Социальная справедливость и город
Дэвид Харви

Перед читателем одна из классических работ Д. Харви, авторитетнейшего англо-американского географа, одного из основоположников “радикальной географии”, лауреата Премии Вотрена Люда (1995), которую считают Нобелевской премией по географии. Книга представляет собой редкий пример не просто экономического, но политэкономического исследования оснований и особенностей городского развития. И хотя автор опирается на анализ процессов, имевших место в США и Западной Европе в 1960–1970-х годах XX века, его наблюдения полувековой давности более чем актуальны для ситуации сегодняшней России. Работы Харви, тесно связанные с идеями левых интеллектуалов (прежде всего французских) середины 1960-х, сильнейшим образом повлияли на англосаксонскую традицию исследования города в XX веке.

Оглавление

  • Введение
  • Часть I. Либеральные формулировки
Из серии: Studia Urbanica

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Социальная справедливость и город предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть I

Либеральные формулировки

Глава 1

Социальные процессы и пространственная форма

(1) Концептуальные проблемы городского планирования

Город — сложная вещь, это очевидно. Частично трудности, испытываемые нами при изучении города, порождены внутренне присущей ему сложностью. Но проблемы могут также проистекать из нашей неспособности правильно осмыслить ситуацию. Если наши концепции неадекватны или недостаточно продуманны, не стоит надеяться на то, что мы сможем адекватно распознать проблемы и сформулировать подходящие случаю политические рекомендации. Поэтому в этой главе я хотел бы обратиться исключительно к концептуальным проблемам. Я буду игнорировать собственно сложность города и вместо этого постараюсь высветить некоторые проблемы, которые мы порождаем сами нашим типичным подходом к его рассмотрению. Один ряд концептуальных проблем возникает благодаря научной и профессиональной специализации при анализе определенных аспектов городских процессов. Очевидно, что город не может быть адекватно осмыслен в сложившейся структуре научных дисциплин. Пока незаметны признаки возникновения междисциплинарного подхода к рассмотрению города, не говоря уже о теоретизировании в этом отношении. Социологи, экономисты, географы, архитекторы, городские планировщики — все они, кажется, вспахивают каждый свою борозду на этом поле и живут в собственном замкнутом концептуальном мире. Левен заметил, что большинство современных исследований посвящено “проблемам в городе, а не самому городу” (Leven, 1968, 108). Каждая дисциплина использует город как лабораторию, в которой тестирует свои предположения и теории, при этом ни одна дисциплина не разрабатывает проекты и теории о городе как таковом. В этом и состоит изначально проблема, которая должна быть решена, если мы хотим когда-нибудь понять (не говоря уж о желании контролировать) такой сложный объект, как город. Если мы все же собираемся сделать это, нам придется преодолевать огромные методологические и концептуальные проблемы.

Географическое воображение vs социологическое воображение

Всякая общая теория города должна как-то связывать социальные процессы в городе с предлагаемой им пространственной формой. Если говорить в терминологии дисциплинарного деления, это ведет к интеграции двух важных исследовательских и образовательных традиций — я бы назвал это наведением мостов между теми, у кого есть социологическое воображение, и теми, кто обладает пространственным сознанием или географическим воображением.

Миллс определяет “социологическое воображение” как то, что позволяет “понимать, какое влияние оказывает действие исторических сил на внутреннее состояние и жизненный путь людей. <…> Первым результатом социологического воображения… является понимание того, что человек может постичь приобретенный жизненный опыт и выверить собственную судьбу только тогда, когда определит свое место в контексте данного времени, что он может узнать о своих жизненных шансах только тогда, когда поймет, каковы они у тех, кто находится в одинаковых с ним условиях. <…> Социологическое воображение дает возможность постичь историю и обстоятельства отдельной человеческой жизни, а также понять их взаимосвязь внутри общества. <…> Использовать эту возможность нас побуждает постоянное стремление понять социально-историческое значение человека в таком конкретном обществе, которое обеспечивает ему проявление своих человеческих качеств и самое существование” (Миллс, 2001, 10–12).

Как далее показывает Миллс, такое социологическое воображение является неотъемлемой частью не только социологии: оно является общей чертой всех дисциплин в области социальных наук (включая экономику, психологию и антропологию), без него невозможны история и социальная философия. За социологическим воображением стоит очень мощная традиция. От Платона через Руссо к Маркузе тянется бесконечный дебат о взаимоотношениях индивида и общества, и роли индивида в истории. В последние полстолетия или около того методология, ассоциирующаяся с социальными науками, стала более строгой и более научной (некоторые сказали бы псевдонаучной). Социологическое воображение в наши дни может подпитываться бесчисленным количеством умозрительных рассуждений, множеством результатов различных исследований и несколькими хорошо разработанными теориями отдельных аспектов социальных процессов.

Этому “социологическому воображению” полезно противопоставить гораздо более расплывчатое качество, которое я назвал “пространственным сознанием” или “географическим воображением”. Это воображение дает возможность человеку осознать роль пространства и места в его биографии, сформировать отношение к окружающим пространствам и распознать, насколько взаимодействия между индивидами и между организациями подвержены влиянию пространства, которое их разделяет. Оно позволяет увидеть взаимоотношения, связывающие человека с его соседским окружением, его территорией или, используя уличный жаргон, с его “поляной”. Оно позволяет человеку судить о степени важности для него событий, произошедших в других местах (на чужих “полянах”), — например, как может повлиять распространение коммунизма во Вьетнаме, Таиланде или Лаосе на его жизнь в том месте, где он находится. “Географическое воображение” позволяет ему приспосабливать и использовать пространство творчески и понимать смыслы пространственных форм, созданных другими. Это “пространственное сознание” или “географическое воображение” проявляет себя во многих дисциплинах. Архитекторы, художники, дизайнеры, городские планировщики, географы, антропологи, историки и другие — все они обладают им. Но аналитическая традиция, стоящая за этим видом воображения, гораздо слабее, а его методология до сих пор полагается в основном на чистую интуицию. Первое место по степени развития пространственного сознания в западной культуре сегодня все еще принадлежит пластическим искусствам.

Разделение социологического и географического воображений искусственно, когда мы пытаемся обратиться к проблемам города, но оно реально значимо, когда мы анализируем способы размышления о городе. Многие исследователи обладают мощным социологическим воображением (и Чарльз Райт Миллс — среди них), но, однако, складывается впечатление, что они живут и работают в мире, где пространство отсутствует. Есть и такие, кто, будучи наделен поразительным географическим воображением, или пространственным сознанием, не могут признать, что моделирование пространства может оказать огромное влияние на социальные процессы, — в результате мы видим многочисленные примеры создания прекрасных, но совершенно непригодных для жизни интерьеров жилых пространств.

В эту зону, образованную пересечением социологического и географического подходов, пробралось некоторое количество народа — поодиночке и группами, а то и целыми дисциплинами. Многие, одаренные социологическим воображением, начали осознавать важность пространственного измерения социальных процессов. Халлоуэл (Hallowell, 1955) и Холл (Hall, 1966) — в антропологии (Холл потом предложил основать новую науку — проксемику), Тинберген (Tinbergen, 1953) и Лоренц (Lorenz, 1966) — в этологии, исследования Соммера (Sommer, 1969) о влиянии личного “психологического” пространства на восприятие человеком дизайна окружающей среды, исследования Пиаже и Инхельдер (Piaget, Inhelder, 1956) развития пространственного сознания у детей, философские работы Кассирера (Cassirer, 1944, 1955) и Лангер (Langer, 1953), демонстрирующие влияние пространственного сознания на формирование взаимоотношений человека с внешним миром, — это только единичные примеры. Здесь же мы можем обнаружить экономистов и других ученых, занимающихся проблемами отдельных регионов. Кое-кто подобрался к этой зоне пересечения интересов с другой стороны. Специалисты, воспитанные в традиции пространственного восприятия, постепенно осознали, как моделирование пространственных форм может влиять на социальные процессы: архитекторы Линч (Lynch, 1960) и Доксиадис (Doxiadis, 1968) (с его новой наукой экистикой[2]), городские планировщики Говард (Howard) и Аберкромби (Abercrombie). Приглядевшись к этой приграничной территории, мы также обнаружим географа-регионалиста, который, несмотря на напичканную табу методологию и слабые аналитические инструменты, иногда все же нет-нет да и выдаст глубокую мысль относительно связи регионального сознания, региональной идентичности, естественной и рукотворной среды, которые в течение веков так переплелись, что создали определенную пространственную структуру социальной организации. Последние годы социальные географы проявляют все больше активности в исследовании взаимоотношений между социальными процессами и пространственной формой (Harvey, 1969; Buttimer, 1969).

Литература, релевантная для описания этой зоны переплетения интересов, обширна, но чрезвычайно распылена тематически, так что обобщить ее и вычленить основную мысль трудно. Возможно, одной из первых задач при попытках нащупать новую концептуальную рамку нашего понимания города будет обзор и синтез этих весьма далеко находящихся друг от друга работ. Такой синтез, вероятно, продемонстрирует нам, как сложно работать в этой области без базовых концептуальных допущений. Интересно поразмышлять, например, как много времени понадобится городскому планировщику и регионоведу, чтобы прийти к общему знаменателю в понимании городских процессов. Запутанность пространственных проблем, кажется, не волновала первых регионоведов. Пространство либо формировало структуру региона (эта мысль была результатом скорее предположения, чем понимания), по отношению к которой затем могли применяться количественные методы анализа, разработанные на уровне страны (в результате мы получали региональную статистику и картину взаимодействия регионов по схеме “ввоз-вывоз”), либо пространство рассматривалось исключительно как фактор, формирующий транспортные расходы, которые могли быть компенсированы за счет других статей расходов на производство определенной продукции (результатом чего во многом стали теория размещения и модели межрегионального баланса).

Пространство было лишь одной переменной в концептуальной рамке, разработанной в первую очередь для лишенного ощущения пространства экономического анализа. Регионоведы и специалисты по экономике регионов все еще демонстрируют склонность заниматься экономикой, не вдаваясь в понимание пространства. Однако городское планирование, в котором традиционно первичное внимание уделялось разработке чертежей и процессу проектирования по карте (пресловутый способ самообмана, если вообще кто-то когда-то заблуждался на этот счет), было полностью погружено в детали пространственной организации жизни — в функциональное зонирование территории. Принимая решение об использовании определенного участка земли, городской планировщик мало использовал или не использовал вообще слабо обоснованные обобщения регионоведа, экономиста или социолога. Он закрашивал участок на своей планировочной карте красным или зеленым, руководствуясь своей интуитивной оценкой дизайна пространственных форм и огрубленной оценкой экономических и социальных факторов, как он их понимал (при условии, конечно, что его решение не определялось исключительно политической конъюнктурой). Уэббер, который был одним из главных защитников пространственного дизайна и призывал планировщиков проявлять большее внимание к социальным процессам, полагал, что для планировщика особенно важно освободиться от “глубоко укорененной доктрины, предполагающей, что порядок заключается в простых картографических схемах, тогда как в действительности он спрятан в чрезвычайно сложной социальной организации” (Webber, 1963, 54).

Так что определенная необходимость соединить социологическое и географическое воображения в контексте города назрела. Но борьба продолжается. В большинстве случаев географический и социологический подходы рассматриваются как не связанные друг с другом или, в лучшем случае, как конкурирующие перспективы анализа городских проблем. Некоторые пытались, например, преобразовывать пространственную форму города и таким образом формировать социальный процесс (таков был типичный подход планировщиков территорий начиная с Говарда). Другие пробовали установить институциональные ограничения для социальных процессов в надежде, что этого будет достаточно для достижения необходимых социальных целей. Эти стратегии не являются альтернативными. Они должны друг друга дополнять. Проблема в том, что использование одной стратегии иногда приводит к конфликту с другой. Любая успешная стратегия должна признавать, что пространственная форма и социальный процесс — это разные способы осмысления одного и того же. Поэтому мы должны гармонизировать наш взгляд, иначе будем продолжать изобретать рассогласованные друг с другом стратегии рассмотрения городских проблем. Уэббер выражает недовольство “идеологической кампанией по реконструкции когда-то спланированных городских форм, соответствующих социальной структуре прошлых эпох” и выступает за “формирование прагматического подхода к решению проблем, в котором пространственные аспекты метрополиса видятся как продолжение и результат протекающих в городском обществе процессов”. Левен (Leven, 1968, 108) также призывает “найти теоретическую рамку, которая позволит идентифицировать факторы, определяющие городскую форму, которая, в свою очередь, производит какие-то пространственные формы аналитически предсказуемым способом”. Затем мы могли бы “найти метод оценки результата работы пространственного воображения, который, в свою очередь, возможно, будет оказывать влияние на сами определяющие пространственную форму факторы” (Leven, 1968, 108).

Общая мысль ясна: единственно адекватной концептуальной рамкой рассмотрения города является та, что вырастает из объединения социологического и пространственного воображений. Мы должны соотнести социальное поведение с той географией, с той пространственной формой, которые навязывает нам город. Мы должны признать, что, как только создается определенная пространственная форма, она стремится институционализироваться и, в некотором отношении, определять будущее развитие социальных процессов. Нам нужно, прежде всего, сформулировать концепции, которые позволят нам гармонизировать и интегрировать стратегии обращения с головоломками социальных процессов и элементами пространственных форм. И именно к этой задаче я намерен приступить.

К философии социального пространства

Может показаться странным, что я начинаю наведение мостов между социологическим и географическим воображениями, предлагая детальное описание ситуации в географической перспективе. Но начать полезно именно с этого, поскольку тем, кто наделен острым чувством пространства, не удалось (в общем и целом) так сформулировать свой взгляд на пространство, чтобы его легко восприняли и проанализировали исследователи социальных процессов. Если мы попытаемся как следует понять, что же мы подразумеваем под пространством, тогда некоторые из проблем, которые оказались на пути установления взаимопонимания, я надеюсь, исчезнут.

Написано о философии пространства, несомненно, много. К сожалению, большинство работ посвящено интерпретации пространства как оно понимается в современной физике. Это полезно в определенном отношении, но это довольно-таки специфический взгляд на пространство, и я не уверен, что в нем хоть как-то учитывается деятельность социума. Другие взгляды мы рассмотрим подробнее. Чтобы сразу прояснить ситуацию, мне нужно изложить некоторые базовые идеи относительно типов пространственного опыта и способов, которыми мы можем анализировать этот опыт. Кассирер (Cassirer, 1944) предлагает хорошую отправную точку, поскольку он один из немногих философов, которые приняли очень обобщенный взгляд на пространство. Он проводит разделение между тремя основными категориями пространственного опыта. Первая — органическое пространство — относится к такому пространственному опыту, который кажется генетически передаваемым и поэтому биологически детерминированным. Большая часть поведения, изучаемого этологами (инстинктивная пространственная ориентация и миграция, инстинктивная территориальность и т. д.), попадает в эту категорию. Вторая категория — воспринимаемое пространство — более сложная. Оно включает неврологический опыт разных органов чувств — оптический, тактильный, акустический и кинестетический. Этот синтез создает пространственный опыт, в котором информация от разных органов чувств соединяется в единое целое. Так может формироваться одномоментная схема восприятия или впечатления, а память может удерживать эту схему. Когда подключается память и обучение, схема может дополняться или урезаться в соответствии с культурно принятыми способами мышления. Воспринимаемое пространство ощущается прежде всего через органы чувств, но мы так и не знаем, насколько работа наших органов чувств подвержена влиянию культурных условий. Третий вид пространственного опыта абстрактен, Кассирер называет его символическим пространством. Тут мы воспринимаем пространство опосредованно через интерпретацию символических репрезентаций, которые не имеют пространственного измерения. Я могу воспроизвести в сознании образ треугольника, не видя его, а просто прочитав слово “треугольник”. Я могу получить опыт пространственной формы, занимаясь математикой, и в частности, конечно, геометрией. Геометрия предлагает удобный символический язык для обсуждения и обучения пространственным формам, но там нет самих пространственных форм.

Эти три уровня пространственного опыта не являются независимыми. Абстрактная геометрия, которую мы создаем, требует некоторой интерпретации на уровне восприятия, если она рассчитана на интуитивное, а не логическое понимание — отсюда все эти диаграммы в стандартных учебниках геометрии. Наш опыт восприятия может попадать под влияние органического опыта. Но если мы хотим построить аналитически гибкую теорию пространственной формы, мы должны будем в конце концов прибегнуть к формальной геометрии. Поэтому нам нужно найти способ представления событий, как они происходят на воспринимаемом или органическом уровне, но с помощью абстрактных символических систем, которые формируют геометрию. И наоборот: мы можем расценивать это как поиск интерпретации на органическом или воспринимаемом уровне тех идей, которые развиваются на абстрактном уровне.

