. Из всех цивилизаций, образующих этот организм, наиболее радикальным изменениям как внутреннего уклада, так и в сфере внешних отношений подвержена ныне Российская цивилизация (а также та часть человечества, которая вольно или невольно была вовлечена в большевистский эксперимент). И суть российской метаморфозы отнюдь не только в том, что жуткий эксперимент, поставленный на российских просторах, исчерпал себя, — нет, ныне намечается и изменение некоторых принципов всей российской истории. Многое в России ныне происходит впервые всерьез за ее тысячелетнюю историю, и, хотя некоторые из этих новаций для европейской и североамериканской цивилизаций отнюдь не новы, можно не сомневаться, что своеобразие российских традиций переработает общечеловеческие институты в нечто невиданное ранее.

В известном смысле в России заново начинается ее история, прошедшая через период «антиистории», начало которого отмечено обещанием «клячу истории» загнать (В. Маяковский), а весь период заслуженно получил имя — «годы безвременщины» (Б. Пастернак). Заметим, что некоторое «выпадение» России из истории Европы и Азии, а позднее и из мировой истории (отчасти связанное с ее местом на карте), имело место и ранее. Однако происшедшее в XX веке беспримерно и, хотелось бы надеяться, неповторимо. Имело место некое «нисхождение во ад» в немыслимой роли — претерпевающей муки на всех его кругах. Но если спуск происходил стремительно, то восхождение растянулось, пытку заменила растлевающая души ложь, пронизавшая почти все уровни жизни и своей системностью и всеохватностью создавшая у большой части населения ощущение стабильности и «нормальной жизни».

Но и через «выпадение из истории», через «нисхождение во ад» Россия участвовала в мировой истории, только особым, уникальным способом — вводя опыт рукотворного, земного ада в «сокровищницу мировой истории» как некий противовес и общечеловеческий урок.

Ныне, в 1991 году, Россия вновь вернулась в поток мировой истории. Однако вживление в историю, новое «воплощение» в органичные государственные формы могут быть не менее мучительными, чем некоторые этапы недавнего периода.

В европейско-североамериканской и дальневосточной цивилизациях за последние полвека, упрощенно говоря, жизнь удалась. Другие — исламская, китайская — вполне нашли себя в традиционных или отчасти во вновь обретенных формах осмысления и организации жизни. В России же, после крушения большевизма, образовалась опасная пустота в экономической, социальной, политической, идеологической, культурной и духовной сферах, пустота, один из истоков которой уходит в некое «зияние», возникавшее временами в российской истории и ранее. У нас «жизнь не удалась», нам снова «нечего терять, кроме…» этой пустоты, жаждущей наполниться чем-либо. И в этом — великие возможности и великая опасность.

Навряд ли одни экономические преобразования (при всей их неотложности сейчас) надолго решат проблемы России, поскольку в ее этнопсихологии и истории есть, наряду с «экономической», некая «антиэкономическая» струя. Ортодоксальный марксизм, боготворивший экономику, блестяще доказал это, создав в России с помощью нарушения ряда законов экономики самое мощное в военном отношении государство в мире, обладавшее уникальной «морально-политической» монолитностью.

Ныне наша страна, неудержимо (как кажется) распадаясь на отдельные государства и «зоны», признает как связующую реальность лишь то, что именуется «единым экономическим пространством». Но жажда национал-демократической, национал-религиозной или национал-большевистской самостоятельности, да и просто ненависть к утомившей идее Центра, делают свое дело — и «экономическое пространство» может легко превратиться во множество отдельных государств с весьма различными политическими устройствами и ориентациями.

Идея суверенного национального государства, охватившая почти все этносы «Союза», увлекла и кое-кого из великороссов, но именно для них она, что также осознается многими, особо и опасна. Если идти по пути превращения идеи «национального суверенитета» в некую непререкаемую догму и при этом признавать нерушимыми все административные границы национальных республик, областей и округов, то окажется, что области, административно принадлежащие великороссам, образуют дырявое кружево земель от Балтики до Охотского моря, без целостного единства, и географически естественно распадающееся на три (а то и более) части. Русские, и особенно великороссы, всегда были тем связующим материалом, который заполнял и цементировал, отнюдь не только экономическое, пространство Российской империи. И теперь, при разделе «по этносам», великороссы не получают компактного единого пространства, а при слабой развитости этноконсолидирующего инстинкта, утраченного в процессе разрастания империи, и при отсутствии крупных объединяющих идей вполне вероятны тенденции к образованию нескольких великорусских полугосударств. А это — путь к гибели этноса, его великой культуры и его еще великих возможностей, что, естественно, вызывает поначалу чувство протеста… Но, может быть, так и надо? Ведь распалась же Британская империя, ведь влились же потомки англичан в новые, формирующиеся нации?

Тенденция к национальному обособлению и чистоте глубоко противоречит всей истории русских и великороссов, построенной изначально на органичном и непрерывном, сознательном и бессознательном вбирании в себя разнообразных этнических компонентов, вносивших свой вклад в формирование генофонда, этнопсихологии, религиозности, социальности и т. д., — компонентов, не изменявших, однако, до сих пор природу единого «государственного стержня» русско-великоросского сознания и истории. Ныне значение краеугольного камня при строительстве новых этногосударств приобретает термин «коренная нация». Обычно имеется в виду, как полагают, исконное, а в реальности — имеющее приличную древность пребывание данного этноса на данной территории. Историки знают, сколь зыбким во многих случаях является этот принцип, когда он становится главным, и сколько крови уже было пролито во имя его.

Так вот, русские и великороссы на всей территории России (о границах которой разговор пойдет ниже), несомненно, являются коренным этносом, причем не в смысле их «большей древности» на той или иной территории, не от слова «корень», а от слова «коренной», «коренник» — центральная лошадь в упряжке.

Некогда таким «коренным» этносом на территории Древней Скифии были ираноязычные племена — скифы, сарматы и аланы, чьи этнопсихологические и социально-экономические особенности придавали ей известное единство в глазах эллинов и римлян, затем тюрки и монголы, объединявшие большую часть этой же территории в рамках своих империй.

В упряжке же российской государственности русские и великороссы — коренной суперэтнос и этнос, на них приходилось основное государственное тягло, они протащили эту телегу по всем ухабам… и, могут возразить мне, завезли ее в глубокую яму! Но все же телегу завезли в яму не кони, а те, кто управлял ими. И пора бы перестать быть конями — и в варианте гоголевской «тройки», управляемой неизвестно кем, и в варианте блоковской «степной кобылицы», летящей неизвестно куда… Надо очеловечиться, надо остановиться, осознать, вчувствоваться. И снова придется, уже более осознанно, брать на свои плечи тяжкое тягло коренного этноса, которому-таки придется вытягивать телегу из трясины, куда она попала не без его бездумного участия. А уж потом — какие этнические или иные силы повезут ее далее, или же все разойдутся, забрав с телеги пожитки, — покажет время. Надо смело и непредвзято вглядеться в отечественную географию, историю и культурно-религиозную жизнь, посмотреть, что же реально осталось от единства империи. Нужно постараться выявить то трудноуловимое, что стоит над и под имперским организмом, что предполагало возможность его, что направляло и руководило таинственным зарождением, ростом и крахом этого организма.

Я в отличие от многих произношу слово «империя» без ненависти или восторга. Империя есть исторически обусловленная форма государства, которая может быть омерзительна, как и любая форма государства. «Зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно?» (А. С. Пушкин). Возможно, империя более, чем другая форма государства, может подавлять человеческую личность, но она же способна создавать своды законов, наиболее полно регламентирующих отношения личности и государства (Римская империя и кратковременная империя Наполеона). Кроме того, в империях на ограниченной, но географически связанной территории осуществлялась идея всеземного единства, мимо которой человечеству все равно не пройти. Вопрос не в том, плоха или хороша империя, вопрос в том, сумела ли она стать орудием (пусть страшным, но временно необходимым) для сил и законов высшего порядка, сумела ли она имперскими средствами поучаствовать в укоренении в земную почву новых духовных прозрений, как, к примеру, Римская империя, в недрах которой христианство сделалось вселенской религией и которая погибла, оставив миру это прошедшее имперскую школу христианство. (Другой вопрос, во что обошелся этот симбиоз с империей самому христианству, во что стало сочетание кесарева с Боговым.)

Единство России (в любых формах) может быть сохранено и возрождено, да и сами эти формы могут быть выработаны лишь при неосознанной, а лучше осознанной, апелляции к крупным реалиям, идеям, образам и силам, которые предопределили имперское единство на территории, именовавшейся древними греками Скифией.