В другой моей работе я уже обсуждал некоторые проблемы, которые возникают в этом процессе перевода опыта, полученного на одном уровне, на язык опыта, работающего на другом уровне (Harvey, 1969, гл. 14). Основной посыл аргумента заключался в том, что нам нужно продемонстрировать структурный изоморфизм между используемой геометрией и определенным опытом восприятия или набором опытов, которые мы анализируем. Там, где такой изоморфизм присутствует, мы можем “картографировать” информацию, полученную на уровне восприятия, в геометрические формы и использовать их для аналитических нужд. Удачное картографирование — это то, что позволяет нам переносить выводы из аналитической геометрии обратно в сферу опыта восприятия таким образом, чтобы мы получили контроль над воспринимаемой ситуацией и возможность предугадывать последствия. На плоской ровной поверхности, например, я могу предсказать, каково будет физическое расстояние между многими объектами, имея всего лишь несколько базовых измерений, и я смогу это сделать, благодаря евклидовой геометрии и производной от нее тригонометрии. Этот пример важен. Длительный опыт такого картографирования научил нас, что евклидова геометрия релевантна для размышления об организации объектов в физическом пространстве, по крайней мере если речь идет о земных предметах. Евклидова геометрия — это та геометрия, в которой выражаются инженерные и конструкторские процессы, поскольку она являет собой “естественную” геометрию для работы с физическими законами, действующими на поверхности Земли.

Исходя из этого может показаться, что все, что нам требуется для аналитического подхода к пространственной форме, — это некоторое усовершенствование евклидовой геометрии. Но такового пока нет; мы еще не разработали адекватных методов, чтобы делать обобщения относительно фигур, конфигураций и форм, например, на таких вот евклидовых поверхностях… Но даже если такой прогресс был бы достигнут, наши проблемы остались бы все равно далеки от простого решения, потому что социальное пространство не изоморфно физическому. Здесь кое-что очень важное мы можем почерпнуть из истории физики. Мы не можем ожидать, что один вид геометрии, подходящий для анализа одного процесса, будет адекватен и в отношении другого процесса. Выбор подходящей геометрии — это по сути эмпирическая проблема, и тут мы должны продемонстрировать (либо путем удачного применения, либо путем изучения структурного изоморфизма), как определенные виды опыта восприятия могут быть адекватно отображены в определенной геометрии. В общем, философы пространства говорят нам, что мы не можем выбрать подходящую геометрию, не обращая внимания на процесс, потому как именно процесс определяет природу системы координат, которую мы должны использовать для его анализа (Reichenbach, 1958, 6). Этот вывод, я надеюсь, может быть перенесен в неизменном состоянии на социальную сферу. Каждая форма социальной деятельности определяет пространство; нет доказательств тому, что эти пространства — евклидовы, или даже тому, что они хоть как-то похожи друг на друга. На этом основывается географическая концепция социально-экономического пространства, психологическая и антропологическая концепция “личного пространства” и т. д. Поэтому, если мы хотим понять пространственную форму города, нам необходимо прежде всего создать адекватную философию социального пространства. Поскольку мы можем понять социальное пространство только в соотношении с осуществляемой в нем социальной деятельностью, у нас нет другого пути, кроме как пытаться интегрировать социологическое и географическое воображения.

Создание философии социального пространства будет непростым, так как нам потребуется гораздо больше знаний о процессах, происходящих в сфере восприятия пространственного опыта. Мы очень мало знаем, например, о том, как именно определенный художник или архитектор преображает пространство для передачи эстетического опыта. Мы знаем, что часто ему (ей) это удается (или наоборот), но мы едва ли можем объяснить как. Мы знаем, что принципы, по которым архитектор трансформирует пространство, весьма отличны от тех, что использует инженер. Хорошая архитектура, по-видимому, воплощает два набора принципов пространственной организации — один набор необходим, чтобы созданная структура не нарушала физические законы, а второй — для облегчения передачи эстетического опыта. Физические принципы не вызывают вопросов — они вписываются в евклидову геометрию и легко поддаются аналитической обработке. С эстетическими принципами дело обстоит гораздо сложнее. Лангер предлагает интересную отправную точку для развития теории пространства в искусстве. Она предполагает, что “пространство, в котором мы живем и действуем, — это совсем не то пространство, которое существует в искусстве”, поскольку пространство нашего физического существования — это система отношений, в то время как пространство искусства — это пространство, созданное из форм, цветов и т. п. (Langer, 1953, 72). Таким образом, визуальное пространство, задаваемое картиной, по сути своей является иллюзией… “подобно пространству «за» поверхностью зеркала, это то, что физики называют «виртуальным пространством» — недосягаемый образ. Это виртуальное пространство — базовая иллюзия пластических искусств”. Далее Лангер (с. 93) применяет эту концепцию к архитектуре. Архитектура определенно имеет практическую функцию, и это также определяет и распределяет пространственные единицы, создавая реальные пространственные отношения, означающие для нас пространство, в котором мы живем и двигаемся. Но тем не менее “архитектура — это пластическое искусство, и его успех всегда заключается прежде всего в создании (бессознательном и неизбежном) иллюзии: что-то из мира чистого воображения или идей преобразуется в визуальное впечатление”.

Что же это такое, что мы преобразуем в визуальное впечатление? Архитектура, предполагает Лангер, — это этническая среда — “физически присутствующая человеческая среда, которая выражает характерные функциональные ритмические схемы, создающие культуру”. Другими словами, оформление пространства, которое происходит в архитектуре и, соответственно, в городе, — это символика нашей культуры, символика существующего социального порядка, символика наших надежд, наших потребностей и наших страхов. Поэтому, если перед нами стоит задача оценить пространственную форму города, мы должны каким-то образом понять ее творческий смысл наравне с простыми физическими характеристиками.

Важный принцип искусства и архитектуры — манипуляция пространственной формой ради передачи различных символических значений. До недавнего времени наши попытки научно изучать этот процесс были безуспешны. Появляется все больше работ, посвященных психологическим аспектам искусства, растет осознание потребности понять, как рукотворная среда наполняется определенными смыслами для ее обитателей. Интерьеры зданий, например, часто говорят нам многое о природе социального порядка и природе социальных процессов, которые, как предполагается, должны в этих зданиях происходить. Архитектура средневековой церкви может много рассказать нам о природе социальной иерархии, просто через пространственное расположение различных индивидов по отношению к главному композиционному центру. Не случайно, что те, кто стоял на хорах, казались как-то ближе к Богу (и поэтому более привилегированными), чем те, кто толпился в нефе. Соммер (Sommer, 1969) расширил этот принцип и попытался показать, как разные виды пространственного дизайна в широком диапазоне контекстов могут воздействовать на человеческое поведение и системы деятельности. Эта работа только началась, но, возможно, пройдет не так много времени, как будут разработаны некоторые принципы, подходящие для понимания той роли, которую играет пространственный символизм в определении человеческого поведения. Вероятно, те же принципы могут быть применены в более общем масштабе. Леви-Стросс (Леви-Стросс, 2001)показал, как пространственная планировка целой деревни в примитивной культуре может отражать в деталях мифологию людей и социальные отношения между разными группами населения. Планировка типичной деревни XVIII века в Англии дает нам множество подсказок относительно существовавшего тогда социального порядка с его двумя источниками власти — церковью и дворянством. Ловенталь и Принс (Lowenthal and Prince, 1964) также заметили, как каждая эпоха формирует свою собственную окружающую среду, которая отражала бы существующие на тот момент социальные нормы. Город в целом, даже его современная аморфная версия, все еще обладает этим символическим качеством. Не случайно церковные шпили и колокольни парят над Оксфордом (город строился в годы владычества церкви), в то время как эра монопольного капитализма подарила человечеству здания компании “Крайслер” и “Чейз-Манхэттен-банка”, которые нависают над Манхэттеном. Это грубоватые примеры, и взаимодействия между пространственной формой, символическим значением и пространственным поведением, вероятно, более сложные. Важно, чтобы мы понимали эти взаимодействия, если не собираемся (процитирую опять Уэббера) “реконструировать когда-то спланированные городские формы, соответствующие социальной структуре прошлых эпох”. Основная мысль, которую я стремлюсь здесь донести, — если мы хотим понять пространственную форму, мы должны сначала исследовать символические качества этой формы. Как это можно сделать?

Я очень сомневаюсь, поймем ли мы когда-нибудь по-настоящему те интуитивные порывы, которые управляют творческим человеком, когда он(а) формирует пространство, чтобы передать какое-то сообщение. Но я думаю, мы далеко можем продвинуться в понимании влияния, которое оказывает это сообщение на считывающих его людей. Мы должны научиться распознавать ту реакцию, которая выражается в образцах поведения населения. Если город полон разного рода сигналов и символов, то мы можем попытаться понять те смыслы, которое люди считывают, находясь в созданной ими среде. Для этого нам нужна общая методология измерения пространственного и средового символизма. Здесь нам могут пригодиться техники психолингвистики и психологии. Они позволят открыть значение объекта или события, изучая поведенческие установки по отношению к ним. Мы можем уловить эти установки разными способами. Мы можем замерить ментальное состояние индивида или группы индивидов и выяснить их установки по отношению к пространству вокруг них и его восприятие. Мы можем использовать набор техник для этих целей, начиная с теории личностных конструктов, семантических дифференциалов и заканчивая более прямолинейными техниками опросов. Наша цель — попытаться оценить когнитивное состояние человека в зависимости от его пространственного окружения. Альтернатива, которую предлагают бихевиористы и психологи, изучающие оперантное поведение, — просто наблюдать поведение людей и фиксировать их реакции на объекты и события. В этом случае просто само поведение в пространстве даст нам необходимые ключи для понимания пространственных смыслов. Соображения практического характера делают почти невозможным использование каких-либо источников информации, кроме внешнего поведения, когда речь заходит о больших группах населения в таких исследованиях, как, например, изучение поездок на работу или за покупками, поскольку масштаб анализа здесь общегородской.

Однако при использовании этих техник для измерения влияния пространственного символизма, наполняющего город, возникает ряд трудностей. В укрупненном масштабе нам приходится полагаться на информацию, предоставляемую обобщенными описаниями пространственной активности в городе, и эти модели деятельности могут быть производными от целого ряда обстоятельств, которые не имеют ничего общего с пространственной формой и пространственным смыслом. Несомненно, значительная часть социальных процессов протекает независимо от пространственных форм, и нам нужно узнать, какая часть деятельности находится под влиянием пространственной формы, а какая остается от нее относительно независимой. Даже на микроуровне мы сталкиваемся с проблемой осуществления экспериментального контроля над нежелательными переменными. Мы многое можем почерпнуть из лабораторных экспериментов по изучению реакции на разные формы пространственно организованных стимулов — реакции на многокомпонентность, глубинное восприятие, смысловые ассоциации, предпочтения тех или иных конфигураций и т. д., но потом чрезвычайно сложно соотнести эти результаты с теми разнообразными типами деятельности, которые мы наблюдаем в городе. Тем не менее растет количество работ (весьма вдохновляющих), посвященных поведенческим реакциям на определенные аспекты средового дизайна и тому, как люди реагируют на разные аспекты пространственной формы “город” и как они схематизируют ее (Proshansky and Ittelson, 1970). Я не хочу здесь приводить обзор этой литературы, но хотел бы обозначить основной философский фрейм, на который ориентируются авторы.

Этот фрейм предполагает, что пространство обретает смысл, только вовлекаясь в “значимые отношения”, а значимые отношения не могут быть определены независимо от когнитивного состояния индивидов и контекста, в котором индивиды находятся. Социальное пространство, следовательно, состоит из комплекса индивидуальных чувств, образов и реакций, вызванных пространственным символизмом, окружающим индивида. Каждый человек, похоже, живет в своей собственной сконструированной сети пространственных отношений, содержащейся, так сказать, в его собственной геометрической системе. Все это сделало бы картину совсем печальной с аналитической точки зрения, если бы не тот факт, что группы людей, как выясняется, формируют почти одинаковые образы в отношении окружающего пространства и вырабатывают сходные методы определения значения пространства и поведения в нем. Этот факт не является неоспоримым, но на этой стадии представляется резонным принять в качестве рабочей гипотезы то, что индивиды разделяют какую-то часть (пока не определенную) “коллективного образа”, производного от неких групповых норм (и, возможно, некоторые нормы поведения в отношении этого образа), а какая-то часть образа является “уникальной” — принадлежащей только одному индивиду — и непредсказуемой. Мы должны сфокусировать внимание в первую очередь на “коллективном образе”, если задаемся целью ухватить детали реальной природы социального пространства.

Я уже отмечал, что собранный на данный момент материал о пространственных образах очень рассеян. Но он наводит на интересные размышления. Линч (Lynch, 1960), например, указывал, что индивиды создают пространственные схемы, которые связаны вместе топологически — по-видимому, типичный житель Бостона передвигается от одной точки (или узлового пункта) до другой по четко определенным маршрутам. Это оставляет огромные площади физического пространства нетронутыми и в действительности даже неизвестными этому индивиду. Значение этого исследования состояло в том, что мы должны помыслить организацию города, используя аналитические инструменты топологии, а не евклидовой геометрии. Линч также предполагает, что определенные характеристики физического окружения создают “границы”, за которые люди обычно не заходят. Ли (Lee, 1968) и Штайниц (Steinitz, 1968) подтверждают его мысль о том, что границы можно распознать на некоторых территориях города и эти территории, похоже, образуют определенные соседские сообщества. В каких-то случаях эти границы можно с легкостью пересечь, но в других случаях они могут стать барьерами для передвижения по городу: так, белые из среднего класса предпочитают избегать районы гетто, а определенные этнические и религиозные группы обладают сильным чувством предписанной территориальности (как, например, на протестантских и католических территориях Северной Ирландии). Поэтому мы можем ожидать появление значительных пробелов в социальных замерах пространственных структур. На более высоком уровне (скажем, при изучении всех маршрутов движения “работа — дом”) многие из индивидуальных различий в ментальных образах могут противоречить друг другу и создавать некоторый случайный шум, который можно изучать отдельно. Но и на этом уровне данные показывают, что в пространственном поведении много различий, даже если эти данные сгруппированы очень укрупненно для целей разработки самых общих моделей жизни города. Прослеживаются определенные виды группового поведения, но не все из них можно с легкостью объяснить социологическими характеристиками группы (возраст, занятость, доход и т. д.), а еще выделяются разные стили активности, которые демонстрируют, что разные части города имеют разную степень привлекательности. В этих случаях нас можно простить за тягу к более непрерывной геометрии; но даже здесь работа географов показывает, что пространство далеко не является простым евклидовым пространством (Tobler, 1963). Здесь мы сталкиваемся с вопросом, какова же природа социоэкономического пространства, с которым мы имеем дело, и как преобразовать это пространство, чтобы сделать возможным анализ событий в нем. В целом мы должны признать, что социальное пространство — сложное, негомогенное, возможно, прерывистое и, совершенно точно, отличное от физического пространства, с которым обычно работает инженер или планировщик.

Затем нам придется рассмотреть, как эти понятия личного пространства возникают, как они изменяются под воздействием опыта и насколько стабильными они могут быть при изменении пространственной формы. Опять же, доступные нам данные весьма рассеяны. Значительная часть работы Пиаже и Инхельдер (Piaget and Inhelder, 1956) посвящена тому, как развивается пространственное сознание у детей. Похоже, что развитие проходит несколько определенных стадий — от топологии через проективные отношения к евклидовым формулировкам концепции физического пространства. Оказывается, однако, что дети не обязательно получают одинаковый пространственный опыт в разных культурах, особенно это относится к схематизации пространственной информации (Dart and Pradhan, 1967). Данные указывают, что формирование индивидуальной пространственной схемы культурно обусловлено и происходит в процессе группового и индивидуального научения. Весьма вероятно, что разные культурные группы развивают совершенно разные стили репрезентации пространственных отношений и эти стили могут быть сами по себе напрямую связаны с социальными процессами и нормами. Разные группы населения могут, следовательно, иметь достаточно различные способности к пространственной схематизации, и образование, несомненно, играет важную роль в формировании этих способностей (Smith, 1964). Среди населения одной страны можно наблюдать большой разброс в отношении способностей людей читать карты, сохранять ощущение направления движения и т. п. Также значительно разнятся способы, которыми отдельные люди или группы конструируют ментальные схемы. Вероятно, простейший способ — заучить схемы путем механического запоминания (это, вероятно, характерно для многих примитивных и малообразованных народов). Другие могут иметь простые системы координат, развитые в процессе классификации опыта, а третьи — гораздо более сложные (и, возможно, даже противоречивые) способы схематизации пространственных отношений. Но большая часть информации, которая базируется на пространственной схеме, должна быть результатом индивидуального опыта, а схема, скорее всего, должна подвергаться постоянному изменению под влиянием опыта. Природа этого опыта может иметь решающее значение для определения символизма — есть части города, в которые вы предпочитаете не заглядывать из-за неприятных воспоминаний, а есть части города, которые ассоциируются у вас с чем-то хорошим. Опыт продолжает накапливаться, и он может изменить или расширить ментальную карту или пространственную форму, записанную в образе. Память может стираться, и детали пространственного образа без регулярного подтверждения могут быстро исчезать. Социальное пространство не только разнится от индивида к индивиду и от группы к группе; оно также меняется во времени.