Жителям нашей страны, преимущественно великороссам, но не только им, присуще глубоко вживленное в сознание ощущение ее «великости» (пусть хотя бы территориальной). Единый социальный организм у нее не сможет существовать, не осуществляя в чем-либо — в неком ли новом крупном понимании своей и мировой реальности, в неких ли новых формах деятельности — этой своей «великости». Без этого «архетипа великости», чувства избранности, предназначенности и «всемирности», возникшего на разных этапах в сознании объединявших это пространство этносов — тюрок, монголов и русских, — не может сложиться органичное единство ядра бывшей империи. Чрезвычайно важно, возродится ли чувство крупномасштабности и значительности всего совершающегося, в частности, в сознании русских и великороссов, которым еще в эпоху Древней Руси, еще до того, как она стала «Великой Россией», великой в территориально-военном отношении, было таинственно дано некое чувство всемирной предназначенности и святости своей земли («земля святорусская» русских былин) и которые до сих пор объективно являются связующим этнокомпонентом на большей части бывшей империи.

Чувство «великости России», в сущностном ядре которого нет ни национализма, ни шовинизма, которое может не нравиться или пугать (особенно после болезненных форм, в которые оно отливалось недавно), есть данность, нуждающаяся в наполнении реальным современным содержанием, данность, географически коренящаяся хотя бы в том, что Россия, даже если в ней останутся лишь территории с преобладающим великорусским населением, все равно будет территориально крупнейшим государством в мире. И управлять им, исходя только из перспективы экономического процветания (которое труднодостижимо) или идеи сильной государственности ради сильной государственности, невозможно.

Все сказанное не означает, что я недооцениваю роль великих экономических преобразований, которые начинают ныне с таким трудом и с такой целеустремленностью парламент, правительство и президент Российской Федерации. Хотя я знаю, сколь трудным, тяжелым в моральном отношении и опасным физически будет в стране период восстановления частной собственности и «первичной капитализации», но через это придется пройти, в чем-то вернувшись к 1861 году, а в чем-то — к Петру и даже к Рюрику. Что поделаешь — опять начинается история, история «как у людей», то есть у людей, продолжающих традиции европейской цивилизации.

Мы вновь «рубим окно в Европу», но ныне мы вступаем в «Европейское сообщество» после тотального поражения, которое потерпела Советская империя в борьбе с историей, с личностью и с Богом (если только борьба с Тем, Кто и что обозначается этим именем, не является составной частью Его самораскрытия в частном случае нашей реальности). Да и Европа уже другая. Ныне многие европейские нормы и институты охватили не только Северную Америку, но частично и Ближний Восток (Израиль, отчасти Турцию и Египет), и Индию, и Дальний Восток — особенно важна роль Японии, сумевшей сочетать своеобразие этнопсихологического склада и обычаев с европеизацией социально-политической и экономической жизни. Так что ныне мы окружены Европой в широком смысле со всех сторон, и двери (а не окна) надо «рубить» во всех направлениях, горько сознавая, что Япония и Южная Корея ныне во многом более Европа, чем мы.

Но тут-то и загвоздка. А относимся ли мы к европейской цивилизации? И когда оторвались от нее, если оторвались? И что же мы делали с 1917 года? Да и что мы сделали — от Рюрика? Или впрямь был прав П. Чаадаев, посмевший сказать о «страшной пустоте» российской истории? Какую задачу выполняли мы, какую партию вели во «всечеловеческом оркестре»? И где ошибка: в 1917 году (в октябре или в марте?), или в 1881-м, или в 1700-м, — или изначально? И — ошибка ли? А может, мы все же выполнили необходимую миссию, выполнили страшно и странно, но кому-то же должна быть поручена в этом мире, живущем насилием, необходимая негативная роль для мирового баланса, освобождающая другую часть мира для работы, условно, позитивной? «Не нам ли суждено изжить / Последние пути Европы, / Чтобы собой предотвратить / Ее погибельные тропы?» (М. А. Волошин, 1919 г.). И в происшедшем — что от «судьбы», от «законов истории» (или «от Бога»), а что на нашей ответственности перед Совестью (т. е. опять же перед Богом — но в нас)? И как соотносятся «Бог мирового закона», «Бог в истории» и «Бог совести»? Может ли исполнение «закона истории» освободить от ответственности перед Совестью?

Вопрос об ответственности за совершившееся в России в XVIII–XX веках — имперских властей, их палаческих органов, ряда партий, да и ряда обладавших высокоразвитым самосознанием сословий — уже поставлен. Но не ответственны ли мы все (все вместе и каждый в отдельности, и не только «советские» поколения) за осквернение живой души и тела природы на вверенном нам судьбой «пространстве», не ответственны ли мы за искажение и забвение бытия предков: и их земной истории, и их посмертной жизни в нас и вне нас, за нарушение существовавших ранее связей с инобытием, за разрушение наших духовных и этнических полей сознания?

Быть может, нам следует еще раз, но теперь — со всем смирением, попытаться охватить взглядом, насколько возможно, весь смысл «страшного величия» России в прошлом и приготовить себя к обретению духовных и материальных путей реализации Россией того, что Н. А. Бердяев называл «замыслом Божиим о России»? Новое миросознание — всегда чудо, т. е. нечто сверхприродное и непредысчисляемое, к нему можно только готовить себя и молиться о нем, его нельзя искусственно придумывать или конструировать, оно явится неизвестно когда, явится, как свет или огонь, или вырастет, как дерево.

Неким залогом вероятности грядущего обретения Россией новых духовных путей являются эсхатологизм (тяготение к самым глубинным, «последним» вопросам о сути бытия, к концу истории человечества и переходу в новое духовно-материальное измерение) и космизм (устремленность за пределы земли и известных законов природы) у русских мыслителей второй половины XIX — первой половины XX века. Эта устремленность России «за все пределы», выраженная в творчестве гениальных ее детей, до сих пор не воплощена в деяния, достойные их идей и прозрений, вернее, она реализована, но с другого конца: «конец истории» если и был достигнут, то не преображением личности и общества, а низвержением того и другого, а космизм реализован лишь технически, с игнорированием всей философии русского космизма. Не будет ли дано России в наступающую эпоху больших перемен реализовать свои эсхатологические и космические устремления на более высоких и тонких уровнях бытия?

«Имперское величие» Тюркского каганата в VI–VIII веках, Великого Монгольского ханства в XIII веке, Российской империи и СССР в XVI–XX веках как форм все более полной политической реализации природного единства нашего «пространства» ушло в безвозвратное прошлое. Но с нами по-прежнему остались те природные связи, природные энергетические зоны, которые образовали предпосылки единства еще Древней Скифии, с нами и тот «высший замысел» о нашей земле, то смутно осознаваемое некоторыми из нас (быть может, ошибочно) великое, глобальное предназначение, которое она, судя по всему, еще не исполнила в позитивной его части и на исполнение чего нам если и отпущен — то последний шанс.

Но правомерны вопросы: а что конкретно автор имеет в виду, когда говорит «Россия», и кто такие «россияне», к которым он обращается и к коим причисляет себя, и, наконец, кто он сам? Попробую ответить на эти вопросы, используя самого себя как того конкретного россиянина, который у меня всегда под рукой.

Пишущий эти строки, как значится в его дипломе, историк-археолог, автор примерно пятидесяти статей, разбросанных по не слишком заметным сборникам и периодическим изданиям, в коих на базе письменных источников, археологии, фольклора и топонимики исследуется история Скифии, Сарматии, славянства и Руси преимущественно в диапазоне XIII век до н. э. — XI век н. э. в аспектах географическом, этносоциальном и религиозно-мифологическом. Чтение лекций я всегда воспринимал как продолжение древнего дела народных сказителей, и сказительство это весьма способствовало кристаллизации моих взглядов и сложению концепции.

Нынче, к печали моей, до предела заострились проблемы национальные, и национальным корням придается неоправданно всеобъемлющее значение. Впрочем, если речь не идет о самом глубинном и общечеловеческом, то национальные корни действительно могут дать ключ к пониманию многого. Посему — отрекомендуюсь и по этому пункту. Я, как принято говорить на советском сленге, — русский, а если точнее и исторически обоснованнее — этнически я великоросс (или великорус, что чуть менее точно), а на двух разных уровнях суперэтнического сознания я — русский и россиянин.

Все названные выше этнонимы, равно как этнонимы «малоросс», «русин», «белорус», образованы на базе двух родственных корней — «рос» и «русь». По наиболее вероятной и всемирно признанной гипотезе, выдвигавшейся еще Карамзиным, а всерьез обоснованной в 1844 году замечательным ученым Е. Куником и развитой рядом исследователей, названия «рос» и «русь» восходят к общему скандинавскому (северогерманскому) корню и стали в IX веке обозначением нового полиэтнического (в основе — скандинаво-славянского) военно-торгового этносоциума, сложившегося первоначально по берегам Волхова, Ильменя, Ловати, Великой. Центрами этого нового организма были поселение в низовьях Волхова, по-славянски именуемое Ладога, а по-скандинавски — Альдейгья, Альдейгьюборг (в основе обеих форм лежит финское название), и поселение у истоков Волхова, пра-Новгород, ныне именуемое «Рюриково городище». Позднее центр этносоциума сместился на юг, в Киев, сам этносоциум почти полностью славянизировался, а его названия стали обозначением нового этноса, сложившегося в X–XII веках на базе восточного славянства, с включением финского, балтского и тюркского населения, при стимулирующем участии сначала скандинавского этнокомпонента, а затем византийского влияния.

На Руси в XI–XV веках было известно лишь самоназвание «русь», ставшее славянской формой этнонима, перешедшего к славянам от скандинавов через посредство финнов и образованного по той же модели, что и славянские названия балтских и финских этносов, окаймлявших восточнославянские земли с северо-запада: корсь, жмудь, ливь, чудь, водь, емь, сумь, весь (финское самоназвание суоми дало славянскую форму сумь, вепси дало весь, точно так же финское название шведов — руотси/ротси — закономерно дало русь). Исконные же имена восточнославянских племен образованы по другим моделям: типа «вятичи» и типа «поляне».

Этноним же «рос», по звучанию близкий исходному скандинавскому корню, употреблялся скандинавской частью нового этносоциума, и поскольку скандинавы, прирожденные мореходы, возглавляли мирные посольства и военные походы Руси на Константинополь, то именно в форме «рос» название нового этноса стало известно византийцам и закрепилось в их дипломатической и историко-географической терминологии (еще и благодаря ассоциации с неправильно переведенным ветхозаветным пророчеством о страшном северном народе «рос»).

Уже в середине X века император Константин Багрянородный обозначал названием «Росиа» местность вокруг Киева, а также некую область на севере Руси. И «второй Рим» бережно хранил в течение 500 лет это имя, которое после трагической гибели «Ромейской империи» в 1453 году вновь вернулось на Русь вместе с идеей единственной правоверной христианской империи, принявшей в Московии известную форму «Москва — третий Рим».

Но лишь Иван Грозный, вместе с официальным принятием титула «царя» (т. е. цесаря, императора), стал именовать свою державу «Великая Росия»; в «Чине Венчальном» царя Федора в 1584 году «Русь» и «Русия» были заменены на «Россия».

В связи с постоянной заботой московских царей Рюриковичей и митрополитов о возвращении древней столицы Киева и тяготеющей к нему области русские земли по среднему Днепру (с начала XVI века начинающие достоверно именоваться «Украиной») получают в XVI веке в Москве, а также и у жителей самого Среднего Поднепровья именование «Малая Россия».

Отчетливое географическое, а отчасти и этнографическое значение эти названия приобретают с присоединением части Малороссии в 1654 году, когда в титуле царя Алексея появляется формула «самодержец Великия и Малыя России», с добавлением — в 1655 году, после занятия великоросско-малоросской ратью Вильны, — «и Белыя России» (имеется в виду территория части нынешней Беларуси и Восточной Литвы).

С ростом Российского государства, с середины XVIII века в официальных документах, а с XIX века в научной литературе доминирует мнение, что в состав России как основные территории входят Россия Великая, Россия Малая и Россия Белая и что русские как народ состоят из трех народностей или меньших народов: великороссов (великорусов, севернорусов), малороссов (малорусов, малороссиян, южнорусов, украинцев, русинов, полещуков) и белорусов.

Что до самоназвания «украинцы», то, естественно, дело самих носителей того языка, что в XVIII — начале XX века официально обычно назывался «малороссийским», выбирать, как называть себя. Напомню лишь, что «украйнами» (окраинами) на Руси XII–XIII веков иногда назывались пограничные земли, в частности область на польско-русском пограничье, расположенная за Бугом, к западу от Владимира-Волынского и к северу от червенских городов. С XVI века. «Украиной» назывались юго-восточные, окраинные земли Польско-литовского государства, расположенные частично на территории Киевского и Черниговского и целиком — Переяславского княжеств XI–XIII векав, т. е. именно те земли, которые в XII — начале XIII века и назывались в узком смысле «Русью», «Русской землей». Иногда в Украину включали и отдельную область «Запорожье», освоенную казацкой вольницей («казак» — так же, как «казах», «кайсак», — тюркское слово, означающее «свободный человек»). К востоку от этой «польской», поднепровской Украины, в верховьях Сейма и Северского Донца располагалась «российская» Слободская Украина — с XVI века южная окраина Московии, Великой России. На территории же нынешней Западной Украины — в Закарпатье, Карпатах, Буковине, Галиции, Южной Волыни и Западной Подолии — с домонгольских времен до начала XX века в условиях онемечивания и ополячивания сохранялось древнерусское самоназвание «русин», «русины», «русские»: наименование «русский» — для народа и языка — и «русская» — для православной веры. Наконец, жители нынешнего Украинского Полесья преимущественно именовались полещуками. Все вместе — и украинцы, и русины, и полещуки — обычно и именовались в имперской официальной терминологии малороссами. Как видим, корень «рус/рос» еще и в послепетровское время сохранял весь свой смысловой спектр и географическую продуктивность, что, в частности, выразилось в том, что степные земли, прилегающие к Черному и Азовскому морям и присоединенные Россией в конце XVIII века в результате войн с Турцией, получили устойчивое название «Новороссия».

В целом система из трех родственных народностей или народов, имеющих один корень в Древней Руси и потому составляющих один народ, или супернарод, была довольно стройна. Несомненно, она могла раздражать украинцев, среди которых назревало стремление выразить себя самостоятельно и создать суверенное государство; напротив, многие русины (или русские), находившиеся под властью Австро-Венгрии (часть нынешних западноукраинцев), подчеркивали свое «русское» самоназвание и стремились воссоединиться с Россией.

Но вот грянул октябрь 1917 года, и началась непобедимая ложь во всем. Имена великороссов (-русов) и малороссов (-русов) были упразднены, видимо, из-за якобы заложенных в них оскорбительных для «интернационального» сознания шовинистических представлений о «великости» и «малости», после чего великороссам для обозначения себя было приказано использовать «украденное» у двух братских народов общее с ними имя — «русские» (чем упразднялось общее исторически обоснованное самоназвание трех народов, а вслед за этим — и общее самосознание, плоды чего мы ныне обильно пожинаем). Как сказано в Советском энциклопедическом словаре, «великороссы (великорусы) — то же, что русские», а «русские — социалистическая нация».

Великороссы утратили имя, грамматически выраженное существительным (утратив с этим нечто существенное в самосознании). Получили же имя, выраженное прилагательным, которое ранее лишь прилагалось к основному, как указатель на общие древние корни. Теперь под этим «прилагательным» именем прежние великороссы были «приложены» к жуткой внутренней и внешней политике большевистской империи, стали отчасти использоваться как орудие и связующий материал в руках у пыточной системы, перемалывавшей в единую «массу» сословия и народы, в том числе и все три русских этноса.

Одновременно с этим малороссы окончательно предпочли название «украинцы», тем более что в составе Советской Украины собственно Украина занимала большое и центральное место. С присоединением так называемой Западной Украины это же имя было распространено на русских и русинов этой области. В итоге всякое воспоминание о русско-росских корнях в самоназвании было здесь искоренено.

Подобные казусы возможны только в России. Древние греки без всякого ущемления для национального самосознания именовали колонизированную ими Италию «Великой Элладой», а собственно Грецию — просто Элладой, шведы в XII–XIII веках (и ранее) именовали «Великой Швецией» Восточную Европу, освоенную скандинавскими землепроходцами в эпоху викингов, а собственно Швецию — «Малой Швецией», в Польше до сих пор существует Малопольша (с центром в древней столице Кракове) и Великопольша. Только больное советско-российское самосознание могло из всей гаммы смысловых оттенков в самоназваниях акцентировать именно имперско-шовинистический и посему — упразднить сами названия. Положим, имперско-шовинистический оттенок присутствовал при употреблении этих терминов в некоторых официальных и национально-культурных кругах империи, однако — в эпоху провозглашенного «братства народов» — почему было не обратить внимания на другие, основные оттенки, на всю смысловую гамму? И тогда оказалось бы, что прилагательное «великий» в именовании части русских означает — не более, чем в названии «Новгород Великий» — просто большие размеры территории расселения, ведущую роль в воссоздании единого государства и государственного самосознания и отсюда — большую, «великую» меру ответственности за все, содеянное в России.

Итак, — завершая необходимый экскурс, — я (как и многие из моих читателей) — великоросс, русский и россиянин.

Великоросс — поскольку таково исторически сложившееся название этноса, к коему принадлежу, русский — поскольку постоянно ощущаю общие корни с белорусами и украинцами и твердо знаю, что это единство не исчерпало себя, россиянин — потому что принадлежу к этнопсихологическому полю того огромного, изменяющегося в границах, но неизменного в опорных точках единства, для обозначения коего не знаю более точного и общепринятого имени, чем Россия.