Я попытался продемонстрировать в этой части, что пространство — не такая уже простая штука, как нам внушают физики и философы науки. Если мы хотим понять пространство, мы должны рассмотреть его символическое значение и его многомерное влияние на поведение через когнитивные процессы. Одно из преимуществ такого взгляда на пространство состоит в том, что оно, кажется, может объединить географическое и социологическое воображения, так как без адекватного понимания социальных процессов во всей их сложности мы не можем надеяться понять социальное пространство во всей его сложности.

Некоторые методологические проблемы в зоне взаимодействия дисциплин

В предыдущем параграфе я постарался показать, что понимание пространства во всей его сложности зависит от признания значимости социальных процессов. Я думаю, этот же аргумент возможно применить к социальным процессам: понимание социальных процессов во всей их сложности зависит от признания важности пространственной формы. Но вместо того чтобы начать с этого аргумента, я предпочитаю рассмотреть методологические проблемы, которые возникают при сотрудничестве социолога и географа. Это продемонстрирует, насколько трудна может быть работа в этой зоне взаимодействия, а также покажет важность пространственной формы для изучения социальных процессов, которые протекают в городе.

Мост между социологическим и географическим воображениями можно построить, только если мы овладеем адекватным инструментарием. Эти инструменты представляют собой набор концептов и техник, которые могут использоваться для соединения двух сторон. Если получившийся в результате конструкт можно будет подвергнуть дальнейшей аналитической разработке и эмпирическому тестированию, тогда нам потребуются математические и статистические методы, и, следовательно, мы должны понять какие. Кажется вполне вероятным, что эти методы невозможно будет выявить без связи с определенным контекстом. Если, скажем, нас интересует взаимодействие между пространственным символизмом города, ментальными картами индивидов, их уровнем стресса и моделями их социального и пространственного поведения, тогда нам понадобится один набор инструментов. Если же нас интересует изменяющаяся форма города в самом общем виде и общая социальная динамика, которая связана с этой изменяющейся формой, нам понадобится другой набор. В первом случае нам нужен язык, который может охватить сложную сеть различных индивидуальных геометрий и систем социальной деятельности. Во втором случае мы можем себе позволить игнорировать детали индивидуального поведения и сосредоточиться на изучении отношений между пространственной формой города и совокупной картиной поведения в нем. Поэтому мы не можем выделить одну общую методологическую рамку для работы в этом поле. Но мы можем показать типы проблем, с которыми мы сталкиваемся при выборе инструментария для наведения мостов в определенном контексте, а именно в контексте анализа общей пространственной формы города и совокупности поведенческих моделей в нем. В этом контексте я хочу сосредоточить свое внимание на проблеме логических умозаключений и упреждающего управления. Я выбрал именно этот фокус, потому что, как заметил Харрис (Harris, 1968), планировщики заинтересованы в создании “условных прогнозов относительно функций и развития”, и это совпадает с интересами социального ученого, который использует условное прогнозирование как средство проверки теории. Поэтому и прогнозирование, и формирование теории в отношении города будет зависеть от существования валидной рабочей рамки для проведения тестов и выведения заключений. Как я намерен показать, на настоящий момент такой рамки не существует. Я рассмотрю только отдельные аспекты этой проблемы, и мой выбор пал на проблемы индивидуации смешения и статистического анализа.

1. Индивидуация[3]

Общепринято, что первым шагом в процессе логического рассуждения является определение совокупности объектов, составляющих анализируемое множество. Процесс определения объекта называется “индивидуацией”, и этот процесс весьма важен. Логики, как, например, Вильсон (Wilson, 1955) и Карнап (Carnap, 1958), занимались некоторыми общими вытекающими из этого проблемами. Одно важное проводимое ими различие — между индивидуацией в субстантивных языках и индивидуацией в пространственно-временных языках. В первом типе языков объект может быть определен набором его специфических черт (p1, p2, p3…pn) — так, мы можем индивидуировать “город”, описав минимальный размер агломерации, природу структуры занятости и т. д. В пространственно-временном языке, однако, индивидуация зависит от определения расположения объекта внутри системы координат, которая представляет пространство и время (обычно обозначаемая как x, y, z, t). Эти две системы языка обладают достаточно различными свойствами, и поэтому смешивать их в процессе индивидуации сложно, да и опасно. Исследователь социальных процессов в основном использует субстантивный язык, в то время как классический географ будет тяготеть к пространственно-временному языку. Нахождение общего подхода должно включать одновременное использование двух языков или, предпочтительно, создание метаязыка, который заимствует релевантные характеристики обоих языков. На данный момент такого метаязыка не существует, и некоторые первые шаги в исследовании его свойств указывают, что его развитие будет непростым (Dacey, 1965). Так что для наших ближайших целей нам придется удовлетвориться использованием двух языков в общем контексте. Опасности этой авантюры лучше всего видны на примере исследования методов регионализации.

Рассмотрим понятие “равенство” в этих двух языках. В субстантивном языке возможно, чтобы два объекта занимали одинаковую позицию (два города могут иметь одинаковую численность населения и т. п.), но это невозможно в пространственно-временном языке (два города не могут занимать одно и то же место). Однако объекты, когда они уже идентифицированы, могут обладать многими свойствами, находясь в пространственно-временном положении. Одним из подходящих свойств может быть относительное месторасположение (расстояние по отношению к другим местам).

Итак, пространство может использоваться для индивидуации объектов или оно может рассматриваться как свойство объектов, определенное либо в пространственно-временном, либо в субстантивном языке. Таким образом, два языка обладают разными характеристиками, и само пространство может включаться в любой из языков, но по-разному (Bergmann, 1964, 272–301). Едва ли можно удивляться тому, что эта ситуация стала причиной большого философского и методологического затруднения и что проблема районирования оказалась крайне противоречивой. Противоречие, как правило, является результатом неудачного решения, как и когда использовать различные языки. Тейлор (Taylor, 1969) показал: причина этой неразберихи — “непонимание, что местоположение возникает в этой проблеме дважды”. Мы можем использовать местоположение как дискриминантную переменную (и в этом случае рассматриваем пространственное местоположение как свойство объекта), или мы можем принять разделение пространства на пространственные единицы и использовать эти пространственно-временные объекты (например, административные территории), чтобы собрать информацию, пользуясь субстантивным языком. Районирование тогда может основываться на близости в субстантивном языке. Мы можем также задействовать разные комбинации или стратегии, такие как введение условий сопряженности (например, использование пространства как свойства) в процедуре группировки или поиск отдельных пространственно-временных объектов, гомогенных в отношении определенных свойств характеристик (это дает нам унификацию регионов). Обычно городской планировщик принимает за основу совокупность пространственных единиц (чаще всего — переписных районов), замеряет переменные в каждом районе, а затем может группировать участки по схожести характеристик, соблюдая условие сопряженности. Но я бы не хотел обсуждать подробно эти стратегии, поскольку уже высказал свое мнение: процесс индивидуации на стыке социологического и географического воображений требует полного понимания двух достаточно различных языков и адекватную методологию, способную работать с этой комбинацией. Это может быть сомнительной позицией во многих отношениях, но тем не менее является основным методологическим вопросом, который стоит за трудностями, испытываемыми планировщиком при попытке комбинировать идеи о физическом соседстве (о котором говорят обычно пространственно-временным языком) и социальном функционировании (о котором говорят на субстантивном языке). Таким образом, заключения, которые сделает в отношении политики развития планировщик, могут зависеть от того, какой язык он примет за главный, и от того, как именно он будет сочетать эти два языка в своем анализе.

2. Смешение

Одной из самых хитрых проблем, ожидающих решения при взаимодействии двух дисциплин, является контроль нежелательных переменных и распознавание роли каждой переменной в сложных неэкспериментальных ситуациях взаимодействия. Без адекватной процедуры разработки эксперимента слишком легко спутать одну переменную с другой, принять результаты за причины, смешать функциональные отношения с каузальными и совершить бесчисленное количество других смертных грехов. Конечно, легко быть пуристом и просто все критиковать, но, даже если мы попытаемся быть позитивными и не будем подходить с чрезмерной строгостью, проблемы будут поджидать нас за каждым углом нашего исследовательского пути. Давайте рассмотрим следующий простой пример. Социолог обычно смотрит на процессы размежевания индивидов, групп, социальных классов, культур и т. п. Релевантные переменные, позволяющие предсказывать расслоение, возвращают нас к личностным характеристикам индивида. Географ же обычно смотрит на пространственный аспект и видит пространственную близость как первичную переменную в определении течения процесса размежевания. Допустим, так случилось, что люди одного социального класса живут поблизости. Как тогда мы определим, насколько это следствие влияния пространственной переменной, а насколько — характеристик личности? В любой ситуации мы должны рассмотреть их совместное воздействие, и, к сожалению, эти аспекты не являются независимыми друг от друга. Оказывается, у нас нет адекватного неэкспериментального исследовательского дизайна, позволяющего нам решать такого рода проблемы не кустарным способом.

Эти проблемы смешения характерны для работ по социальным процессам даже в тех случаях, когда они задумываются как независимые от пространственной формы. Представляется, что для социолога так же важно нивелировать влияние пространства в своих аргументах, как и для географа вынести за скобки социальное влияние на пространство — в своих. Если эти последствия смешения не элиминированы в дизайне исследования, будет слишком просто получить статистически значимое, но в действительности сомнительное подтверждение гипотезы. Я подозреваю, что бо́льшая часть работ по социальным процессам страдает, потому что не может распознать серьезных аналитических проблем, которые возникают из-за смешения пространственных и социологических результатов. Таким же образом можно подвергнуть критике большинство работ, посвященных исключительно пространственным аспектам. Работа на стыке дисциплин не создает новых проблем; она проливает свет на истинную природу некоторых старых проблем и показывает, что социальный аналитик и пространственный аналитик не могут позволить себе работать, игнорируя друг друга.

3. Статистический анализ

Проблемы индивидуации и смешения ведут к проблемам в статистическом анализе. Их достаточно легко объяснить, но сложно разрешить. В идеале нам нужен метаязык, на котором мы могли бы обсуждать статистическую значимость одновременно в социологическом и пространственном смысле. В отсутствие этого мы должны прибегать к тестам, сконструированным на двух разных языках, и как-то комбинировать их в применяемой структуре статистического анализа. Тесты, пригодные для проверки гипотез относительно внепространственного социального процесса, разработаны достаточно хорошо. Используя эти гипотезы, мы можем сформировать определенные ожидания и затем попробовать показать, что нет большой разницы между этими ожиданиями и данными наблюдения. Отсутствие каких-либо значимых различий обычно означает, что гипотеза подтверждается, хотя это действительно только при определенных допущениях о том, как получаются результаты наблюдения (например, элиминирование всех неучтенных переменных (confounding variables)[4]), и о том, как формулируется сама гипотеза и т. д. Тесты, подходящие для изучения моделей пространственного распределения, разработаны не так глубоко. Мы можем сформулировать определенные ожидания в отношении пространственных феноменов и затем сравнить эти ожидания с наблюдаемыми пространственными распределениями. Есть тесты для проверки пространственного представления табличных данных (Cliff and Ord, 1972). Однако сравнение двух поверхностей представляется не таким простым, и нам сложно выразить словами расхождение наших ожиданий относительно определенной поверхности с данными ее наблюдения. Аналогично, у нас нет настоящего понимания смысла статистически значимой разницы в анализе распределения точечных объектов (point pattern arrangement)[5]. Поэтому в целом у нас нет общепринятого определения статистической значимости в пространственном анализе и, следовательно, у нас есть серьезные проблемы в тестировании гипотез о пространственных распределениях. Кажется, единственный способ сформулировать понятие значимости — это делать предположения относительно природы пространственного распределения. Поскольку мы часто озабочены тем, чтобы выявить, а не тем, чтобы предположить пространственное распределение, этот подход не всегда помогает. Но похоже, это единственный вариант для нас в настоящее время. По этой причине критиковать нынешние методы обращения с пространственными данными ничего не стоит (Granger, 1969).

Комбинирование социальных и пространственных процедур в одной концептуальной рамке статистического исследования все же имеет шанс на успех. Рассмотрим следующий пример, в котором мы попробуем предсказать распространенность некоторых социальных характеристик в пространстве — скажем, численность цветного населения в ряде переписных участков города. В рамках этой гипотезы мы можем сформировать предположения относительно численности небелого населения на каждом участке, представленной ячейкой в таблице данных. Чтобы проверить эту гипотезу, нам нужно показать, что она правильно указывает количество людей на каждом участке. Мы можем проверить это, сравнивая распределение ячеек по частотным характеристикам, как они представлены в гипотезе и как они выглядят в реальности. Мы можем выяснить, есть ли значимая разница на пятипроцентном уровне или ее нет. Но нам надо также показать, что модель предсказывает правильное пространственное распределение предсказаний по участкам. Мы можем использовать цветовой тест смежности (k-color contiguity test), чтобы показать пространственное распределение, предполагаемое в гипотезе, и пространственное распределение в реальности. Если эти тесты совершенно независимы друг от друга, мы можем увеличить эти два уровня значимости по правилу мультипликации (умножения) и сказать, что общий тест показывает уровень значимости[6] 0,25 %. Но очевидно, что тесты не независимы друг от друга. По сути, объединение двух тестов таким образом может вовлечь нас (и часто так и бывает) в конфликт со статистической логикой. Тесты социальных процессов основываются на независимости каждой единицы данных, а пространственная статистика явным образом озабочена измерением степени пространственной зависимости в данных. Поэтому мы автоматически привносим в измерение социальных процессов проблему автокорреляции, и это означает, что мы нарушаем основания тестирования, если только как-то не контролируем этот процесс (фильтруя данные и т. д.). Подобная проблема возникает почти на каждом участке работы в зоне взаимодействия дисциплин. Она далека от решения и часто вообще не замечается. Мне всегда казалось странным, что, например, многовариантные методы районирования полагаются на измерения корреляции, которые, если они считаются значимыми, требуют независимости данных наблюдения, когда целью всей процедуры является группировка единиц по регионам, имеющим сходные (и поэтому пространственно автокоррелированные) характеристики. Метод и цель в этом случае кажутся логически не согласованными или, в лучшем случае, дают такую группировку регионов, которую по большому счету можно считать бессмысленной. Похоже, это формирует непреодолимый барьер для использования факторного анализа в схемах районирования. Проблема автокорреляции, однако, хорошо освещена в эконометрической литературе в отношении временного измерения (временных рядов), и мы можем использовать эту область знания как источник вдохновения (и определенных техник). Но, как указал Грэнджер (Granger, 1969), между временным измерением, которое обладает, к большому удобству, направленностью и необратимостью, и пространственным изменением, которое обладает не этими ценными характеристиками, а сложной нестационарностью и странными разрывами, огромная разница. Эти проблемы привели Грэнджера к сомнениям относительно того, что техники, используемые в эконометрике для работы с временными рядами, могут применяться к пространственным данным, за исключением некоторого класса задач. Проблема пространственной автокорреляции кажется слишком сложной, чтобы найти ей приемлемое решение, а вся базовая структура статистического исследования в междисциплинарной зоне зависит от нее.

Наши инструменты для разрешения проблемы сочетания социологических и географических подходов к городским вопросам нуждаются, можно сказать, в заточке. Поэтому мы должны принять как данность сложности составления условных прогнозов и проверки теории. Это может нагонять депрессивные настроения, но мы не можем разрешить эти трудности, только делая вид, что их нет. На самом деле точное определение проблемы является самым важным, если мы намерены приступить к заточке инструментов для проведения работ по строительству моста между этими подходами. В то же время важно осознавать возможные источники ошибок в пространственном прогнозировании и в конструировании теории. Самообман в отношении этих ошибок не пойдет на пользу ни социальному ученому, ни географу, ни планировщику, сталкивающимся с принятием сложного политического решения. Каждому из них необходимо быть хорошо натренированным в распознавании методологических ограничений, возникающих при работе на стыке дисциплин.

Стратегия работы в зоне взаимодействия дисциплин

Нам нужна адекватная аналитическая рамка для работы с комплексными проблемами на стыке социального и пространственного анализа. Не думаю, что адекватный метаязык, объединяющий эти два подхода, появится в скором времени. Уж лучше нам довольствоваться наличествующими на данный момент концептами, позволяющими создать теорию города. Используя их, мы должны быть осторожны, поскольку выбранные нами концептуальные рамки могут оказывать влияние на наше понимание истинной роли планировщика и на наши стратегические приоритеты. К сожалению, “практическая логика” слишком однозначно ассоциируется с утвердившейся философской позицией. В этом можно убедиться, взглянув на два достаточно разных подхода к городским проблемам.