И здесь я подхожу к самому трудному — к определению того, чем же, по сути, является Россия и каковы границы ее — в настоящем. В тот момент, когда я пишу эти строки, Россия географическая для меня — это нечто несколько меньшее Российской империи и большее, чем Российская Федерация (хотя и не все территории последней бесспорно относятся к России). Но возможно, завтра я удостоверюсь, что границы ее — иные. Потому что, при всем огромном значении для скифо-российской истории географического фактора, Россия в основе своей — понятие не жестко географическое, а энергетическое, меняющее свои границы с течением истории в соответствии с эволюцией самосознания, с тяготением к единству — или отталкиванием — больших масс населения. И границы политические, административные не всегда совпадают с этой реальной Россией в тот или другой период.

Ныне в России преобладает тяга к национально-религиозно-территориальному обособлению; но после того как потребности в обособлении и самовыражении этносов и регионов будут удовлетворены, полагаю, наступит период нового взаимодействия, будем надеяться — не на имперской и отнюдь не только на экономической основе.

Отчетливое осознание географического единства России и роли его в истории страны — с одной стороны, и постепенно вызревавшее в XIX–XX веках чувство высокой и страшной духовной предназначенности ее — с другой, было дано выразить с наибольшей силой и заостренностью личностям пророческого типа.

В конце первой трети XIX века П. Я. Чаадаев писал: «Есть один факт, который властно господствует над нашим историческим движением, который красной нитью проходит через всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это — факт географический». «Вся наша история — продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел. Это она рассеяла нас во всех направлениях и разбросала в пространстве <…>, она внушила слепую покорность силе вещей, всякой власти, провозглашавшей себя нашей же владыкой, <…> словом, мы лишь геологический продукт обширных пространств <…>. Мы важнейший фактор в политике и последний из факторов жизни духовной. Однако эта физиология страны, несомненно столь невыгодная в настоящем, в будущем может представить большие преимущества <…>. Настоящая история этого народа начнется лишь с того дня, когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять ее…»

Эта «идея», «русская идея», по слову Бердяева, пытавшегося проследить ее развитие, тем не менее оставалась трудно уловимой и трудно формулируемой. И через сто лет после Чаадаева, в 1932 году, в эмиграции, великий мастер словесной формулы Марина Цветаева, да еще привлекая на помощь величайшего религиозного поэта Европы Р. М. Рильке, сумела обозначить высший уровень духовного поля России с емкой и грозной неопределенностью:

В России меня лучше поймут. Но на том свете меня еще лучше поймут, чем в России. Совсем поймут.

Меня самое научат меня совсем понимать. Россия только предел земной понимаемости, за пределом земной понимаемости России — беспредельная понимаемость не-земли. «Есть такая страна — Бог, Россия граничит с ней», так сказал Рильке, сам тосковавший везде вне России, по России, всю жизнь. С этой страной Бог — Россия по сей день граничит. Природная граница, которой не сместят политики, ибо означена не церквами. Не только сейчас, после всего свершившегося, Россия для всего, что не-Россия, всегда была тем светом, с белыми медведями или большевиками, все равно — тем. Некоей угрозой спасения — душ — через гибель тел.

<…> Россия никогда не была страной земной карты. <…>

На эту Россию ставка поэтов. На Россию — всю, на Россию — всегда.

Два крайних уровня, означенные Чаадаевым и Цветаевой, — уровень природно-географический и уровень смутно улавливаемой духовной миссии — и определяют всю сущность России. В поле напряжения, возникающем между этими уровнями, этими полюсами, и развивались уровни государственные, этнические, конфессиональные, экономические.

И ныне все, кто остается жить на территории Скифии-России и кто сознательно или бессознательно включен в скифо-российские энергетические поля, — и являются россиянами (или «скифами»). Великая роль неславянского, в первую очередь тюркского, компонента в «российском единстве» ощущалась великороссами уже с начала XX века («Очи татарские мечут огни» на написанном Александром Блоком лике России, а путь ее видится Блоку так: «Наш путь / стрелой татарской древней воли / пронзил нам грудь» — строки, достойные комментария в виде книги). Ныне же выразителями скифо-российского сознания являются, к примеру, киргиз Чингиз Айтматов, белорус Василь Быков, абхазец Фазиль Искандер, казах Олжас Сулейменов (в книге «АЗиЯ»), не переставая, естественно, быть классиками своих национальных литератур. Думается, что воля единого и обновляемого скифо-российского пространства, где устраняется подавлявший все имперский уровень, но зато высвобождаются другие уровни единения, звучит в голосе тройки президентов — Акаева, Ельцина, Назарбаева. Славяно-тюркские диалог и взаимодействие на территории Скифии-России есть реальность, и надо стремиться к тому, чтобы они проходили по-доброму.

Различия же в этнопсихологическом складе и в религиозных традициях могут быть смягчены и оказаться не разделяющими, а взаимообогащающими в силу того, что наша эпоха — это эпоха великого исторического пограничья, когда, наряду с современными религиями и науками, постепенно выявляется как возможность новый уровень синкретичного Знания, основанного на всем спектре возможностей человеческой души, включая ее интуитивный и эмоциональный пласты, ее подсознание и сверхсознание, ее связи с живой природой земли и с Космическим Сознанием.

Лето — осень 1991 года. С.-Петербург

II. О научном наследии Д. А. Мачинского

К 1993 году, когда под редакцией М. Б. Щукина вышел сборник статей в честь 56-летия Д. А. Мачинского, вклад ученого в науку был уже весьма значителен во всех трех временных срезах — подразделениях того хронологического отрезка длиной в несколько тысячелетий, внутри которого свободно перемещалась его научная мысль. Это прекрасно зафиксировано в предваряющем сборник тексте, в котором В. Ю. Зуев, М. Б. Щукин и Г. С. Лебедев анализировали достижения Д. А. Мачинского каждый в своей области. Этот текст с небольшими сокращениями и необходимыми поправками в силу важности содержащихся в нем профессиональных оценок мы републикуем ниже.

В. Ю. Зуев, М. Б. Щукин, Г. С. Лебедев

К научному портрету Д. А. Мачинского[4]

<…> Знакомясь с работами Д. А. Мачинского, невольно приходишь к мысли, что он задался целью пронзить временное пространство, что вся его научно-исследовательская деятельность есть некий путь из Скифии в Россию, по которому он следует от далекого прошлого к современности. <…> Говоря о наиболее характерных чертах научного творчества Д. А. Мачинского, следует подчеркнуть, что для него как археолога и историка присуще прежде всего повышенное внимание к переломным «темным» местам древней и средневековой истории. В этом отношении далеко не случайно, что свой творческий путь в науке Д. А. Мачинский начал с изучения одной из наиболее проблематичных эпох — исторического перехода от времени поздней античности ко времени утверждения в Восточной Европе раннего славянства. Причем эта эпоха для Д. А. Мачинского стала отправной не только в изучении археологии и истории славян и Руси, но и в изучении скифо-сарматского мира, мира кочевой культуры, импульсы которой подобно кровеносным потокам омывали социальные организмы севера и юга древней Евразии.

В 1971 году вышла в свет статья Д. А. Мачинского «О времени первого активного выступления сарматов в Поднепровье по свидетельствам античных письменных источников» (Мачинский 1971). В ней, пожалуй, впервые проявился большой талант Д. А. Мачинского как вдумчивого и последовательного источниковеда. Принципиально отказавшись от метода тривиального взаимного иллюстрирования данных археологии и литературной традиции, Д. А. Мачинский детально проанализировал только античные источники, сообщающие разрозненные сведения о сарматах. Эта работа оказала большое влияние на развитие сарматской археологии. Одним из результатов ее появления стал пересмотр до этого казавшейся незыблемой гипотезы об автохтонном развитии единой савромато-сарматской культуры на восточной окраине Европейской Скифии начиная с рубежа эпохи бронзы и раннего железа. Справедливо поставив под сомнение идеи тождества и генетической преемственности савроматов и сарматов, Д. А. Мачинский блестяще показал всю несостоятельность попыток распространять имя и территориальное пространство обитания савроматов на памятники кочевников Приуралья и Поволжья VII–V веков до н. э. (Граков 1947а; Смирнов 1964). В 1975 году Под влиянием этой работы Д. А. Мачинского К. Ф. Смирнов пересмотрел свои прежние взгляды <…> (Смирнов 1975: 153). Последующие исследования, прежде всего М. А. Очир-Горяевой, убедительно доказали, что единая савромато-сарматская культура Приуралья — Поволжья есть не более чем историографический миф (Очир-Горяева 1988; 1992: 32–40).

Не меньшее значение выводы Д. А. Мачинского имели и для скифской археологии. Выясняя судьбу скифской группы памятников V–IV веков до н. э., он одним из первых связал факт прекращения сооружения «царских» курганов (находкам которых Д. А. Мачинский посвятил цикл блестящих исследований по семиотике греко-скифского искусства — Мачинский 1973в: 25–26; 1978а; 1978б) с вторжением новых кочевых сарматских орд в Поднепровье на рубеже IV–III веков до н. э. Последующие исследования археологических материалов И. В. Брашинским, К. К. Марченко, Ю. А. Виноградовым, А. Н. Щегловым и А. Ю. Алексеевым подтвердили этот важный исторический вывод Д. А. Мачинского.

Ликвидация савроматской «пробки» на этногеографической карте Евразийского степного коридора, которая долгое время служила «естественной» восточной границей Скифии в концепциях сторонников автохтонной теории формирования скифской культуры в Северном Причерноморье, выдвинула на повестку дня вопрос о культурно-историческом единстве европейских и азиатских степей в скифское время и о процессах, которые способствовали появлению этого феномена. Обсуждению данной проблемы во многом способствовали исследования Л. А. Ельницкого (1977) и А. И. Тереножкина (1976), а также открытие М. П. Грязновым в Туве кургана Аржан (1980).

Одним из наиболее детально разработанных Д. А. Мачинским аспектов проблемы культурно-исторического единства Евразии в скифскую эпоху является тема историко-географического членения Евразийского пространства. Опираясь на античную традицию и выделяя четыре географические зоны в Евразии: Греко-Кельтику (Европу), Персо-Индию (Азию), Азиатскую и Европейскую Скифии-Сарматии, — Д. А. Мачинский в концептуальном плане по-своему решил очень важную для историософского сознания проблему множественной колеблющейся ориентации нашей страны (как исторического явления) либо на «запад», либо на «восток», либо туда и сюда одновременно. «Наряду с дилеммой — „быть Европой или Азией“, — пишет он, — и компромиссным решением „быть и тем и другим“ (т. е. чем-то связующим и промежуточным), закономерным представляется и четвертый вариант осмысления своего исторического пути: быть „самими собой“ — Скифией, Сарматией или Россией — отдельным субконтинентом, население которого развивает своеобразные формы социальности, которые непросто осмыслить в системах европейских или азиатских понятий» (Мачинский 1988б: 121). Четкие представления о неразрывной связи культурных явлений с географическими факторами постепенно привели Д. А. Мачинского к пониманию общих закономерностей исторических процессов, протекавших в Евразийских степях в скифо-сарматскую эпоху. Размышляя над явлением культурного взаимодействия скифов, греков и жителей лесостепной и лесной зоны, он пришел к выводу о том, что в рамках выделенного им пространства — Европейской Скифии (от Дуная до Дона и от Черного до Балтийского моря) — исторические процессы (не только в скифскую эпоху!) «характеризуются сменяющимися периодами, когда эта область (или наиболее развитая ее часть) то становилась в культурно-политическом отношении более «европейской», то вновь обретала свою «скифскую» самобытность» (Мачинский 1988б: 120).

По мнению Д. А. Мачинского, начальный момент этой периодической пульсации (продолжающейся вплоть до наших дней!) скрывается в скифской эпохе — своего рода точке отсчета Российской истории. Подчеркивая уникальность и своеобразие скифской эпохи в истории Скифии-России, Д. А. Мачинский пишет о ней следующее: «Занятия древней историей и археологией Евразии уже давно убедили меня в том, что население европейских лесостепей, степей и полупустынь <…> в скифское время (VIII–IV века до н. э.) по степени своей включенности в мировые культурно-политические процессы по ряду качественно-количественных показателей своей культуры, по образной насыщенности, напряженности и совершенству произведений религиозно-магического искусства резко превосходит население этой же зоны в предшествующее и, что особенно важно и удивительно, в последующее время. Нельзя <…> не отметить, что расцвет „скифской“ культуры хронологически совпадает с „эллинским чудом“ и с „эпохой пророков“ в Палестине, с рядом глубочайших духовных откровений в Иране, Индии и Китае» (Мачинский 1989а: 7). Уточняя теорию «осевого времени» К. Ясперса, Д. А. Мачинский в своих последних работах убедительно доказывает, что «этно-сакрально-социальное напряжение резко возрастает в это время не только в зоне древних городских цивилизаций, но и в лежащей севернее «зоне кочевого хозяйства». Это наблюдение позволило Д. А. Мачинскому назвать осевую эпоху временем «великих духовных откровений и этносоциоэкономических новаций», или «эпохой великих пророков и общественных новаций», и отнести к ней начальную (скифскую) эпоху истории нашей страны, отметив при этом, что «глубинные причины великих перемен лежат не в закономерностях развития цивилизаций и классовых обществ, а имеют более всеобщий характер» (Мачинский 1989а: 9, 15).

Определив подобным образом скифскую эпоху, Д. А. Мачинский много сделал для прояснения основного закона степной Евразийской Скифии: неуклонного движения кочевых орд с востока на запад, выраженного в постоянной пульсации «азиатского источника» миграций периодически сменяющихся волн кочевников — от скифов до татаро-монголов, объясняемого не только военным преобладанием восточных номадов над западными степняками, но и теми условиями, в которых оказывались кочевники в Европейской Скифии, окруженные разнородными (и в целом враждебно настроенными к кочевникам) культурными провинциями горных областей Кавказа и Прикарпатья, лесостепной зоны и побережья Черного моря. Для удержания ситуации кочевникам в Северном Причерноморье требовалось много сил, и когда в созданной ими системе политического господства появлялись определенные конкретной ситуацией сбои, рушилась вся система, а вместе с ней почти мгновенно рассеивался и создававший эту систему этнос.

Занимаясь в рамках скифской эпохи различными аспектами культуры народов Евразии VIII–IV веков до н. э., Д. А. Мачинский <…> стремится проследить за культурными процессами, уходящими в перспективу «от эпохи великих духовных откровений и этносоциоэкономических новаций (VIII–V века до н. э.), охвативших всю Евразию, до окончательного сложения европейской христианской феодализирующейся культурно-политической общности (XI век)» (Мачинский 1988в: 6). На этом пути вполне закономерной является причастность Д. А. Мачинского к решению ряда проблем совершенно другого уровня, относящихся к кругу вопросов славянского этногенеза.

Как уже отмечалось выше, свою научную деятельность Д. А. Мачинский начинал с изучения эпохи перехода от поздней античности к раннему Средневековью — с работы над зарубинецкой тематикой. Этому был посвящен его университетский диплом, на эту тему готовилась диссертация, к сожалению по ряду обстоятельств так и не завершенная.

Впервые, параллельно с Ю. В. Кухаренко (1960), но независимо от него и своим путем Д. А. Мачинский вышел на поморскую версию происхождения зарубинецкой культуры (Мачинский 1966б). Впервые им был поставлен вопрос о единстве и взаимосвязанности процессов, приведших к сложению зарубинецкой, поянешты-лукашевской и пшеворской культур (Мачинский 1965б; 1966а; 1966б). Впервые (по отношению к юбиляру приходится очень часто употреблять это слово) им была отмечена роль кельтов в этом процессе и выявлены следы их физического присутствия в Северном Причерноморье (Мачинский 1973а)[5].

Но уже и тогда, в 60-е годы, это была лишь часть научных интересов Д. А. Мачинского. Больше всего, пожалуй, его занимала острая проблема происхождения славян. И не случайно его первые экспедиции были экспедициями под руководством И. И. Ляпушкина. И зарубинецкая тематика в этом контексте неслучайна: в те времена ее всегда рассматривали как часть славянской проблематики. При всей широте своих интересов Д. А. Мачинский — в первую очередь славист.

А нужно сказать, что в те годы славянская проблематика зашла в тупик. Открытие достоверных раннеславянских памятников с их небольшими бедными поселениями и исключительно лепной примитивной посудой начисто подрывало гипотезы происхождения славян от носителей черняховской, пшеворской или зарубинецкой культур с прекрасной лощеной керамикой и обилием фибул, пряжек, гребней и т. д. Это чувствовали многие, в том числе и Д. А. Мачинский. Постзарубинецкие древности киевского типа еще не были, по сути дела, открыты; первые находки, еще не осмысленные, только начинали появляться. Более северные районы лесной зоны Восточной Европы выпадали из поля зрения археологов-славистов, поскольку это область балтской топонимики, хотя еще в 1972 году Иохим Вернер призывал советских славистов преодолеть эти «чары балтийства». В этих условиях Д. А. Мачинский сделал в 70-х годах попытку приблизиться к решению проблемы в серии докладов и статей. Он попытался по-новому взглянуть на данные письменных источников о славянах и венедах-венетах (Macinsky 1974; Мачинский 1976; Мачинский, Тиханова 1976).

Так, в отличие от устоявшейся точки зрения польских исследователей, он иначе трактовал данные Плиния о загадочном полуострове Энингия, где живут сарматы, венеды, скиры и гирры. Если у польских ученых получалось, что земля, лежавшая напротив полуострова кимвров (Ютландия) — это низовья Вислы, то Д. А. Мачинский указал на полуостров Курземе, где есть река Вента и еще в Средневековье жили некие вентийцы. И достаточно беглого взгляда на карту Балтийского моря, чтобы убедиться в правоте Д. А. Мачинского.