Можно рассматривать пространственную форму города как основную детерминанту человеческого поведения. Этот “пространственно-средовой детерминизм” — рабочая гипотеза тех планировщиков физического пространства, которые стремятся продвигать новый социальный порядок, манипулируя пространственной средой города. Это также удобный способ разрешения некоторых сложностей взаимодействия между пространственной формой и социальным процессом, поскольку он предполагает простую каузальную модель, в которой пространственная форма влияет на социальный процесс. В некоторых случаях эта точка зрения, кажется, становится оформленной философией и в таком качестве подвергается атаке со стороны философов. Демократическое представление о важности того, что хотят люди, вместе с некоторыми свидетельствами того (ни в коем случае не окончательными), что изменение пространственной среды может и не влиять на поведенческие модели, подтолкнуло Ганса (Gans, 1969), Джекобс (Jacobs, 1961) и Уэббера (Webber, 1963) к критике пространственно-средового детерминизма и привлекло внимание к альтернативным рабочим гипотезам, в которых социальный процесс видится как обладающий своей собственной динамикой, которая часто — несмотря на усилия планировщиков — формирует свою собственную пространственную форму. Уэббер доказывает, что новый пространственный порядок возникает как ответ на изменение технологии и социальных норм. Планировщик не может предотвратить появление этого порядка. Он может только ослабить его воздействие или увеличить его эффективность. Это рабочая гипотеза, которая переворачивает причинно-следственные связи, предполагаемые в первой, кажется тоже стала своеобразной философской позицией у некоторых авторов. Планировщик, согласно этой точке зрения, должен восприниматься как слуга социального процесса, а не его господин.

Различия между этими двумя якобы альтернативными подходами намного сложнее, чем было обрисовано в предыдущем параграфе. Несомненно, многие из первых планировщиков отличались весьма наивным пространственно-средовым детерминизмом, в котором несколько перестроенных жилых кварталов, устройство нескольких парков и прочее считалось адекватным средством борьбы с тяжелыми социальными недугами. Этот подход очевидно несостоятелен. Но современные планировщики городской среды гораздо более осведомлены относительно тонкостей взаимоотношений между средой и человеческим поведением (Sommer, 1969). Они осознают, что нет таких объективных данных, на основе которых можно создать проекты “хорошего” городского дизайна — то, к чему они стремятся. Современные представители обоих подходов вроде бы признают роль обратной связи. Специалисты по средовому дизайну знают, что если они изменят пространственную структуру транспортной сети, то социальный процесс, вероятно, приведет к достаточно значимым изменениям в землепользовании. Социальные детерминисты также принимают, что если социальный процесс стремится к определенной доминирующей норме (скажем, предпочтению передвижения на автомобиле), то создание пространственной формы, подходящей для этой нормы, может только укрепить ее: большинство американских городов не приспособлены для пешеходного передвижения, увеличивая тем самым потребность в обладании и использовании автомобиля. Различия подходов не так резки в настоящее время, но они все еще существенны. Посмотрите на эти две цитаты: “Существуют надежные свидетельства того, что физическая среда не играет настолько большой роли в жизни людей, как это представляют себе планировщики. Хотя люди живут, работают и развлекаются в зданиях, их поведение задается не этими зданиями, а экономическими, культурными, социальными отношениями внутри них. Плохой дизайн, конечно, может как-то влиять на то, что происходит внутри здания, а хороший — может улучшать ситуацию, но дизайн как таковой не вносит существенного вклада в формирование человеческого поведения” (Gans, 1969, 37–38).

“Хороший дизайн становится бессмысленной тавтологией, если мы полагаем, что человек может быть приспособлен к любой среде, которую он создаст. Перспективный вопрос состоит не в том, какого рода среду мы хотим создать, а какого человека мы хотим сформировать” (Sommer, 1969, 172).

Выступать за или против этих подходов не имеет смысла: данные слишком скудны, а гипотезы слишком неоднозначны. Возможно, больше смысла в том, чтобы рассматривать город как комплексную динамическую систему, в которой пространственная форма и социальный процесс находятся в постоянном взаимодействии друг с другом. Если мы хотим понять траекторию развития городской системы, мы должны понять существующие внутри нее функциональные отношения и независимые характеристики в социальных процессах и пространственной форме, которые могут изменять линию этой траектории. Нет никакой нужды в наивном упрощении каузальных отношений между пространственной формой и социальным процессом (в каком бы направлении мы ни устанавливали причинно-следственную связь). Система сложнее. Две ее стороны хитроумно связаны друг с другом. Два подхода должны поэтому рассматриваться как дополняющие, а не взаимоисключающие. Да, часто бывает необходимо найти точку входа в сложную систему взаимодействий, чтобы получить информацию. Выбираем ли мы вход со стороны пространственной формы (и расцениваем социальный процесс как результат), со стороны социального процесса (и расцениваем пространственную форму как результат) или разрабатываем более сложный подход (с учетом взаимодействий) — решение должно определяться удобством, а не философией.

Все эти подходы наивны в том смысле, что они предполагают наличие адекватного языка для обсуждения пространственной формы и социального процесса одновременно. Такого языка нет. Мы обычно абстрагируемся от сложной системы, которой является город, используя языки, описывающие либо социальный процесс, либо пространственную форму. При этом способе абстрагирования мы не можем осмысленно рассуждать о пространственной форме, порождающей социальный процесс (или наоборот), но не верно также принимать пространственную форму и социальный процесс за переменные, которые каким-то образом постоянно взаимодействуют друг с другом. Что нам действительно нужно — это перевод результатов, аккумулированных на одном языке (например, на языке социального процесса), на другой язык (язык пространственной формы). Такие переводы позволят нам что-то понять о значении одного стиля анализа относительно другого стиля анализа. Это похоже на перевод геометрических результатов в алгебраические (и обратно) в том смысле, что оба языка говорят об одном, но по-разному. Проблема перевода с пространственно-форменного языка на социально-процессный (и наоборот) состоит, однако, в том, что для него нет устоявшихся правил. При определенных обстоятельствах мы можем создать такую схему, позволяющую нам одновременно управляться с обоими измерениями. Например, посмотрите на простую проблему разработки программы, которая даст нам возможность оптимизировать уровень активности в определенных точках сети путем минимизации транспортных расходов. Решение кажется простым, пока сеть остается статичной. Но как только мы позволяем сети меняться, изменять количество точек активности, а также варьироваться уровням активности, у нас возникает серьезная проблема: число комбинаций быстро становится астрономическим. Тем не менее совсем мелкие проблемы такого типа могут быть решены с помощью комбинаторного анализа, и я подозреваю, что некоторые простые проблемы городского планирования или средового дизайна могут включать одновременное рассмотрение обоих измерений. Но мы-то в основном вынуждены считать либо пространственную форму неизменной (в этом случае мы можем решать достаточно сложные социальные проблемы), либо считать стабильным социальный процесс (в этом случае мы можем решать достаточно сложные проблемы пространственной формы). В любом случае мы можем найти решение только для одного круга вопросов, принимая сильные предположения относительно условий другого измерения. Это означает, что одной из подходящих стратегий для работы на стыке дисциплин может быть циклическая стратегия, в которой мы сначала работаем с пространственной формой (при постоянстве социального процесса), потом разбираемся с социальным процессом (фиксируя временно как неизменную новую пространственную форму). Мы можем двигаться и в обратном направлении, и нам ничего не мешает работать с пространственной формой и социальным процессом на разных этапах нашей циклической последовательности. Это очень напоминает стиль работы, принятый в городском моделировании. Создаются несколько альтернативных пространственных дизайнов и затем оцениваются в свете социального процесса (обычно в отношении экономической эффективности или прибыли-затрат), при сравнении оценок определяется лучший дизайн. В других случаях изменяется только часть пространственного дизайна, тогда изучается следствие этого для других элементов пространственного дизайна в пространственной модели распределения, в которой содержатся сильные предположения о природе социального процесса. Такой циклический подход, безусловно, полезен, когда он сочетается с техниками симуляции. Но нельзя не отметить, что он обладает и серьезными недостатками, самым важным из которых является использование перевода с одного языка на другой по правилам, которые не сформулированы, а лишь смутно угадываются… Эти предполагаемые правила могут оказывать значимое влияние на результаты, что можно увидеть на примере проблем, возникающих при реализации стандартной стратегии, используемой в теории размещения.

Отправная точка этой теории состоит в следующем: пространство может трактоваться как экономический товар, если мы подсчитаем транспортные расходы, и эти транспортные расходы затем могут быть отражены в модели социального процесса, разработанной для нахождения равновесных условий производства для каждой сферы промышленности или фирмы. Когда эти условия найдены, результаты опять переводятся в пространственную форму, приводя к определенным умозаключениям о природе условий, существующих на определенной территории (равная транспортная доступность, ровные участки земли и пр.). Общепринято, однако, что эти предположения нужны там только для удобства и они никоим образом не нарушают условия равновесия, определенные в модели. Эта установка может быть подвергнута критике по ряду пунктов. Во-первых, нужно решить проблему с обратной связью. В случае Лёша[7], например, изменение численности населения, которое является результатом достижения равновесия, должно, в свою очередь, нарушать условия, которые позволяют определять равновесие пространственно (Isard, 1956, 271–272). Городская система, как предполагается, имеет некую траекторию развития, и нет никакой гарантии, что реальное равновесие может быть достигнуто в социальном процессе, потому что пространственная форма постоянно изменяется. Поэтому система может быть эксплозивной и, следовательно, не достигать стабильности. В пространственном смысле основной тренд заключается в агломерации, и поэтому более уместно назвать систему имплозивной. Второй пункт критики при этом заключается в том, что сами геометрические предположения влияют на определение равновесия. Если мы считаем, что пляж имеет ограниченную протяженность, социальная активность трех продавцов мороженого[8] становится теоретически неопределимой: не случайно, что обычно теория размещения рассматривает безграничные плоские пространства, поскольку без этого предположения не может быть определена точка равновесия социального процесса. В целом предположения о пространственной форме, встроенные в теорию размещения, — это больше чем просто упрощения, сделанные для удобства, они решающим образом влияют на результат. Я никоим образом не нападаю тут на приверженцев этой теории или на урбанистов за их предположения о пространственной форме. На практике, я убежден, у нас нет особого выбора, кроме как выдвигать подобные предположения. Но важно признать, что это весьма хрупкие мостики, по которым мы пытаемся перебраться через огромный поток проблем. Мы, возможно, не можем использовать их для обсуждения тех сложностей, описанных выше, в которых само пространство видится как многомерное, негомогенное, вероятно прерывистое, крайне персонализированное и имеющее разные значения в контекстах разной социальной деятельности. Локационный подход операционален, но за эту операциональность нам приходится платить определенную цену. Надо отдавать себе отчет в том, как много мы платим в смысле отхода от реальности, когда мы применяем определенные стратегии, и насколько те предположения, которые мы кладем в основу своей стратегии, могут оказывать влияние на конечный результат анализа. Мы не можем избежать этих загвоздок, если хотим создать правильную теорию города. В конечном счете мы, наверное, сможем разрешить проблемы, присущие нашему способу концептуализации социального процесса и пространственной формы. Но до этого все, что мы можем сделать, — попробовать как-то прояснить их природу и соответственно адаптировать наши исследовательские стратегии и политику. Это, в конце концов, и есть основной принцип научного мышления — ошибки только тогда могут быть изучены и исправлены, когда мы понимаем источник их происхождения.

Глава 2

Социальные проблемы и пространственная форма

(2) Перераспределение реального дохода в городской системе

Любая общая стратегия работы с городскими системами должна содержать и сочетать программы действий, разработанные с целью изменения пространственной формы города (под чем мы понимаем расположение объектов, таких как жилые дома, производственные здания, транспортные линии и т. п.), с программами, нацеленными на социальный процесс, происходящий в городе (т. е. социальные структуры и виды деятельности, связывающие людей между собой, организации с их членами, рабочие места с работниками, уязвимые группы со службами социальной поддержки и пр.). В идеале, мы должны гармонизировать эти программы для достижения некоторой согласованной (когерентной) социальной цели. Пока мы не обладаем такими возможностями. В первой главе я попытался очертить стоящие перед нами трудности. Они возникают частично из-за внутренней сложности самой городской системы, частично — из-за нашего традиционного и достаточно близорукого дисциплинарного подхода к системе, который нуждается в срочной междисциплинарной интеграции, а также вследствие серьезных методологических и философских проблем, стоящих на пути полного слияния пространственной формы и социального процесса в контексте анализа городской системы. Когда же дело доходит до формирования стратегий и политик, к проблеме добавляется еще одно измерение, а именно прояснение смысла фразы “когерентная социальная цель”.

В общем и целом социальный планировщик и прогнозист склонен уходить от этого последнего вопроса, потому что он включает ряд социальных, политических и этических суждений, по поводу которых чрезвычайно сложно достичь общего согласия. Тревога, вызываемая всего лишь уклонением от решения данного вопроса, вызвана тем, что эти суждения неизбежно будут имплицитно определять решение, хотим мы этого или нет. Если, например, мы предсказываем на основе нашего знания и трендов распределение населения в будущем, модели потребления, спрос на путешествия (по видам) и т. п. и соответственно размещаем наши инвестиции, мы тем самым предполагаем, что эти будущие условия нами принимаются. Пока инвестиции остаются прибыльными, мы должны брать на себя ответственность за эти самые предсказанные условия. Феноменальный рост автомобильного транспорта в США может частично объясняться политикой приоритетного инвестирования в строительство автострад, а не в поддержку другого вида транспорта. Планировщик, таким образом, тесно связан с социальными процессами, вызывающими изменения, поскольку большинство опубликованных планов если и не являются в чистом виде самоисполняющимися пророчествами, то почти неизбежно оказывают влияние на ход событий (хотя и не всегда в том направлении, в котором предполагалось). Поэтому совершенно невозможно найти “объективный” инструмент для оценки успеха или провала плана, поскольку этот инструмент требует от нас определиться со своими этическими стандартами и социальными предпочтениями. Например, “правильно” ли уделять такое внимание частным автомобилям? Кто теряет и кто приобретает в результате такой постановки вопроса? Есть целый ряд вопросов, с которыми нам придется столкнуться. О чем нам это говорит? — О том, что нам остро необходима общепринятая и исчерпывающая функция общественного благосостояния, ориентируясь на которую мы будем оценивать политические решения и их результаты. Вряд ли в ближайшем и даже в отдаленном будущем нам удастся сформулировать такую принятую всеми функцию общественного благосостояния для городской системы. Это затруднение (которое большинство из нас склонно игнорировать в надежде, что оно как-то само собой разрешится), однако, не должно отвлекать нашего внимания от механизмов, которые связывают решения (частные или общественные) о размещении таких объектов, как транспортные сети, индустриальные зоны, общественные службы, жилые кварталы и т. п., с их неизбежными эффектами распределения реальных доходов различных групп населения. Эти дистрибутивные эффекты чрезвычайно важны. Пока они еще плохо изучены и механизмы, связывающие размещение и распределение, не прояснены. Есть, конечно, причины чураться такого рода исследований. Когда прояснится, кто же теряет и кто приобретает и как много от конкретного решения о размещении, мы неминуемо окажемся перед еще более трудноразрешимым вопросом относительно реализации этого решения. Простая философия в духе “чего глаз не видит, о том сердце не болит” едва ли может быть приемлемой для этичного в профессиональном плане планировщика. Поэтому дальнейшее мое изложение будет сфокусировано на механизмах, которые могут перераспределять доходы городского населения. Этот вопрос, конечно, уже поднимался несколькими авторами в последние годы (наиболее основательные работы — Thomson, 1965 и Netzer, 1968). Я попробую оценить влияние определенных “скрытых механизмов” перераспределения, которые обычно замалчиваются в силу нашей неспособности анализировать систему, демонстрирующую взаимозависимость социальных и пространственных переменных.

Распределение дохода и социальные цели городской системы

Большая часть социальной политики явно стремится сохранить существующее распределение доходов внутри социальной системы или перераспределить доход различных социальных групп общества. Общепринято считать, что некоторое перераспределение должно происходить, так как среди населения всегда есть те, кто не может сам дотянуть до принятых стандартов жизни либо просто из-за невезения, либо из-за ошибочных решений, возраста или плохого здоровья. Сколько именно дохода должно перераспределяться — это, безусловно, этический вопрос, на который разные общества отвечали по-разному в разные времена, и это основное моральное решение, которое должно быть принято при разработке социальной политики в городской системе. Если мы собираемся достичь заданного перераспределения доходов, мы должны очень ясно представлять себе в первую очередь механизмы, порождающие неравенство в доходах, поскольку предполагается, что, контролируя и манипулируя этими механизмами, мы сможем достичь наших целей. Необязательно выражать предпочтения той или иной модели распределения доходов, чтобы изучить эти механизмы, но из моего дальнейшего изложения, вероятно, станет понятно, что я выступаю за гораздо более эгалитарную социальную структуру, чем существующие на данный момент в американской или британской городской системе. Кажется, что “скрытые механизмы” перераспределения дохода в сложной городской системе обычно скорее увеличивают неравенство, чем уменьшают его. Это имеет очевидные последствия для социальной политики, в которой при корректировке общего направления скрытого перераспределения возникает необходимость применять политику “перегиба” в прямом перераспределении. Другая возможность — это, конечно, стремиться к контролю или использованию скрытых механизмов для перераспределения, и я укажу способы, которыми этого можно достичь. Эти “отступления” о моих предпочтениях в сфере социальной политики не должны при этом мешать моему непосредственному анализу механизмов контроля перераспределения дохода.