Последователь Плиния Тацит имел какие-то более конкретные сведения о венедах, хотя тоже достаточно смутные. Польские археологи и историки относили их обычно к территории Польши. Но, по Тациту, «венеды ради грабежа избороздили все леса и горы <…> между певкинами и феннами». Певкины-бастарны, по Плинию, обитали где-то в районе Верхнего Поднестровья, и их Д. А. Мачинский отождествлял со своеобразными смешанными пшеворско-дакийскими памятниками типа могильников в Звенигороде. До отдаленной северной области обитания феннов остается обширная зона, охватывающая почти все лесные пространства Восточной Европы, где размещаются носители культуры штрихованной керамики, днепро-двинской, а в южной ее части выявляются памятники «киевского типа». Д. А. Мачинский не рискнул уточнять, какая из этих культур с бо́льшим основанием могла бы претендовать на принадлежность венедам, но сам подход к проблеме был принципиально новым.

Далее, рассматривая этнокарту Птолемея, Д. А. Мачинский обращал внимание на этноним «ставаны». Они должны были бы размещаться в Полесье, где после 40–70-х годов I века, когда прекратилась зарубинецкая культура, не выявлено пока никаких памятников вплоть до появления здесь в VI веке славянских древностей типа Корчак. На это «белое пятно», на зону «археологической трудноуловимости» и уповал Д. А. Мачинский, надеясь, что со временем здесь могут быть обнаружены и соответствующие ставанам древности II века. «Белое пятно» не ограничивается Полесьем. По сути дела, оно охватывает обширные пространства к востоку от Западного Буга, ту зону «обоюдного страха», отделяющую германцев от сарматов, на которую также указывал Тацит. Подобные «белые пятна» на карте, по мысли Д. А. Мачинского, могли быть и своеобразным археологическим отражением зон военной активности предков славян до их выхода в Подунавье. Тут мысль Д. А. Мачинского пересекается с соображениями К. Годловского, продемонстрировавшего такие зоны на конкретных материалах славянского расселения в Центральной Европе.

В этих же работах и в ряде последующих (Мачинский 1981; 1981б; 1982) Д. А. Мачинский обращается к конкретным событиям VI–VII веков на Дунае, к «дунайскому эпизоду» истории славянства. Лишь во время этого эпизода и после него, вынужденные отходить обратно под давлением «волохов», в которых Д. А. Мачинский видел византийскую армию, славяне обретают, вероятно, свое этническое самосознание. Именно этот эпизод, овеянный героикой, объясняет популярность мотива Дуная в славянском фольклоре (Мачинский 1981б).

Вполне естественным для Д. А. Мачинского, одного из главных создателей «лесной гипотезы» славянского этногенеза, было обращение к последующим этапам начальной славянской истории в северной части восточнославянского ареала. Северная Русь, первичное ядро Новгородской (а в дальнейшем развитии также Псковской и Ростово-Суздальской) земли, зона этноязыкового контакта «словенильменских» и «кривичей» (степень различного отношения обеих этих групп к «праславянскому» или «балтославянскому» истоку — предмет особых изысканий Д. А. Мачинского), с финнами и скандинавами, арена первого появления «руси» начальных летописных и близких им по времени иноземных свидетельств (Славяне и скандинавы… 1986; Константин Багрянородный 1989: 25–55, 293–307), происхождение и природа самого первичного названия «русь» — этносоциума, становящегося названием государства (Русская земля) и страны (Русь), — предмет последних по времени исследований, чрезвычайно плодотворных и перспективных по результатам постановки проблем работ, логично завершающих обширную панораму отечественной предыстории в трудах Д. А. Мачинского.

Пурификационно-синтезирующий подход к анализу и объединению археологических, письменных и прочих данных, развивающий в очерченной проблематике принципы И. И. Ляпушкина (Ляпушкин 1968: 5–27), позволил Д. А. Мачинскому убедительно обосновать тезис о времени появления словен в Приильменье (не позднее рубежа VII–VIII веков), очертить первичную «племенную территорию» и при этом конкретно сбалансировать возможное соотношение славянского, скандинавского и иных компонентов в «культуре сопок», наиболее репрезентативной для Новгородской земли середины VIII — начала XI века (Мачинский 1981; 1982; 1984а; 1986; Мачинский, Мачинская 1988). Ранние сопки Нижнего Поволховья, прежде всего — Старой Ладоги, с ощутимым доминированием скандинавской традиции исследователь соотносит с начальными этапами становления восточноевропейской «руси» как особого, динамичного и сложного этносоциального организма, того «дружинно-торгового» слоя, где воинственная мобильность, тороватая активность, жажда «добычи и славы» объединяли скандинавских викингов и словенских «изгоев» (те и другие по-своему резко рвали с племенными порядками и родовыми гарантиями), порождая новую общность, в которой выходцы «от рода варяжьска» клялись именами и силою славянских Перуна и Велеса. Территория, контакты, пути и центры этой «варяжской руси в свете исследований Д. А. Мачинского выступают со все большей рельефностью и подробностью (Мачинский 1984а; 1984б; 1986; Булкин, Мачинский 1985).

В единое целое складываются блистательные этюды и наблюдения о структуре, функциях, топографии, семантике первичных «очагов руси», будь то дискутируемые со времен публикаций А. Я. Гаркави «три центра Руси» (включая таинственную «Арсу» — Ростов?), или Новгород с холмом Славно, Холопьим городком и Рюриковым городищем, или Изборск в соотношении со Псковом; однако особое и даже центральное место в ряду архаических «стольных городов» (протогородов) Северной Руси занимает Старая Ладога, в концептуальных разработках Д. А. Мачинского приобретающая все более характер общеевропейской доминанты для понимания процессов VIII–IX веков (Мачинский, Кузьмин, Мачинская 1986; Давидан, Мачинская, Мачинский 1985; Мачинский, Мачинская 1988).

«Русь VIII века» — так следовало бы, вероятно, обозначить принципиально новую тему, сама возможность которой полностью основана на освоении археологических данных (дендрошкала Ладоги и связанные с нею комплексы), впервые в русской раннеисторической тематике превалирующих над письменными. «Долетописная Русь» — одно из несомненных открытий Д. А. Мачинского, и в Ладоге он видит столицу этой Руси (так как в 862–864 годах Ладога выступает, бесспорно, столицей Руси Рюрика).

Динамика формирования этнокультурного состава населения Ладоги, особенно в 750–840 годах, и диапазон ее связей от Фрисландии до Хазарии, прослеживание импульсов от Беломорья до Подунавья позволяют исследователю именно в Ладоге — Альдейгью скандинавских саг — видеть столицу «хаканаросов», направивших в 838 году послов («свеонов» — шведов) к византийскому, а затем и к франкскому императорам (Мачинский 1982: 20–24; 1986: 27–29; Мачинский, Мачинская 1988: 47–48). Если эта гипотеза получит дополнительные подтверждения, то именно Северная Русь может встать в ряд первых по времени образования раннесредневековых государств Европы, наряду с Франкской империей на западе и Хазарским каганатом на востоке. Можно считать бесспорно установленным уже для второй половины VIII — первой трети IX века стабильный характер восточноевропейских коммуникаций Ладоги, использование развитой системы водных трасс (включая Дон, речные притоки Двинско-Днепровского междуречья, системы Нерли — Клязьмы и др.), континентальный — притом охватывающий огромные просторы славянского мира — размах связей. Социополитический организм с такими характеристиками мог располагать иерархией центров, и нельзя исключать, что «хаканрусов» в 830-х годах — это, допустим, летописный Дир, связанный в таком случае с Киевом (Лебедев 1985: 196; Кирпичников, Дубов, Лебедев 1986: 189–190). Однако бесспорно, где бы ни искать столицу «дорюрикова каганата русов», это раннегосударственное образование воздействовало на всю Восточную Европу; каркас его выразительно очерчивают «ладожские связи», реконструированные в работах Д. А. Мачинского (Мачинский, Мачинская 1988: 53, рис. 2); неоспорима и решающая роль Ладоги, связанных с нею земель и этносов в становлении этой Начальной Руси.

Северная Русь в собственной структурной целостности, а не только как континентального масштаба феномен, выступила в исследованиях Д. А. Мачинского существенно новыми чертами. Наряду с проблематикой словен, варягов, руси, в последние годы решена проблема еще одного «этносоционима». Загадочные «колбяги» «Русской Правды», византийских, арабских, скандинавских источников, как убедительно доказал Д. А. Мачинский, вероятнее всего — скандо-финнское население, соотносимое с приладожской курганной культурой XI–XII веков. Эта идентификация — одна из ряда дешифровок северо-русской этногеографии, исторической географии Северной Руси, где, помимо «Кюльфингерланда», соотнесен с археологической реальностью соперник Ладоги-Альдейгьюборга, исчезнувший Алаборг (городище на р. Сясь, центральное в Южном Приладожье?), расшифрован ряд навигационных ориентиров и трасс походов легендарных викингов — героев «саг о древних временах», пролагавших с незапамятной поры «долетописной Руси» и вплоть до ладожского наместника Улеба, родича Ирины-Ингигерд, жены Ярослава Мудрого, пути из Ладоги в Бьярмию, к «железным воротам» ледовитых морей, варяжских и ладожско-новгородских первопроходцев Русского Севера (Мачинский 1988б; 1988в; Джаксон, Мачинский 1988: 24; 1989).