Представляется важным начать с поиска адекватного определения дохода. Самое простое, и, вероятно, самое ошибочное, определение: доход — это сумма, “полученная в виде денежных средств в определенном году и реально потраченная на текущее потребление в том же году”, но Титмус предлагает нам более развернутое определение: “Ни одна концепция дохода не может быть объективной, и это тормозит появление всеохватывающего определения, которое включало бы все варианты приращения прав отдельного индивида распоряжаться ограниченными ресурсами общества — другими словами, его сальдо прироста экономической власти между двумя временными точками… Поэтому доход — это алгебраическая сумма (1) рыночной стоимости прав, проявляющихся в потреблении, и (2) изменения в стоимости обеспеченных имуществом прав собственности между началом и концом интересующего нас периода” (Titmuss, 1962, 34).

Это определение содержит некоторые интересные предположения, одно из которых — то, что доход включает изменение в стоимости индивидуальных прав собственности “независимо от того, является ли этот прирост результатом приобретения собственности в рассматриваемый период, что по сути является сбережением, или результатом роста стоимости собственности. С точки зрения обладания человеком ресурсами имеет значение только изменение реальной стоимости его (ее) собственности, а не то, что вызывает это изменение”.

Нужно уяснить, что распоряжение ограниченными общественными ресурсами не может быть определено независимо от доступности и цены этих ресурсов. Ресурс может истощаться, изменяться или создаваться, в зависимости от природы этого ресурса и управления им. Поэтому, вероятно, есть несколько вариантов изменения индивидуального дохода. Индивид может зарабатывать больше (меньше), стоимость его собственности может расти (уменьшаться), у него может появиться доступ к большему (меньшему) количеству ресурсов по более низкой (высокой) цене, комбинация этих приростов и потерь может быть любой в определенный период. Далее я буду использовать термин “изменение дохода”, имея в виду все эти разнообразные варианты. Возникает вопрос: как изменения в пространственной форме города и изменения в социальном процессе, происходящем в городе, порождают изменения в индивидуальном доходе.

Обоснованный ответ на этот вопрос потребует подробного теоретического и эмпирического доказательства. В настоящий момент я могу представить в качестве гипотез лишь опасения, а фрагментарную информацию в качестве иллюстрации эмпирических данных. Я попытаюсь доказать, например, что социальный процесс определения суммы зарплаты частично зависит от изменений месторасположения возможностей занятости (по категориям) в сравнении с изменениями возможностей расселения (по типу). Если возможности трудоустройства и возможности расселения не совпадают, цена доступности будет больше для одних групп, чем для других. Я также попробую показать, как изменения в стоимости прав собственности, в доступности и цене ресурсов могут происходить в результате пространственной динамики роста города. Я докажу, что, взятые вместе, эти изменения оказывают весьма значительное влияние на распределение доходов и что это влияние становится более диспропорциональным с ростом размера городской системы. Это, конечно, формирует представление о том, что “дополнительные льготы” создаются путем изменения в городской системе, и о том, что эти льготы распределяются среди населения города неравномерно. Современное рассмотрение распределения доходов все больше и больше озабочено проблемой дополнительных выгод. Основная идея аргумента Титмуса, например, состоит в том, что изменения в структуре дополнительных льгот в британской социальной системе более чем уравновесило перераспределение доходов путем прогрессивного налогообложения в Англии в период 1939–1956 годов. В этой работе я на самом деле пытаюсь перенести логику этого аргумента в городской контекст. Для этого мне нужно определить, как дополнительные льготы работают в контексте заработков, стоимости собственности и доступности ресурсов. В последнем случае мы также будем разбираться с дифференцированным распределением определенных, не имеющих стоимости, или “общедоступных”, ресурсов среди разных групп населения — в настоящий момент это, как представляется, становится одной из наиболее важных дифференцированных “дополнительных льгот”, создаваемых в городской системе. Принимая этот подход, я надеюсь, что мы сможем частично продвинуться в объяснении одного из базовых парадоксов современного общества, а именно — как стремительно растущее общество изобилия с быстро развивающимися технологиями создает трудноразрешимые структурные проблемы и усиливает напряженность в процессе урбанизации.

Некоторые характеристики, управляющие распределением дохода

Вероятно, это граничит с преступлением — выделять отдельные характеристики, отвечающие за распределение дохода. То, что нам действительно требуется, — это просто-напросто полное понимание механизмов работы городской системы. Но далее мы будем затрагивать одни и те же темы много раз, поэтому имеет смысл сначала рассмотреть их по отдельности, чтобы избежать повторяющихся комментариев.

1. Скорость изменений и регулирование дохода в городской системе

Много из нашего аналитического представления о городской системе почерпнуто из анализа равновесия. А большая часть анализа равновесия посвящена попыткам определить оптимальное размещение ресурсов (например, земельных) при условии, что распределение дохода нам дано. Большая часть анализа городского жилищного рынка, например, определяет структуру и форму равновесия при условии установленного распределения доходов. Только при этом предположении возможно определить то, что обычно называют “оптимальность по Парето” (ситуация, когда никто не может улучшить свое положение, не ухудшив положение другого). Эти модели дают нам важные идеи относительно механизмов размещения, которые лежат в основе формирования городской структуры, но они мало что могут сообщить нам о том, как формируется установленное распределение дохода. Даже если мы примем предположение об установленном распределении дохода, нам все равно нужно будет подумать о скорости достижения равновесия.

Базовым предположением большинства работ по городскому моделированию являлась надежда, что в городской системе можно найти какое-то естественное равновесие. Это проявлялось как в детерминистских моделях городской структуры, развиваемых такими авторами, как Алонсо (Alonso, 1964)[9] и Миллс (Mills, 1969), так и в статистических моделях равновесия, лежащего в основе гравитационных моделей и моделей максимизации энтропии (Wilson, 1970). Эти анализы равновесия, несомненно, вносят ощутимый вклад в наше понимание городской системы, но я считаю, что такие модели равновесия могут только ввести нас в заблуждение, если они применяются без должных ограничений. Главный вопрос здесь, конечно, скорость, с которой различные части городской системы могут приспосабливаться к происходящим в ней изменениям. В последние десятилетия изменения стремительны, но многие свидетельства говорят о том, что процесс полного приспособления занимает достаточно много времени. Более того, разные части городской системы обладают разными способностями к приспособлению. Некоторые аспекты городской организации реагируют незамедлительно, в то время как другие отвечают с большой задержкой. Поэтому ошибочно думать об изменениях в городской системе как о гомогенном процессе, идущем с определенной скоростью. Эта варьирующаяся скорость приспособления означает наличие значимых дифференциалов в неравновесии городской системы в любой момент времени. Приведу простой пример: понятно, что реакция городского населения на открывшиеся возможности мобильности, связанной с автомобилем, была неравномерной. Временной лаг составил от 20 до 40 лет между разными группами населения. И было бы крайне удивительно, если бы более образованные и состоятельные группы не воспользовались преимуществом временной форы для продвижения своих интересов и увеличения своего дохода. Размещение ресурсов поэтому является приспособлением к этому новому распределению дохода, и кумулятивный процесс увеличения неравенства в распределении доходов пошел полным ходом. Это грубоватый пример, но он дает общее представление. Определенные группы, особенно обладающие финансовыми ресурсами и образованием, способны адаптироваться гораздо быстрее к изменениям в городской системе, и эти разнящиеся способности реагировать на перемены являются основным источником воспроизводства неравенства. Любая городская система находится в постоянном состоянии дифференциального неравновесия (под которым я понимаю то, что разные части системы приходят к равновесию в разное время). Скорость изменений и относительная способность элементов городской системы адаптироваться — основные характеристики, которые будут далее анализироваться. Это предполагает, что мы не можем анализировать нашу проблему с использованием концепции общего равновесия, хотя это никак не помешает нам воспользоваться теоретическими и эмпирическими находками, сделанными при анализе равновесия.

2. Цена доступности и издержки близостив городской системе

Общепризнано, что доступность и близость являются важными характеристиками любой городской системы. Я кратко рассмотрю их с точки зрения домохозяйств, выступающих как потребители. Доступность рабочих мест, ресурсов и социальных услуг может быть только куплена, и цена за нее в целом равна затратам на преодоление дистанции или стоимости потраченного времени и т. п. Но измерить цену, которую люди платят за доступность, совсем не просто. Подумайте, например, о сложностях определения стоимости времени, которую пытаются измерить в исследованиях транспорта. А есть и еще более сложные проблемы в этом деле, поскольку социальная цена, которую люди вынуждены платить за доступ к определенным благам, может измеряться просто ценой билета на транспорт, а может иметь и эмоциональную или психологическую цену для того, кто сильно противится чему-то (это тот тип цены, которую человек вынужден платить, например когда ему или ей приходится проходить тест на нуждаемость, чтобы иметь право претендовать на социальное пособие). Эти социальные и психологические барьеры важны. Любая дискуссия о доступности поэтому требует от нас ответа на фундаментальный вопрос относительно смысла слов “дистанция” и “пространство” в городской системе — проблема, которую я обсуждал в главе 1 (см. также прекрасный обзор в Buttimer, 1969). В этой работе я буду использовать термин “близость” для обозначения феномена, достаточно значимо отличного от “доступности”. Под близостью я подразумеваю последствия пребывания вблизи чего-то, что люди не используют непосредственно. Домохозяйство может находиться вблизи от источника загрязнения, источника шума или от заброшенной территории. Такая близость может вести к дополнительным расходам в домохозяйстве (например, на чистку и стирку, дополнительные меры шумоизоляции и пр.).

Должно быть, понятно, что, если мы меняем пространственную форму города (переселяя людей, меняя транспортные пути, перенося рабочие места, убирая источники загрязнения и т. д.), мы меняем цену доступности и издержки близости для каждого домохозяйства. Мы также обнаружим, что эти цены и издержки производны от социальных установок населения в целом, а также то, что психологические факторы также играют свою роль. Совокупность этих изменений, определенно, обладает потенциалом породить новое существенное перераспределение доходов.

3. Внешние эффекты

Активность любого отдельного элемента городской системы может оказать некоторое не поддающееся оцениванию, а возможно, и не выразимое в денежном отношении воздействие на другие элементы системы. Это влияние обычно называют “экстерналиями”, “сторонними эффектами”, “внешними эффектами”. Мишан[10] утверждает:

“Можно сказать, что внешние эффекты появляются, когда соответствующие эффекты, воздействующие на производство и благосостояние, полностью или частично не поддаются оценке. Находясь вне ценовой системы, такие внешние эффекты иногда воспринимаются как побочные результаты, желательные или нежелательные, деятельности других людей, которые непосредственно или косвенно влияют на благосостояние индивидов” (Mishan, 1969, 164).

Такие внешние эффекты могут возникнуть как в результате частной, так и в результате общественной деятельности. Самые простые примеры мы можем найти в сфере загрязнения окружающей среды, поскольку сброс отходов производства в воду или воздух является классическим примером побочных эффектов, которые до недавнего времени никак не оценивались в денежной форме и не контролировались. Внешние эффекты могут вести к издержкам или к выгодам, в зависимости от того, оказывают они воздействие на производителя или на потребителя и какова природа этого воздействия. Сооружение гидроэлектростанции, например, может создавать положительные побочные эффекты в виде контроля уровня воды и возможностей отдыха у водоема. Сброс отходов может привести к негативным побочным эффектам загрязнения окружающей среды. Простое наблюдение городских проблем показывает, что существует целый спектр внешних эффектов, которые должны быть приняты во внимание, — факт, который подспудно признается в следующем комментарии Лоури: “В городе все воздействует на все”. Многие из этих воздействий воспринимаются как “внешние эффекты (факторы)” (Lowry, 1965, 158). До недавнего времени, однако, роль внешних эффектов в городской системе практически полностью игнорировалась. Но недавние высказывания привлекли внимание к тому факту, что “внешние положительные и отрицательные экономические эффекты — это повсеместно встречающиеся и обладающие большой важностью характеристики городской среды” (Hoch, 1969, 91; см. также: Gaffney, 1961; Margolis, 1965; 1968; Mishan, 1967, 74–99; Rothenberg, 1967). Я думаю, вполне адекватной может быть рабочая гипотеза, утверждающая, что “по мере роста материального благосостояния общества быстро растет и степень влияния внешних эффектов” (Mishan, 1969, 184). Можно предположить, что чем больше и сложнее городская система, тем большее значение имеют внешние эффекты. Ниже я буду придерживаться точки зрения, что многое из происходящего в городе (особенно на политической арене) может быть проинтерпретировано как попытка организовать такое распределение внешних эффектов, чтобы возможно было за счет этого получить преимущества в доходе. Если эти попытки успешны, они становятся источником неравенства доходов. Даже если эта интерпретация неверна, у нас остается еще масса вопросов относительно перераспределительных эффектов решений о городской системе, принимаемых в общественной сфере (Thompson, 1965, 118; Margolis, 1965).

Значимость внешних эффектов для экономического анализа городской структуры нельзя недооценивать. Чем значительнее они “по масштабу и величине, тем меньше надежды, что рыночные механизмы, действующие даже при идеальных условиях, смогут обеспечить правильное размещение ресурсов” (Mishan, 1969, 181). Неспособность рыночных механизмов эффективно размещать ресурсы при наличии внешних эффектов представляет собой основную проблему в экономической теории. С точки зрения политики это оправдывает общественное вмешательство в рыночные механизмы и приводит нас к острому вопросу, кто должен быть ответственным (и каким образом) за производство общественных благ. Поэтому проблема внешних эффектов оказалась в сфере внимания экономистов в прошлые десятилетия (см. обзор Mishan, 1969, гл. 7; работу Buchanan, 1968). Почти вся эта обширная литература сосредоточена на проблемах размещения и уделяет очень мало внимания распределительным эффектам, в основном потому, что любая теория распределения издержек и выгод от внешних эффектов включает те самые этические и политические суждения о “лучшем” распределении дохода, которые большинство из нас предпочли бы игнорировать. Экономическая теория внешних эффектов не может ответить нам на все наши вопросы о распределении. Но она может снабдить нас некоторыми соображениями о том, как возникают внешние эффекты и как могут разрешаться споры об их размещении путем приспособления теории игр к принятию решений (Davis and Whinston, 1962).

Полезно начать с разделения благ на чисто частные (которые могут быть произведены и потреблены без внешних эффектов) и чисто общественные (которые, будучи произведены, попадают в зону всеобщего свободного доступа). Как замечает Бьюкенен, все же большинство интересных случаев находятся в зоне между двумя этими полюсами, т. е. являются благами, частично частными, а частично — общественными (Buchanan, 1968, 56–57). Интересно отметить, что один пример “смешанного” общественного блага, который использует Бьюкенен, касается местоположения. Сам факт расположения общественной службы, такой как пожарная станция (или в данном случае можно взять любую общественную службу), означает, что население не может получить равноценное качество и количество пожарной помощи, если мы говорим о потреблении, хотя все получают абсолютно равное количество и качество доступной пожарной помощи в смысле ее производства. С точки зрения распределения и потребления, следовательно, местоположение — весьма существенный фактор в понимании влияния, которое оказывают внешние эффекты в городской системе. С точки зрения производства общественных благ, с другой стороны, местоположение может не иметь значения. Последние шаги в сторону децентрализации городских служб могут быть, таким образом, истолкованы как движение от политики, основанной на производстве общественных благ, к политике, основанной на потреблении общественных благ. Чтобы понять распределительное влияние, необходимо сопоставить рассмотренные ранее понятия доступности и близости с понятием “смешанного” общественного блага. Все локализованные общественные блага — “смешанные”, и внешние эффекты присутствуют в виде “пространственного поля” эффектов. Мы можем обобщить эти пространственные поля с помощью уравнения диффузии убывающей функции расстояния (вроде тех, что описывают общее поле внешних издержек, вызываемых атмосферным загрязнением). Эти пространственные поля внешних эффектов будут различаться по интенсивности и масштабу — от влияния заброшенных зданий на стоимость соседней недвижимости и до далеко простирающегося поля влияния шума вблизи аэропорта. Поля внешних эффектов могут быть позитивными или негативными, а иногда, как в случае с аэропортом, — иметь обе стороны (поскольку аэропорт — источник загрязнения окружающей среды и шума в его окрестностях, но также работодатель и возможность мобильности). Мы очень мало знаем о форме и конфигурации этих полей внешних эффектов в городской среде. Но несомненно то, что их местоположение имеет очень значимое влияние на реальный доход людей. Изменение в этих полях может быть фактором в перераспределении дохода и, следовательно, потенциальным источником неравенства в доходах. Политический процесс оказывает сильное влияние на размещение внешних выгод и издержек. Мы, определенно, можем рассматривать политическую деятельность на местном уровне как основной механизм размещения полей внешних эффектов с целью извлечения непрямых выгод, отражающихся на доходе.