Синтез саг, летописей, археологии, топонимики в этой серии работ Д. А. Мачинского — свидетельство высокого и динамично нарастающего, словно бы прямо пропорционально реализации, творческого потенциала ученого, историка и археолога, дерзновенного первопроходца и отважного бойца на непроторенных путях, а порою и в темных лабиринтах исторической проблематики. Словно (и действительно так) в жилах самого исследователя бродит пронесенная чередою поколений дерзновенная кровинка заморского викинга, одного из тех «варягов, дедов лихих», во славу которых поднимает в замечательной балладе графа А. К. Толстого заздравную чашу князь Владимир. И вполне уместно, завершая этот очерк, повторить его слова: «Жива наша русская Русь!» до той поры, пока бродит в ней эта варяжская струя, пока будит она мысль и вдохновение Д. А. Мачинского, его единомышленников и последователей и восстанавливает для непредвзятого читателя озаренные светом исторической истины почти неуловимые, но достоверные образы этой исчезнувшей и бессмертной Руси.

В кратком очерке, <…>, к сожалению, нет возможности даже бегло перечислить многие другие грани таланта юбиляра. Оставляя в стороне литературные, поэтические и риторические его дарования, мы в заключение все же считаем необходимым сказать еще об одном из них. В своей творческой деятельности Д. А. Мачинский не только генерирует научные идеи, гипотезы и наблюдения. Он в большей степени является их дарителем, проводником в жизнь через своих друзей, всех тех, кто откровенно общается с ним. И если можно говорить о феноменальности Д. А. Мачинского, о загадке магнетизма его личности, притягательности его научных, литературных и публицистических трудов, то в основе всего этого, безусловно, кроется огромная человеческая и научная щедрость Д. А. Мачинского, его сердечное отношение к людям и его искреннее стремление Творить Добро.

* * *

Этот текст сейчас, по прошествии лет, хотелось бы дополнить несколькими наблюдениями, касающимися общей научной концепции Д. А. Мачинского, и опубликованных в основном после 1993 года работ ученого, посвященных древнейшему периоду.

Научное наследие Д. А. Мачинского тематически многогранно и диахронически обширно, но вместе с тем крепко спаяно географией, в рамках которой предстояло распространиться в высшей точке своего развития Российскому государству. В своей совокупности оно представляет собой попытку уловить пульсации, пронизывавшие в разные эпохи объединенное этой географией пространство, нащупать, двигаясь с разных сторон, время и место выхода на историческую арену славянства и, наконец, проследить, какие процессы, какие взаимодействия славян и с какими другими этносами привели к возникновению Русского протогосударства как исходного пункта его дальнейшего оформления и распространения. Это сквозная линия, которую Д. А. Мачинский никогда не упускал из виду, точнее, линия кругового движения, которая, выйдя из точки первоначального вопрошания и описав круг длиной в научную жизнь, возвращается к себе с ответом. Действительно, вопрос был задан уже в первых статьях и докладах 1963–1976 годов, посвященных проблеме этногенеза славян и их выделения среди археологических культур рубежа н. э. в Восточной Европе. Довольно быстро, в статье «О местах обитания и направлениях движения славян I–VII веках н. э.» (Мачинский, Тиханова 1976), была сформулирована и концепция, узловые моменты которой рассматривались в серии отдельных работ, и наконец итоги были подведены в двух последних больших исследованиях, посвященных первое — предпосылкам, движущим силам и историческому контексту сложения Древнерусского государства в VIII — сер. IX века (Мачинский 2009), а второе (и последнее) — прародине славян в I–V веках (Мачинский 2012). В этих работах научная мысль Д. А. Мачинского возвращается к истоку и подводит внушительный итог своему вопрошанию сорокалетней давности. Поэтому нельзя не согласиться с формулировкой М. Б. Щукина 1993 г.: «При всей широте своих интересов Д. А. Мачинский — в первую очередь славист». Сейчас, по итогам всего наследия, можно уточнить: славист и русист, ставивший задачу этногенеза славян и возникновения Русского государства в максимально широкой временной и пространственной перспективе.

В этом смысле все остальные — действительно обширные — интересы Д. А. Мачинского, которые дали целый ряд ярких открытий и наблюдений в других областях науки о прошлом, были подчинены этой задаче. Кроме того, в двух последних статьях, и особенно в статье 2009 года («Некоторые предпосылки, движущие силы и исторический контекст сложения русского государства в середине VIII — середине XI в.») Д. А. Мачинский позволил себе выйти за строго научные рамки и поместить свои выводы в историософский контекст, глядя на проблему возникновения Русского государства как из глобальной перспективы исторического времени человечества сего энергетическими подъемами и спадами, так и отслеживая, как уловленные им на ранней стадии особенности этнопсихического склада славян проявляются в дальнейшей судьбе Русского государства. В этом сказался феномен Мачинского, которого мы коснулись в предисловии к «Древу России» (см. выше).

Особое место в концепции Д. А. Мачинского занимало осмысление географии будущего российского пространства в более широких рамках географии Северной Евразии. И здесь он был чутким последователем античных авторов. Сведения древних писателей о Скифии и Кавказе, можно сказать, были путеводной нитью в исследованиях ученого, а сам доныне непревзойденный (к сожалению!) труд В. В. Латышева до последнего оставался его настольной книгой. Принятая древними греками в V веке до н. э., после некоторого колебания у ионийских географов, граница Европы и Азии по Танаису и Боспору Киммерийскому определила восточную границу Скифии, с которой греки вошли в соприкосновение в процессе колонизации Северного Причерноморья. Но уже греки знали, а современная археология показала на вещественном материале, что родственные скифам кочевые племена обитают и в Азии, на восток (точнее, северо-восток) от этой границы. Греки донесли до нас и свое знание того, как и откуда происходило движение кочевников на запад — первое известное нам свидетельство о «пульсации» степей (сведения о путешествии Аристея Проконнесского в пересказе Геродота). Единство степной культуры кочевников VIII–IV веков, выраженное в символах «скифского» искусства от Алтая и Хакасско-Минусинских котловин до Дуная, играло важную роль в концепции Д. А. Мачинского как свидетельство первого в истории суперэтнического объединения на огромном пространстве будущей России. Поэтому в своих историософских размышлениях он использовал имя Скифия как синоним России (следуя в этом греческой традиции, продолжавшейся и в византийское время). Поэтому эта эпоха была постоянно в поле его зрения. И здесь с его именем останется связанным целый ряд открытий, наблюдений и глубоких интерпретаций.

Д. А. Мачинский был проникновенным толкователем скифского искусства. Читая лекции для студентов (и всех желающих) и проводя занятия в Эрмитаже, он был в постоянном контакте с вещами, и, думается, многое ему открылось именно в процессе лекционного сказительства. В скифском искусстве он видел взаимосвязанную и целостную систему образов, дающих нам — за неимением письменных источников — представление о духовной культуре и мировоззрении кочевников. Именно Д. А. Мачинский оценил появление и расцвет этой системы в VIII–V веках до н. э. как важное явление осевого времени, поставив его таким образом в один ряд с «греческим чудом», подъемом иранской цивилизации, эпохой пророков в Палестине и другими событиями этой важнейшей фазы в истории человечества.

Важным этапом в постижении скифских религиозных представлений через искусство стало истолкование изображений на ряде скифских древностей («О смысле изображений на Чертомлыцкой амфоре», «Пектораль из Толстой могилы и великие женские божества Скифии») как системы взаимосвязанных образов, остающееся образцом семантического анализа произведений древнего искусства.

Совершенно особое место в наследии Мачинского принадлежит интерпретации изображений на келермесском зеркале — одном из самых ранних и бесспорно уникальном памятнике скифского искусства. Рассматривая его в контексте скифских зеркал с бортиками, Д. А. Мачинский толковал его образную систему как древнеиранскую картину мира, прошедшую через восприятие изготовившего зеркало ионийского мастера. Это позволило, в частности, соотнести сцену борьбы «аримаспов» и грифона в одном из секторов зеркала, отсылающую к греческой традиции о борьбе аримаспов и грифонов за золото у Рипейских гор, со священным центром мира древнеиранской традиции — горой Хукарья, имеющей устойчивый эпитет «золотая», с которой потоки Ардви стекают в озеро Воурукаша, где злой и святой духи борются за обладание хварэной, и локализовать обе мифических горы на Алтае (этимологически также связанном с золотом). Тем самым, Скифия (в данном случае — собственно Скифия) приобретала особое значение как место встречи иранской и греческой цивилизации, Азии и Европы.