Перераспределительные эффекты применения расположения мест занятости и жилья

В последние двадцать лет города росли стремительными темпами, и этот рост произвел некоторые важные изменения в пространственной форме города. Произошла (и, вероятно, будет и дальше происходить) существенная реорганизация местоположения и распределения различных видов деятельности в городской системе. Очень заманчиво считать эти перемены чем-то естественным и должным и просто отражением приспособления городской системы к изменениям технологии, изменениям структуры запросов и прочее. Однако с точки зрения политики должно быть совершенно ясно, что эти изменения в пространственной форме города, вероятно, ведут к различным способам перераспределения дохода. В этой работе я не могу рассмотреть все варианты, как это может происходить. Поэтому я просто приведу некоторые примеры.

Изменение расположения экономической деятельности в городе означает изменение размещения рабочих мест. Изменение местоположения деятельности горожан означает изменение возможностей жилищного строительства. Оба вида изменений очевидно связаны с изменениями затрат на транспорт. Изменения в доступности транспорта определенно влияют на доступность издержек на дорогу от места жительства до места работы. Эти изменения достаточно хорошо изучены (на самом деле они неизбежно встроены в любую модель городского роста), но их последствия для перераспределения дохода не всегда ясно осознаются. Рассмотрим, например, ситуацию, которая сложилась во многих американских городах в результате очень быстрой субурбанизации как в размещении жилья, так и в размещении рабочих мест (Kain, 1968; Kerner Commission Report, 1968). Если мы посмотрим, как изменилось размещение рабочих мест (по категории) и жилья (по типу) в совокупности с типичным приспособлением транспортной инфраструктуры, станет очевидным, что произошло перераспределение благосостояния. Есть несомненные доказательства того, что предложение малобюджетного жилья не очень эластично (Muth, 1968, 128) и оно предлагается только в определенных районах частично из-за сложившейся структуры жилого фонда, а частично из-за существования тяги к однородному социальному окружению. По этим причинам мы можем ожидать, что основным источником предложения малобюджетного жилья будут центральные городские районы. Похоже, городская система реагировала очень заторможенно на спрос на малобюджетное жилье в пригородных районах. Трудности с наращиванием предложения в центральных районах (возникшие частично благодаря институциональным условиям, таким как зонирование) означают, что это низкокачественное, малобюджетное жилье становится относительно дорогим и часто более доходным для собственников, чем мы предполагали бы исходя из истинных условий равновесия (Muth, 1968, 126). Поэтому бедные семьи не имеют других возможностей, кроме как оставаться в относительно дорогом центре города. В большинстве американских городов, конечно, эти условия отягощаются еще и отсутствием свободного жилищного рынка для чернокожего населения, которое, конечно же по совпадению, составляет и большую часть бедного населения. Тем временем большинство новых рабочих мест появляется как раз в пригородах, и поэтому низкодоходные группы постепенно отрезаются от новых источников занятости. Им приходится выискивать возможности занятости недалеко от места жительства в постепенно деградирующих промышленных зонах в черте города или в деловом центре, который в любом случае предлагает лишь незначительное количество рабочих мест для неквалифицированной и малооплачиваемой рабочей силы. Жители пригородов, наоборот, получают гораздо более широкие возможности занятости. Они могут воспользоваться возможностями быстрого транзита в деловой центр (линиями метро и пригородными электричками. — Прим. пер.), они могут искать работу в разрастающихся пригородных центрах или могут воспользоваться кольцевыми дорогами, чтобы быстро передвигаться по внешнему городскому кольцу.

Процесс перемещения внутри городской системы, таким образом, послужил улучшению возможностей для состоятельных пригородных жителей и сузил возможности для низкодоходных семей из центра. Эта ситуация должна была быть частично сглажена транспортной политикой, но в общем и целом эта политика скорее усиливала данный тренд, чем противостояла ему. Мейер так комментирует последствия развития разных городских транспортных систем: “Совершенно очевидно, что поскольку группы, обслуживаемые… разными базовыми городскими транспортными системами, достаточно различны, то и выгоды, получаемые первыми от улучшения этих транспортных систем, будут значительно варьироваться. Например, улучшения, касающиеся протяженной системы транспорта, соединяющей пригороды и центр города, улучшат положение в основном высокодоходных групп. Чем в большей степени развитие этих систем будет субсидироваться из общественных фондов, тем более регрессивным будет скрытое перераспределение дохода. И наоборот, траты на улучшение широко используемого для передвижения на короткие дистанции транспорта в центре города, можно быть практически уверенным, улучшат положение в основном средне — и малодоходных групп”.

Мейер продолжает свою мысль, говоря о том, что есть еще один вид транспортной системы, который развит очень слабо (а в большинстве случаев просто совершенно не развит), и это система “изнутри-наружу”, доставляющая людей из центральных городских районов к местам занятости в пригородах: “Негритянка, работающая прислугой в пригороде и живущая в центральном гетто, — это архетип: сегодня, однако, к ней все чаще присоединяются чернокожие мужчины, потому что возможности для занятости в производстве, междугородней транспортировке грузов и даже на складах и в крупных розничных магазинах все больше перемещаются в пригородные районы, а возможности проживания все еще ограничиваются центральным гетто” (Meyer, 1968, 68).

В целом изменение транспортной системы в отношении доступа к местам работы благоволило пригородным районам и пренебрегало потребностями жителей внутригородских районов. Но даже если транспортная политика пойдет по другому пути, странно было бы ожидать, что низкодоходные домохозяйства, закрепившиеся в центре прежде всего (как нам говорят) из-за желания сэкономить на транспорте, будут тратить деньги на поездки в пригородные зоны занятости, просто потому что жилищный рынок не может приспособиться (в смысле количества жилья или его расположения) к изменившемуся размещению рабочих мест. Это кажется классическим случаем косности городской пространственной формы, порождающей почти что вечное неравновесие в городской социальной системе. С точки зрения политики это указывает на потребность государственного вмешательства в жилищный рынок (например, путем строительства социального жилья вблизи пригородных рабочих мест). Иначе надежды достичь так называемого “естественного равновесия” в обозримом будущем мало, даже если мы и допустим, что именно это естественное равновесие станет социально приемлемым решением.

Общая картина, складывающаяся после этого короткого обзора механизмов, управляющих перераспределением дохода путем изменения расположения, может быть описана так:

1. Жители центра города, в основном малоимущие, теряют возможности воспользоваться новыми источниками занятости, поскольку последние располагаются большей частью в пригородных зонах. В результате складывается тенденция к росту безработицы среди жителей центра.

2. Фонд малобюджетного жилья характеризуется неэластичностью и негибкостью в отношении местоположения, поэтому низкодоходные домохозяйства имеют мало шансов переехать в пригородные зоны и сталкиваются с ростом цен на жилье во внутригородских районах.

3. Если член низкодоходного домохозяйства из центра города находит работу в пригороде, он сталкивается с бо́льшими транспортными расходами, чем он теоретически мог бы себе позволить (отсутствие внимания к транзитной системе “изнутри-наружу” лишь усугубляет данную ситуацию).

Из этого следует, что неравномерный дисбаланс в пространственной форме города может перераспределять доход. В общем, богатые и относительно обеспеченные ресурсами могут приобрести больше выгод, в то время как бедные и относительно немобильные получают только ограничение своих возможностей. Это может вести к достаточно существенному регрессивному перераспределению дохода в быстро меняющейся городской системе.

Перераспределение и изменение стоимости прав собственности

Я не хотел бы рассматривать здесь все аспекты изменения стоимости прав собственности, поэтому для иллюстрации я возьму одно конкретное право собственности, которое продолжает оставаться укорененным в пространственной форме города, — земельные участки и строения на них. Стоимость таких прав собственности в городе может значительно изменяться в течение даже короткого периода времени. Эти изменения часто видятся как результат демографических сдвигов, изменений в городском благоустройстве, смены моды на места проживания, переориентации инвестиционной политики и т. п. Очевидно также, что стоимость любого права собственности очень зависит от стоимости соседней собственности (Mishan, 1967, 60–63; Muth, 1969, 118–119). Поэтому действия людей и организаций, не являющихся собственниками конкретной недвижимости, могут тем не менее влиять на ее цену. Эти внешние эффекты, влияющие на права владельца недвижимости, находятся вне его контроля и не могут быть адекватно учтены в системе ценообразования, действующей на, как предполагается, свободном рынке. Конечно, в реальности мы не найдем свободного и открытого жилищного рынка, и далеко не все действующие на нем участники имеют полную информацию. Также, как мы уже видели, что для различных типов жилья характерна различная эластичность предложения (малобюджетное жилье при этом гораздо менее “отзывчиво” на изменения в запросах, чем средне — и высокодоходное). Но даже если мы закроем глаза на эти сложности, трудноразрешимая теоретически проблема внешних эффектов на жилищном рынке останется. Эти внешние эффекты могут возникнуть из разных источников — они, можно сказать, постоянно “висят” над земельным и жилищным рынком. Пока жилищный рынок чувствителен по отношению к ним, мы можем ожидать, что их влияние будет отражаться на цене земли: например, новый источник загрязнения приведет к снижению земельной стоимости, а новый парк — может привести к росту цены. Я вернусь к рассмотрению этих внешних эффектов, хотя и совсем с другой стороны, в следующем параграфе. Здесь я сконцентрируюсь на их влиянии на сам земельный рынок. Дэвис и Уинстон так сформулировали теоретическую проблему: “Если есть независимость, тогда индивидуального действия будет достаточно, чтобы рыночный механизм произвел цены с достаточной информативностью, чтобы привести систему к оптимальности по Парето. С другой стороны, если независимости нет, тогда чисто индивидуальное действие не может достичь оптимальности по Парето посредством механизма неограниченного ценообразования” (Davis and Whinston, 1964, 443).

Значение, которое в данном случае присваивается независимости, подразумевает, что “функция полезности для каждого конкретного индивида не зависит от выбора места расположения, сделанного любым другим индивидом”. Это условие очевидным образом нарушается на жилищном рынке, поскольку функции полезности одного индивида весьма чувствительно реагируют на выбор местоположения другими индивидами и на инвестиционные решения других собственников земли и недвижимости. Тогда возникает проблема достижения оптимальности по Парето. Тут может помочь вмешательство государства, при условии, что центральные органы правительства владеют достаточной информацией относительно различной полезности, которую индивиды приписывают разным местоположениям. Такая ситуация кажется маловероятной (что не является достаточной причиной полностью отрицать необходимость вмешательства государства в жилищный рынок). Таким образом, “если есть возможность групповых действий и если правильно выстроенные граничные условия обеспечивают независимость группы, тогда цены обладают достаточной информативностью, чтобы вести к двухступенчатому или многоступенчатому решению” (Davis and Whinston, 1964, 433). Эти группы должны быть организованы в пространственную структуру зон, и условия в каждой зоне должны иметь нулевое влияние на условия в другой зоне. Такая зональная независимость, безусловно, недостижима в реальной практике; но модель Дэвиса и Уинстона интересна тем, что она показывает, как групповые действия на жилищном рынке могут служить разрешению тех сложных проблем, которые порождаются существованием внешних эффектов, и тем самым поднимать цены на права собственности. Могут формироваться различные виды коалиций: “Во-первых, потребители, которые несут интеракционные издержки по отношению друг к другу, могут согласовать свои стратегии таким образом, чтобы выбирать местоположения, находящиеся на определенной дистанции, сокращая таким образом интеракционные издержки и повышая уровень своей безопасности. Такой вид коалиции называется негомогенной группой. Во-вторых, потребители могут координировать свои стратегии, выбирая местоположения, граничащие друг с другом, сокращая таким образом определенную переходную территорию, использование которой ведет к интеракционным издержкам. Этот последний тип коалиции называется гомогенной группой”.

Логическим результатом будет такая территориальная организация города, в которой каждая территория населяется группой с относительно гомогенными ценностями, функциями полезности и поведенческими моделями (в той мере, в которой они оказывают влияние на недвижимость). Это ведет к пространственной организации, в которой внешние эффекты могут разделяться многими людьми (и создавать внешние эффекты для других). Здесь интересно пустить в ход сомнительный тип умозаключения (любимый экономистами), называемый Бьюкененом (Buchanan, 1968a, 3) “дедуктивным предсказанием”, чтобы вычленить некий институционный порядок, который способствовал бы совместному использованию участниками жилищного рынка внешних эффектов. Зонирование определенно выполняет эту роль, и Дэвид и Уинстон используют эту модель прежде всего как оправдание процедур зонирования. Даже без этой институции, однако, было бы соблазнительно выдвинуть гипотезу, что эффективность и стабильность социальной организации города во многом зависит от пространственной организации, выстроенной для сохранения выгод и уменьшения издержек от внешних эффектов для каждого из городских сообществ или жилых районов. С некоторыми внешними эффектами можно работать подобным образом достаточно эффективно (например, с теми, которые ассоциируются с общей атмосферой соседства). Поэтому некоторое теоретическое оправдание существования территориальной социальной организации в городе вроде бы есть. Если мы временно примем это предположение, интересно пойти дальше и задаться вопросом, как можно рационально разделить город. Должны ли сообщества быть большими и, соответственно, сталкиваться с издержками и трудностями выработки совместной стратегии большой группой людей, или они должны быть мелкими (и неспособными контролировать внешние эффекты, производимые по отношению к ним другими малыми группами)? Таким образом, во всем этом подходе к рациональному разделению издержек и выгод от внешних эффектов на жилищном рынке скрывается трудный вопрос определения соответствующей региональной и территориальной организации. Можно навыдумывать бесконечное число моделей регионализации, но нам, как предполагается, надо найти такую модель регионализации, которая будет максимизировать сумму индивидуальных выгод (Davis and Whinston, 1964, 442). Однако задачи такого рода не имеют очевидного или легкодоступного ответа.

Из вышеприведенного анализа мы можем извлечь следующие критические и конструктивные соображения. Во-первых, рациональность процедуры объединения в коалиции предполагает равные способность и желание индивидов вести переговоры. История зонирования показывает, однако, что такое условие едва ли выполнимо, особенно в ситуациях, когда присутствует значимый дисбаланс в распределении экономической и политической власти (Makielski, 1966). Во-вторых, нам приходится предполагать, что отсутствуют внешние влияния зон друг на друга, а это условие обычно нарушается. Можно выработать стратегии разрешения “межрайонных” конфликтов, и, теоретически, можно разрешать такие конфликты при условии наличия адекватной процедуры переговоров. Но это порождает непростые проблемы в процессе переговоров между городскими сообществами, и я оставлю этот вопрос для более детального обсуждения в следующем параграфе. Здесь надо заметить, что взаимозависимость такого рода разрушает условия оптимальности по Парето. В-третьих, нам нужно разобраться с проблемой, возникающей из предположения, что местоположения выбираются одновременно. Выбор мест происходит в разное время, и это предполагает, что те, кто позже попал на рынок, “имеют преимущество обладания дополнительной информацией, поскольку они могут наблюдать, что происходит” (Davis and Whinston, 1964, 443). Структура внешних эффектов на жилищном рынке поэтому также изменяется со временем, так как освоение новых мест неизбежно ведет к новым издержкам и выгодам для уже развитых районов. Если бы переезды не сопровождались издержками и сопротивлением, не было бы и проблем; но поскольку они есть, мы не можем ожидать от рынка работы в оптимальном режиме. Те, кто пришел на рынок раньше, вероятно, будут пытаться либо подкупить, либо запугать тех, кто пришел позже, чтобы сохранить такую структуру внешних эффектов, которая выгодна первым. Поскольку возможность действовать одним из этих способов зависит полностью от экономической и политической власти этих групп, мы, скорее всего, обнаружим пространственную эволюцию на жилищном рынке и в ценовой системе, которая будет иметь тенденцию увеличивать выгоды от внешних эффектов для богатых и приводить к издержкам от внешних эффектов для бедных и политически безвластных.

Что нам показывает этот анализ жилищного рынка? То, что свободный рынок не может сформировать цены, ведущие к оптимальности по Парето, и что жилищный рынок по своей собственной пространственной внутренней логике должен содержать потенциал групповых действий, чтобы функционировать согласованно. В свою очередь, это объясняет, почему жилищный рынок так уязвим для экономического и политического давления: только организуя и приводя в действие эти механизмы давления, индивиды могут защитить или увеличить стоимость своих прав собственности по отношению к правам других индивидов. В этом, как и в большинстве других ситуаций, бедные и политически слабые являются теми, кто, возможно, страдает более всего, если только нет институционального контроля, способного исправить это естественно возникающее, но этически неприемлемое состояние.

Доступность и стоимость ресурсов

Реальный доход индивида может измениться, если меняется структура доступных ему ресурсов (Thompson, 1965, 90). Эти изменения могут быть вызваны разными факторами. Количество общедоступных, не имеющих цены ресурсов (таких, как свежий воздух и тишина) может меняться, цена ресурса может меняться, и цена доступности к ресурсу может меняться. Конечно, есть связь между стоимостью земли и жилья и ценой ресурсов, поскольку изменение последних предположительно капитализируется в изменении первых. Принимая во внимание нестыковки на жилищном рынке, мы имеем основание думать, что эта капитализация необязательно будет рациональной. В любом случае капитализация только отражает, а не совпадает с реальной разницей в тех операционных издержках, что вытекают из доступности и цены ресурсов. Поэтому мы вынуждены признать прямое влияние изменений в доступности и цене ресурсов на распределение дохода в процессе роста и развития городской системы.

Возможно, полезно будет начать с разработки рабочего определения термина “ресурс” в городской системе. Концепт ресурса как товара, включенного в процесс производства, уже неадекватен и, наверное, был бы отброшен давным-давно, если бы не тот факт, что этот концепт является базовым для конвенционального экономического анализа. Недавно концепт был расширен и применяется теперь к благоустройству и общественному пространству, но при этом сохраняется пагубная тенденция воспринимать ресурсы как “естественные”. Я думаю, лучше всего рассматривать весь город как гигантскую ресурсную систему, по большей части рукотворную. Это также территориально локализованная ресурсная система, так как большинство используемых нами в городской системе ресурсов не распределены равномерно и их доступность, соответственно, зависит от удобства и близости расположения. Таким образом, городская система содержит географическое распределение рукотворных ресурсов большой экономической, социальной, психологической и символической значимости. К сожалению, когда мы отходим от простого “производственного” определения ресурсов, связанного с потреблением, мы увеличиваем адекватность концепта для изучения неравенства в доходах и распределительных эффектах, но уменьшаем наши возможности определить количественные показатели доступности ресурсов. Причину этого легко назвать. Мы должны, во-первых, принять во внимание внешние эффекты, присущие использованию любого ресурса. Во-вторых, мы должны признать, что ресурсы — также результат технологической и культурной оценки, другими словами, их количество зависит от индивидуальных предпочтений населения и когнитивных способностей, которые позволяют людям использовать ресурсную систему.

Распределение природных и рукотворных ресурсов обычно локализовано. Решения о местоположении, в свою очередь, ведут к следующему шагу эволюции пространственной доступности рукотворных ресурсов. Общее положение теории размещения и теории пространственного взаимодействия состоит в том, что локально сложившаяся цена ресурса или близости — это функция его доступности и близости для пользователя. Если доступность или близость изменяются (как должно происходить всякий раз, когда происходит сдвиг в месторасположении), тогда изменяется и цена на местном рынке и, как следствие, ожидается изменение в реальном доходе индивида. Контроль над ресурсами, а именно так мы понимаем в общем виде реальный доход, таким образом, является функцией пространственной доступности и близости. Поэтому изменение пространственной формы города и продолжающийся процесс истощения, возобновления и создания ресурсов внутри него будет оказывать влияние на распределение доходов и может стать основным механизмом перераспределения реального дохода. Рассмотрим, например, ресурс открытого пространства.

Предположим, что каждый человек в городской системе обладает равной потребностью в открытом пространстве. Цена этого открытого пространства низка, если оно доступно, и высока — если нет. Предположим также, что спрос на открытое пространство совершенно неэластичен, и тогда мы можем рассматривать разброс в цене доступности этого пространства на территории города как оказывающий прямое воздействие на доход. Размещение открытого пространства в черте города и за ней, таким образом, будет отражаться на распределении дохода. Клаусон пишет: “Любое использование сельского открытого пространства, расположенного относительно близко к городу, как заменяющего или дополняющего открытое пространство внутри города имеет плачевные последствия в том смысле, что люди с разными доходами не могут воспользоваться им в равной степени. Очень бедные люди не имеют возможности жить в пригородах и ездить в город на работу, недоступна им и игра в гольф на зеленых лужайках. Эти варианты использования пригородных открытых пространств предназначены только для людей с доходами выше среднего. Более того, если наиболее образованная и политически активная часть населения видит в таком использовании пригородного открытого пространства один из основных путей решения проблемы открытого пространства, они могут игнорировать и даже отвергать дорогостоящие программы организации по крайней мере хоть каких-то участков свободного пространства в центре городов, где их как раз не хватает и где они более всего востребованны” (Clawson, 1969, 170).

Очевидно, мы можем сказать то же самое о предоставлении любых услуг в городской системе — услуг образования и здравоохранения, санитарного контроля, полицейской и пожарной службы, торговли, развлечений и других видов отдыха, транспортной системы, не говоря уже о смутно уловимых характеристиках, которые обычно охватываются емким понятием “качество городской среды”. Многие из этих ресурсов размещаются государством, и поэтому важно понимать, что “перераспределение, осуществляемое государством в рамках выполнения его функций, не такое уж безобидное и увеличивается с размером города” (Thompson, 1965, 117). Но размещение других ресурсов является результатом решений, принимаемых частными предпринимателями. Неважно, кто принимает решение, однако сам факт выбора местоположения имеет значение для распределения дохода. Другими словами — в этот процесс вовлечены общественные блага. С точки зрения потребителя, эти блага не вполне общественные, поскольку они не предоставляются всем в равном качестве и количестве. Поэтому здесь мы должны вспомнить, что решения, принимаемые производителем с целью достижения максимальной прибыли и максимальной эффективности, не всегда означают максимально социально выгодное решение для потребителей. Далее, из теории размещения мы знаем, что обстоятельства, определяющие местоположение с точки зрения производителя, не всегда представляются такими выгодными, если их анализировать с точки зрения потребителя — как показывает классический пример Хотеллинга (см. сноску 8 на с. 60) с двумя продавцами мороженого на пляже. И мы также знаем, что в любой ситуации монополии, дуополии или олигополии маловероятно, что рыночный процесс выработает такую модель, которая будет наиболее выгодна потребителю. И, кроме того, мы знаем, что сам факт наличия внешних эффектов в процессе принятия решения может подорвать нашу веру в рыночные механизмы. Следовательно, у нас есть масса теоретических причин ожидать ощутимого дисбаланса в доступности и близости ресурсов в городской системе. Также существуют весомые теоретические причины (которые мы рассмотрим позже), дающие основание подозревать, что этот дисбаланс проявляется обычно в том, что богатые получают преимущества, а бедные — издержки. То, что именно так это и происходит, несложно подтвердить на примерах большинства американских городов, как показывает беглый просмотр доклада Комиссии Кернера (1968)[11]. Некоторые из пространственных издержек сообществ, образующиеся в результате разницы в доступности и близости ресурсов, могут быть количественно определены (такие, как реальная переплата за потребительские товары), но многие другие издержки (такие, как высокая младенческая смертность, ментальные расстройства и нервное напряжение) хотя и весьма реальны, но трудноизмеримы.

Такого рода анализ мы можем использовать для изучения дифференциальных издержек, вытекающих из близости к тем явлениям городской среды, которые производят внешние издержки. Я здесь имею в виду такие вещи, как загрязнение воды и воздуха, шум, перенаселенность, уровень преступности и пр. Затраты индивида в каждом случае будут функцией от его местоположения в отношении к источнику внешнего эффекта. Интенсивность загрязнения воздуха, например, будет варьироваться в зависимости от степени рассеивания и зоны удаления от источника, и издержки людей будут зависеть от местонахождения по отношению к пространственному распределению загрязнения. Издержки, вызываемые загрязнением воздуха, трудно подсчитать. Мы можем получить примерную стоимость очистки и защиты (YocumandMcCaldin, 1968, 646–649; Ridker, 1967), но непрямые издержки, которые несет ментальное и физическое здоровье, чрезвычайно сложно оценить. Точно так же мы можем получить некоторую оценку влияния преступности в смысле причиненного ущерба или утраты имущества, но непрямые издержки снижения нормальной физической и социальной активности из-за страха не поддаются расчетам (это может означать, что пожилой человек будет лишен возможности гулять в парке, например). Структура этих издержек очевидным образом весьма существенно различается в разных местах городской системы, поэтому некоторые группы наслаждаются жизнью без издержек местоположения, а другие — оказываются под ощутимым гнетом таковых.

Мы кратко рассмотрели некоторые способы, которыми реальный доход индивида может корректироваться под влиянием доступности, близости и цены ресурсов, а также издержек, вытекающих из внешних эффектов разных видов активности в городской системе. Если бы мы могли их измерить и тем или иным способом просуммировать их эффекты, каковы бы они были? Это может показаться вопросом без ответа (поскольку лишь немногие из этих издержек могут быть исчислены), но тем не менее полезно им задаться, чтобы обратить внимание на важный набор механизмов, порождающих неравенство в доходах. Конечно, вполне возможно, что различные воздействия на реальный доход будут перекрывать друг друга — издержки от загрязнения воздуха в одном месте могут уравновешиваться издержками от преступности в другом и т. п. Достижение такого баланса между различными “смешанными” общественными благами и услугами в любой период времени является принципиально важным, если мы ищем логику предоставления и финансирования таких общественных благ (Buchanan, 1968, 162). Напрашивается заключение, однако, что в целом богатые и привилегированные получают больше выгод и подвергаются меньшим издержкам, чем бедные и политически слабые. Частично этот вывод вытекает из интуитивной оценки, но он становится более приемлемым, если мы предадим ему некоторую теоретическую обоснованность. И именно это я сейчас и надеюсь сделать, хотя и в весьма поверхностной манере.

В этом обсуждении мы в основном сосредоточимся на распределительных эффектах деятельности, организованной в определенной пространственной форме, и перераспределительных эффектах изменений этой пространственной формы. Изменение в месторасположении ведет к перераспределению в основном через сопутствующие внешние эффекты. Решения о размещении могут приниматься отдельными домохозяйствами, предпринимателями, организациями, общественными объединениями и т. п. Большинство принимающих решения агентов (за исключением, по крайней мере в теории, последних) следуют своей выгоде и не принимают во внимание (если они не обязаны делать этого по закону) влияние своих решений на сторонних участников. Реальный доход любого отдельного человека в городской системе, таким образом, рискует измениться в результате решений, принятых другими. Поскольку эти решения редко когда принимают в расчет его благосостояние, он обычно ничего или почти ничего не может сделать в этой ситуации, за исключением 1) изменения своего собственного местоположения (что повлечет расходы), чтобы сохранить или увеличить свой реальный доход, или 2) объединения с другими и оказания группового или коллективного давления с целью предотвратить принятие решений о размещении, которые уменьшат его реальный доход, и лоббирования тех решений, которые этот доход увеличат. То, каким образом изменяется пространственная форма городской системы, следовательно, будет частично производной от способа, которым группы формируются, договариваются друг с другом и предпринимают коллективные действия относительно распределения различных полей внешних эффектов, воздействующих на их реальный доход. Именно в этом смысле политические процессы в городской системе могут рассматриваться как способ распределения внешних выгод и внешних издержек. Таким образом, одна влиятельная группа может получить преимущества в реальном доходе над другой. При нынешних реалиях политической власти богатые группы, возможно, будут становиться все богаче, а бедные будут все больше депривироваться. Представляется, что происходящий сейчас процесс перераспределения реального дохода в городской системе должен рассматриваться как “предсказуемый результат политического процесса” (Buchanan, 1968b, 185). Любая попытка понять механизмы, порождающие неравенство в доходах, должна, следовательно, включать понимание политического процесса, происходящего в городе. Это настолько важный вопрос, что я посвящу ему отдельный параграф.

Политический процесс и перераспределение реального дохода

Весьма непросто найти адекватную интерпретативную рамку, позволяющую охватить все сложности политического процесса в том, как он проявляет себя в городской системе. Все, что я попробую показать в этом параграфе, — это достаточно очевидную связь между перераспределением реального дохода и политическими решениями. Однако я попытаюсь проинтерпретировать большую часть политической активности города как процесс борьбы за “скрытые механизмы” перераспределения и постоянных переговоров по поводу их использования и контроля над ними (Wood, 1968). Я также обращу внимание на определенные аспекты этого переговорного процесса и таким образом обеспечу некоторую теоретическую основу для утверждения, что перераспределение реального дохода через эти скрытые механизмы естественным образом ведет к выгоде для богатых и потерям для бедных.

Рассмотрим простой пример, в котором два сообщества (каждое из которых представляет собой гомогенную группу) располагаются достаточно близко друг от друга, чтобы действия одного сообщества порождали внешние выгоды и издержки для другого сообщества. Такая взаимозависимость сообществ порождает серьезные теоретические проблемы: она, например, разрушает условия, необходимые для достижения оптимальности по Парето на жилищном рынке. Как эти два сообщества могут разрешить конфликт, вызванный, например, такой ситуацией? Если сообщество А вкладывает значительные средства в благоустройство, отчего сообщество Б также получает выгоду, можно ли позволить сообществу Б быть “безбилетником” или сообщество Б также должно вносить вклад, и если да, то какой? Далее, если сообщество А предпринимает действия, которые ухудшают положение Б, как Б будет вести переговоры с А и сколько А должен заплатить Б в качестве компенсации? Эта проблема может быть сформулирована как игра для двух игроков с нулевой суммой. Тогда будет возможно (при определенных условиях) обозначить рациональное или “оптимальное” решение. Дэвис и Уинстон (Davis and Whinston, 1962), например, используют этот подход для распределения издержек и выгод между двумя фирмами, чья деятельность оказывается взаимозависимой благодаря существованию внешних эффектов. Определение оптимального решения зависит от того, как структурируется игра, и от поведенческих характеристик участников. Результат будет, таким образом, зависеть от объема информации, доступной участникам, их желания кооперироваться, их пессимизма или оптимизма и т. д. Айзард и др. (Isard et al., 1969, главы 6 и 7) подробно рассмотрели эти варианты игры с нулевой суммой для двоих. Они также показали, как конфликт между сообществами по поводу внешних эффектов может быть разрешен с помощью расширения теории игр до того, что они назвали играми размещения. Эти игры простираются от совместной разработки и использования ресурса двумя или тремя участниками, размещения фондов в системе регионов до размещения и финансирования социальных объектов (таких, как аэропорт или вуз). Во всех этих случаях возможно найти оптимальное решение и таким образом подвести рациональную основу под решение конфликта между сообществами по поводу внешних издержек и выгод. В целом, конечно, такая сложная штука, как городская система, требует более масштабной аналитической модели — какую предлагают игры с нулевой суммой для n участников, где позволяются побочные платежи (последнее условие существенно для анализа формирования коалиций; в городской политической системе коалиции чрезвычайно важны). Но эти игры сложно анализировать и применять (Isard et al., 1969). Тем не менее мы можем заключить, что теоретически с помощью политической деятельности и переговоров возможно обуздать “скрытые механизмы” перераспределения дохода таким образом, чтобы достичь сбалансированного размещения всех смешанных благ и услуг между пространственно рассредоточенным населением. Но мы можем также сделать вывод, что это случится, только если политический процесс будет организован так, чтобы способствовать “равенству в переговорах” между разными, но внутренне гомогенными группами интересов. Это условие вряд ли выполнимо, и анализ причин невыполнимости даст нам основание ожидать, что богатые будут в целом богатеть за счет бедных.

В теории игр мы обычно предполагаем, что участники равны в своем распоряжении ресурсами. В коалиционном анализе, однако, мы можем опустить это предположение и рассматривать “игру со взвешенным решением” (Isard et al., 1969, 400–402). В этом типе игры каждый участник привносит в коалицию определенный “ресурс”, который потом может быть использован в процессе заключения сделок. Этим ресурсом может быть голос, могут быть деньги (например, для побочных платежей, как законных, так и незаконных), может быть влияние (например, контакты с членами другой группы), а может быть информация (например, о конкурентах или выгодных стратегиях). Интересно отметить, что голос (при голосовании) — возможно, наименее важный из этих ресурсов для большей части политической активности и единственный ресурс, который распределен равномерно среди членов коалиции. В игре со взвешенным решением результат зависит от возникновения коалиции, обладающей достаточными ресурсами, чтобы “выиграть”. Выигрыши обычно позитивные для выигравшей коалиции и нулевые для проигравших. Такая ситуация достаточно типична для городской политики и объясняет наши ожидания того, что наиболее властное сообщество (в финансовом, интеллектуальном или влиятельном смысле) может доминировать при принятии решений о размещении, обеспечивая себе преимущества. Таким образом, неравенство в ресурсах, необходимых для участия в политическом переговорном процессе, создает условие для будущего распределения ресурсов, ведущего к усилению этого неравенства.