Такой подход несомненно стимулировал интерес к начальной фазе этих контактов. В нескольких емких статьях Д. А. Мачинский, развивая уже высказывавшиеся ранее, в частности У. фон Виламовицем и другими исследователями, соображения, постулировал предколонизационную фазу в освоении греками Северного Причерноморья и связывал с ней локализацию там не только гомеровского Аида, из которого в Северо-Западном Причерноморье вырастает культ Ахилла, но и царства Ээта с лежащим неподалеку островом Кирки, образ которой обладает чертами феноменального сходства как с великой богиней местного населения Северо-Восточного Причерноморья, так и с родственной ей Афродитой Уранией греческих поселенцев, имевшей святилища на Таманском полуострове. Но Д. А. Мачинский, пытливый археолог, не ограничивался мифологией. Он упорно обращал внимание специалистов-античников на материальные следы предколонизационной фазы — шедевры ионийской работы из Келермесских курганов, родосско-ионийскую керамику, обнаруженную в разных точках Северного Причерноморья, в том числе в глубине материка, которые свидетельствуют о реальных плаваниях греков к побережьям Северного Причерноморья задолго до официального выведения колоний и первых улавливаемых археологами слоев греческих поселений, что согласуется и со сведениями античной традиции. Тем самым он стремился преодолеть гиперкритицизм в отношении раннеколониальной фазы, часто проповедуемый археологами-античниками (см. статью «Время основания поселения Борисфен на острове Березань и древнейшие этапы освоения эллинами северных берегов Понта»), и эти усилия, несомненно, еще принесут свои плоды в будущем.

Особое внимание Д. А. Мачинский уделял восходящей к путешествию Аристея из Проконнесса традиции об аримаспах и гипербореях. Ему удалось дать наиболее реалистическое объяснение мифу об одноглазости аримаспов, который Д. А. объяснял влиянием доходивших до греков сведений о почитании в местах их обитания уникальных стел с изображением в основном девичьих ликов с третьим глазом на челе. Исследовав их в ряде работ, Д. А. Мачинский постулировал существование в Хакасско-Минусинских котловинах уникального центра почитания трехглазых ликов, которое активно продолжалось с конца IV тыс. (в афанасьевской, а затем окуневской культуре) до VIII–VI веков до н. э., т. е. до времени, когда сведения о нем могли быть получены греками. Именно в это время древние лики могли быть связаны с иранским племенем (как показывает этимология имени аримаспов), обитавшим в зоне их распространения.

Самостоятельную ценность представляет и интерпретация уникальных изображений на стелах, которые, как показал Д. А. Мачинский, в большинстве своем представляют дев. При всей смелости и широте привлеченных ассоциаций, предложенная им трактовка остается наиболее органичной и полной.

Влияние представлений об отдаленном «сакральном центре» почитания этих дев Д. А. Мачинский усматривал и в сложении древнегреческой традиции о путешествии гиперборейских дев с начатками плодов на Делос, предположив, что первоначально эти посольства направлялись в какое-то святилище в Западной Малой Азии, откуда происходит культ Аполлона. Во времена Геродота передача плодов происходила уже без дев, и большую роль в ней играло скифское посредничество. Но Д. А. Мачинский улавливал существование путей, связывавших отдаленные пределы будущей Скифии, и в более раннее время. На основании сходства некоторых элементов афанасьевской и сменяющей ее окуневской культуры с катакомбной и дольменной культурами Восточного Приазовья и Северо-Западного Предкавказья (приазовско-предкавказским очагом культурогенеза) Д. А. Мачинский предполагал наличие контактов между этими районами уже в середине III тыс. до н. э. Синхронный этим событиям расцвет кикладской культуры и связь дольменной культуры с Малоазийско-Эгейским регионом позволяли ему видеть в Северно-Восточном Причерноморье (Прикубанье) место встречи древнейших евразийских и эгейских путей сакральных и иных контактов.

Прикубанье как место трансевразийских контактов всегда оставалось в поле зрения ученого. Не обошел он вниманием и предшествующий дольменной культуре яркий феномен майкопской культуры (IV тыс. до н. э.), посвятив обширное исследование «царскому захоронению» Большого майкопского кургана. Следуя по пути, проложенному М. И. Ростовцевым и Б. В. Фармаковским, он интерпретировал изображения на серебряном «сосуде с горным ландшафтом» как карту владений майкопского царя в междуречье Кубани и Ингури, берущих истоки у вершин Эльбруса. Территория этого первого известного объединения на территории будущей Скифии, возникшего под влиянием передневосточных традиций и при непосредственном участии их носителей, и в последующие эпохи оставалась местом встречи разных традиций и передачи культурных влияний.

Именно на земле Прикубанья, земле по преимуществу (в смысле обилия пахотной земли), по предположению Д. А. Мачинского, греки помещали мифическую Айю/Эю (гр. αἶα значит «земля»), царь которой вспахивал землю с помощью огнедышащих быков Гефеста, отсылающих к быкам, на которых зиждилась основная регалия майкопского царя. Именно здесь были возведены самые древние скифские курганы, в том числе Келермесские, из которых происходят знаменитые зеркало и ритон — ионийские шедевры предколонизационной эпохи.

Уже этот краткий обзор исследований Д. А. Мачинского в древнейших слоях предыстории нашей страны показывает, что он обладал редкой способностью угадывать и толковать прежде всего узловые, смыслообразующие явления и видеть ближние и дальние связи между ними. Именно поэтому почти каждая работа Д. А. Мачинского была и остается концепцией, открытой для дальнейших постижений, приглашением к сотрудничеству и отправной точкой для новых поисков.

* * *

В настоящем издании предпринимается попытка собрать под одной обложкой основные историко-археологические исследования ученого. Статьи сборника распределены по трем разделам. Первая часть посвящена древнейшим связям между зоной евразийских степей и Эгеидой — от Хакасско-Минусинских котловин до Северного Причерноморья — в пределах от рубежа IV–III тыс. до н. э. до образования первых греческих колоний, а также включает статьи, посвященные выявлению иранских связей скифского мира и скифскому искусству. Во второй части на основании анализа древних источников представлена этногеография степей в разные периоды с VIII века до н. э. по I век н. э., исследуется взаимоприкосновение кочевого иранского мира с германством и, наконец, в зоне их контактов выявляется территория первоначального бытования и выхода на историческую арену славянства. Третья часть объединяет статьи, в которых прослеживается появление славян на северо-западе Восточной Европы, анализируются этносоциальные и этнокультурные процессы, приведшие к образованию древнерусской народности (этносоциума русь) и первому русскому протогосударству со столицей в Ладоге. Статьи сборника публикуются в новой редакции. Все существенные структурные изменения, предпринятые в ряде случаев, оговорены в редакторских примечаниях.

Редакция выражает глубокую признательность генеральному директору Государственного Эрмитажа академику РАН М. Б. Пиотровскому, заместителю генерального директора доктору исторических наук Г. В. Вилинбахову, заведующему отделом археологии Восточной Европы и Сибири д. и. н. А. Ю. Алексееву и заместителю заведующего отделом археологии Восточной Европы и Сибири Ю. Ю. Пиотровскому за неоценимое содействие в подготовке издания. Редакция также приносит благодарность М. А. Раззак и С. В. Воронятову за помощь в отборе и подготовке материалов сборника.

От имени всех участвовавших в подготовке книги я бы хотела высказать слова искренней благодарности Издательству Ивана Лимбаха и его главному редактору И. Г. Кравцовой за благородное решение содействовать исполнению давнего замысла Д. А. Мачинского. Мы бы хотели также выразить свою глубокую признательность супруге Д. А. Мачинского Л. А. Иволгиной за деятельную заботу о судьбе этой книги.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Скифия – Россия. Узловые события и сквозные проблемы. Том 1 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

На этот счет можно привести любопытное свидетельство самого Д. А. Мачинского о Л. И. Крушельницкой, известной исследовательнице кельтских памятников Прикарпатья, с которой он поддерживал дружеские отношения. Л. И. Крушельницкая, происходившая из семьи видных деятелей украинской культуры Львова, потерявшая почти всех своих родственников в репрессиях 20–30-х гг. XX в., спаслась, по ее словам, «зарывшись в землю», т. е. став археологом.

2

См. статью Н.Ю. Смирнова «Археолог Алексей Владимирович Мачинский» в: Ладога и проблемы древней и средневековой истории северной Евразии / Сборник статей по материалам XIX и XX Чтений памяти Анны и Дмитрия Алексеевича Мачинских. СПб.: Нестор — История, 2016. С. 6–43.

3

Впервые: Юность. 1992. № 3. С. 66–70.

4

Впервые: Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. Сборник археологических статей в честь 56-летия Дмитрия Алексеевича Мачинского / Под общ. реД. М. Б. Щукина (Петербургский археологический вестник. № 6). СПб.: Фарн, 1993. С. 7–12. Ссылки приведены в соответствие с Библиографией, прилагаемой к данному тому.

5

Подробнее об этом см.: Щукин М. Б. Проблема бастранов и этнического определения поянешты-лукашевской и зарубинецкой культур // Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. С. 89–95 (Щукин 1993).

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я