Я пока предполагал, что существует такая вещь, как гомогенное “сообщество” или “группа”, которые могут эффективно участвовать в переговорном процессе. Это условие редко выполняется. Поэтому нам нужно понять, как и почему формируются группы и как, сформировавшись, они действуют в качестве игрока на политической арене. Это сложный вопрос. Однако я прежде всего озабочен тем, какова вероятность, что группа сформируется, что она будет действовать согласованно, проявлять свою власть в процессе политических переговоров и что она преуспеет в приобретении общественных благ. Кажется, что здесь основной водораздел проходит между “малыми группами” и “крупными группами”. Это различие проявляется наиболее явно в анализе группового выбора, представленного в работах Олсона (Olson, 1965). Анализ строится на предположении, что индивидам присуще преследование собственных интересов, и далее демонстрируется, что “чем больше группа, тем менее она будет способна обеспечить оптимальное количество коллективного блага”. Нам не стоит углубляться в обоснования этого вывода. Важно, что малые группы могут быть вполне эффективными в обеспечении себя коллективными благами, особенно когда один человек в группе сильно заинтересован в добывании этого блага. Но бо́льшие, более сбалансированные группы, вероятно, менее продуктивны в этом отношении. Этот вывод сходен с тем, к которому пришли исследователи группового выбора и коллективного поведения (Buchanan, 1968). Несложно распространить этот вывод на процесс политических переговоров и предсказать, что “меньшие группы, привилегированные и промежуточные, часто подавляют большие латентные группы, которые считаются доминирующими в демократическом обществе. Привилегированные и средние группы часто побеждают численно превосходящие их силы больших или латентных групп, так как первые обычно организованы и активны, а последние — не организованы и неактивны” (Олсон, 1995, 120).

То, что это условие может быть выведено из предположения о следовании всех людей собственным интересам, может показаться неожиданным, даже при том, что горький опыт учит нас, что небольшие, влиятельные, хорошо организованные группы могут обычно не принимать во внимание желания обширной массы неорганизованных людей. Олсон указывает, что большие массы людей, мотивированные собственными интересами, могут быть организованы для борьбы за собственные коллективные блага только при наличии стимулов (таких, как пенсия или выгодные условия страховки) или по принуждению (которое применяется, например, профсоюзами в их политике приема на работу только членов определенного профсоюза).

Эти общие выводы имеют серьезные последствия для нашего понимания политической системы, действующей в городском контексте. Исходя из этого, мы можем точно предсказать, например, что “соседние муниципалитеты столичного округа, обеспечивающие общественные блага (такие, как железные дороги местного сообщения, образование), которыми пользуются жители областей, находящихся под юрисдикцией разных муниципалитетов, тоже будут иметь тенденцию обеспечивать меньшее оптимальное количество подобных услуг; и что наибольший муниципалитет (представляющий, скажем, центральный город области) будет нести на себе непропорционально большую долю издержек” (Олсон, 1995, 32).

Любая деятельность, производящая значимые внешние выгоды через политическую систему, имеет тенденцию быть недостаточной, и велик соблазн выдвинуть гипотезу, что любая деятельность, производящая значительные внешние издержки, будет контролироваться и компенсироваться в недостаточной мере. Поскольку малые группы, вероятно, более влиятельны в процессе принятия политических решений, мы можем также предполагать, что большинство решений (как по размещению, так и по распределению) будут отражать в непропорциональной мере желания малых групп давления, противостоящих массам населения. Поскольку эти группы редко действуют из альтруистических побуждений, мы можем ожидать, что эти решения будут вести к прямым и косвенным выгодам для членов этой группы, а не другой. Вот два достаточно предсказуемых следствия из анализа Олсона. Во-первых, маловероятно, что член большой группы добровольно откажется даже от самой малой доли своих ресурсов для достижения коллективной цели, даже если достижение этой цели сделает каждого индивида сообщества благополучнее. Примеры такого поведения найти нетрудно (см. исследование Keene and Strong, 1970 реакций на план Брендиуайна[12] — наглядный случай такого рода ситуации). Во-вторых, невозможно, чтобы большая группа смогла добровольно придерживаться согласованной политики и целей, так как, чтобы делать это эффективно, в группе должен быть консенсус, иначе безразличие участников позволит одной мелкой группе вести переговоры и проводить свою политику. Поскольку всегда есть вероятность, что одна небольшая группа, выступая от имени большой группы, станет проводить политику, выгодную только ей, мы должны предположить наличие серьезной внутригрупповой конкуренции за исполнительную власть, что будет ослаблять групповую позицию на переговорах. Опять же, это хорошо известный случай в городском контексте, и встречается он настолько часто, что значительно влияет на исход игры “планирование использования земельных угодий” (Keyes, 1968).

Мы можем прийти к заключению о невозможности объединения эгоистичных индивидов в большую группу, которая будет действовать добровольно с целью обеспечения коллективного блага для каждого участника группы. Действия больших групп возможны только при внешнем стимулировании, когда применяются санкции или создаются такие институциональные условия, которые формализуют “правила игры” для принятия решений в большой группе при проведении внутригрупповых и межгрупповых переговоров. Это заключение не обладает универсальным характером, несомненно, есть и исключения (обычно связанные с важностью вопроса, единодушием в отношении проблемы, проницательностью и альтруизмом рабочей группы, действующей от имени большой группы, и т. д.). Этот вывод заставляет нас обратить внимание на существующую институциональную рамку принятия коллективных решений и удовлетворения конкурирующих потребностей и желаний разных групп давления, выделяющихся из общей массы населения. Я не намерен представлять подробный анализ того, как эти институты участвуют в перераспределении дохода. Но имеет смысл сделать об этом пару замечаний. Во-первых, они отчасти отражают деятельность существующих групп, и они, следовательно, лучше приспособлены учитывать давление малых групп (особенно лоббистов и групп со специальными интересами), чем реагировать на потребности и чаяния больших групп: отсюда вся нынешняя риторика во многих американских городах о необходимости сделать городские администрации более отзывчивыми к потребностям людей. Во-вторых, институциональная структура, когда-то сложившись, может вполне стать закрытой или частично закрытой. В недавнем исследовании программ по борьбе с бедностью в Балтиморе Бахрах (Bachrach, 1969), например, обнаружил, что низкодоходные группы испытывают большие сложности в достижении позиции, с которой они могли бы вести переговоры. Другими словами, группы могут эффективно исключаться из переговорных игр и совершения сделок с помощью институциональных барьеров или маневров других групп. Только сильная и сплоченная группа сможет преодолеть такие барьеры и обойти проблему, получившую название “блокирование принятия решений”. Это объясняет, почему игра в городское планирование часто напоминает игру для одного участника, а не игру с нулевой суммой для n лиц.

Сухой остаток предыдущего параграфа в том, что мы можем ожидать значительного дисбаланса в исходах внутри — и межгрупповых переговоров о внешних выгодах и издержках и общественных благах, потому что 1) разные группы имеют разные ресурсы, которые они могут привносить в переговорный процесс; 2) большие группы населения в целом слабее и более раздробленны, чем малые группы; 3) некоторые группы лишены возможности участвовать в переговорах вообще. Если перераспределение дохода — это “предсказуемый исход политического процесса”, несложно предсказать, куда будет перенаправляться этот доход. Во-первых, мы можем ожидать проявление “империализма центрального делового района”, в котором хорошо организованные бизнес-элиты центра города (с их олигопольной структурой малых групп) эффективно подавляют менее организованные и более слабые коалиции, существующие в других районах города. Этот тезис недавно был блестяще доказан Котлером (Kotler, 1969). Во-вторых, мы можем также принять гипотезу “эксплуатации центра города пригородами” (Netzer, 1968, 438–448; Thompson, 1965, глава 7). Другими словами, мы можем обнаружить “очередность клева” (неофициальную иерархию. — Прим. пер.) разных групп населения в отношении эксплуатации различных ресурсов, которые предлагает город. Те, кто находятся в конце очереди, — неудачники: “Трущобы — это собирательное понятие для обозначения места жительства неудачников, и сами трущобы в конкурентной борьбе за городские блага проигрывают другим районам в плане школ, рабочих мест, сбора мусора, уличного освещения, библиотек, социальных служб и всего остального, что общедоступно, но чего всегда не хватает. Поэтому трущобы — это территории, население которых не обладает ресурсами, чтобы эффективно участвовать в конкуренции и где оно коллективно не имеет контроля над каналами, через которые эти ресурсы распределяются или доставляются. Это может породить новые подходы к городскому планированию, а именно осознание необходимости перераспределения власти, большей доступности к ресурсам и расширения индивидуального выбора для тех, кто систематически этим обделен” (Sherrard, 1968, 10).

Перспектива достижения равенства или хотя бы просто перераспределения дохода в городской системе через естественно возникающий политический процесс (а именно — процесс, базирующийся на философии индивидуального эгоистичного интереса) весьма бледна. Степень, в которой социальная система признает этот факт и находит пути противодействия этой естественной тенденции, коррелирует, как я полагаю, с тем, насколько успешно социальной системе удается избегать структурных проблем и усугубления социального напряжения, являющихся следствиями процесса массовой урбанизации.

Социальные ценности и культурная динамика городской системы

Понятие “реальный доход” предполагает, что ценности могут быть включены в права индивидуальной собственности и контроль над ресурсами. Вычисление внешних издержек и выгод также предполагает существование некоторой системы ценностей, ориентируясь на которую мы можем измерить (и, следовательно, сравнить) воздействие изменений в окружающей среде на индивида или социальную группу. Повседневные наблюдения показывают нам, что люди ценят разные вещи и по-разному. Этот банальный факт жизни сбивает с толку экономическую и политическую теорию с тех самых пор, как был отвергнут неоклассический принцип кардинальной полезности, предполагавший существование общего, откалиброванного по единому образцу инструментария для измерения “интенсивности предпочтений” индивидов. Замена кардинальной полезности на ординальную полезность приблизила измерения к реальности, но породила свои проблемы, в частности привела к тупику, описанному Эрроу (Arrow, 1965), — ситуации, когда социальные предпочтения или функцию благосостояния невозможно вычислить, исходя из набора индивидуальных функций ординальной полезности. Есть два выхода из этого тупика. Первый — попытаться измерить интенсивность предпочтений, не предполагая, однако, что предпочтения имеют исключительно количественное выражение. Если предпочтения индивида могут быть “взвешены” так, чтобы отразить интенсивность его чувств, тогда возможно и вывести некоторую функцию социального благосостояния (Minas and Ackoff, 1964). Достаточно много внимания этому вопросу измерения субъективных ценностей было уделено в психологии и психофизике: проведенные исследования показывают, что может быть получена информация о предпочтениях и их удельном весе, и существуют техники манипулирования, например, порядковыми данными с целью получить метрическую информацию (Shepard, 1966). Эти исследования (обобщенные в работах Coombs, 1964 и Nunnaly, 1967) недостаточно хорошо интегрированы в основное русло теории потребительского поведения, хотя есть и удачные примеры (в частности, Fishburn, 1964). Второй способ выбраться из парадокса Эрроу, и этот способ обычно выбирают экономисты-теоретики, — это закрыть глаза на проблему, введя “правило единогласия”, которое, к их удобству, предполагает, что каждый член популяции имеет один и тот же порядок предпочтений при наличии набора альтернатив (Buchanan, 1968). Только при таких условиях можно достичь оптимальности по Парето. Когда применяется правило единогласия, альтернативы признаются Парето-сопоставимыми, а когда правило не применяется, они Парето-несопоставимы (Quirk and Saposnik, 1968, 117). Обычные экономические теории городской структуры (как вышерассмотренная модель Дэвиса и Уинстона) и теории размещения предполагают, что альтернативы Парето-сопоставимы. Возникает вопрос, что происходит, когда они несовместимы.

Для теории размещения общественных благ эти рассуждения имеют серьезные последствия. Существование межличностных функций полезности “вносит смуту” в формулировки теории игр (Luce and Raiffa, 1957, 34). Переговоры между двумя сообществами, имеющими совершенно разные функции полезности, не могут проходить рациональным способом, и процедуры голосования могут привести нас к ситуации далекой от оптимальной. Также вся дискуссия о взаимных компенсациях сторон принимает другое измерение. Денежная компенсация может быть значима для бедного человека, но не имеет особого значения для богатого. Продолжая ту же линию аргументации, можно указать, что бедняк меньше готов потерять внешние выгоды или принять внешние издержки. Это подводит нас к интригующему парадоксу, гласящему, что нуждающийся человек готов понести внешние потери за гораздо более умеренную денежную компенсацию, чем богатый. Другими словами, состоятельный человек вряд ли откажется от какого-то удобства “за любую цену”, в то время как бедный, который хоть как-то может вынести потерю блага, вероятно, пожертвует им в обмен на “копейки”, и это предположение имеет некоторые эмпирические доказательства. В этом случае, однако, мы будем иметь дело с простой проблемой, которая возникает, когда разные стороны имеют разные порядки предпочтений в отношении данного набора исходов. Но есть и еще более серьезные трудности. Что произойдет, например, когда группы не принимают одни и те же альтернативные выборы или потенциальные исходы? В этом случае каждая группа имеет собственное предполагаемое пространство действий, и конфликт может возникнуть из-за того, что группы не рассматривают и не понимают пространство действий друг друга так, как его воспринимают внутри каждой группы. Похожее замешательство возникает, когда группы не могут принять “правила игры”, и, поскольку утверждение этих правил во многом определяет исход, можно ожидать, что конфликтов по поводу правил будет не меньше, чем по поводу обсуждаемого вопроса. Это означает, что разнообразие социальных и культурных ценностей может сделать невозможным для групп вступление в “валидную” переговорную позицию, обозначенную в одной из игр размещения Айзарда. Отсюда следует, что городская система не сможет слаженно работать (в том смысле, что конфликты между индивидами и группами будет сложно разрешать), если в обществе велико разнообразие социальных и культурных ценностей. Кажется, “естественным” способом сократить подобные сложности должен быть поиск модели территориальной организации, которая минимизировала бы социальные контакты между людьми с разными социальными и культурными ценностями, а также вероятность возникновения споров относительно внешних эффектов. Территориальная и “соседская” организация на основе этнических, классовых, социально-статусных, религиозных и других признаков, следовательно, играет важную роль в минимизации внутренней конфликтности городской системы.

Гетерогенность социальных и культурных ценностей также подрывает любую упрощенную теорию перераспределения дохода в городской системе. Возможно, лучше всего это можно продемонстрировать, вернувшись к поднятому, но не обсужденному вопросу в параграфе о доступности и цене ресурсов, а именно к тезису о том, что ресурсы должны рассматриваться как технологические и культурные оценки стоимости. Поскольку принятое нами определение реального дохода содержит фразу “распоряжение ресурсами”, культурные и технические представления разных групп общества автоматически будут влиять на то, что станет измеряться как реальный доход. Два индивида могут владеть одинаковым ресурсом, но если их ценность различна, то реальный доход индивидов различается. Следовательно, имеет смысл задаться вопросом, как влияет этот факт на теорию перераспределения дохода.

Позвольте мне сначала определить некоторые термины. Под технологической оценкой стоимости я понимаю то, что индивид должен владеть различными когнитивными навыками и технологическим оснащением, чтобы быть способным воспользоваться ресурсной системой города. Под культурной оценкой стоимости я подразумеваю то, что индивиды должны обладать системой ценностей, которая мотивирует их желание использовать эти ресурсы. Технология частично состоит из соответствующего “оборудования” — механизмов, орудий и т. п., а частично — из когнитивных навыков, необходимых для использования этого оборудования. Люди, выросшие в сельской местности, часто не имеют необходимых когнитивных навыков, чтобы справляться с жизнью в городе или пригородах; житель пригородного района может таким же образом быть обделен навыками жизни в деревне или в центре города; а жителю центра может не хватать навыков, чтобы приспособиться к жизни в пригороде или на ферме. Когнитивные навыки можно приобрести, можно научиться жить в разных средах. Но эти навыки, вероятно, не распределены в населении равномерно, а поскольку обучение подкрепляется успешным опытом (или специальными мерами), люди совершенствуют свои навыки обращения со своим собственным окружающим миром, поскольку он их постоянно испытывает на крепость. Так что знания об окружающем мире совсем не независимы от того, какой мир тебя окружает. От того, какой окружающий мир создан в городской системе, зависит, какие когнитивные навыки развиваются у жителей. В условиях относительной изоляции мы можем ожидать, что обнаружим отдельные подгруппы населения со специфическими когнитивными навыками, развитыми в результате взаимодействия с определенным типом городской среды: так, житель трущоб обладает навыками весьма отличными от навыков, необходимых деревенскому жителю. Когнитивные способности, конечно, не просто производная от среды. Врожденные способности и образование, безусловно, играют роль. Подумайте, например, о способности к абстрактному рассуждению и схематизации пространственных отношений — навык, который тесно связан с другими аспектами интеллекта (Smith, 1964). Такой навык схематизации позволяет индивиду понимать пространство как идею и использовать его как ресурс. Те, у кого таких навыков нет, вероятно, будут поглощены пространством. Это различие имеет значение для нашего понимания перераспределения дохода, поскольку оно напрямую оказывает влияние на мобильность и возможности доступа. Так, Пал (Pahl, 1965) предположил, что более высокий доход и лучшее образование создают предпосылки для более активного использования пространства, в то время как низкодоходные группы “пойманы” пространством. Дал (Dahl, 1963, 137) также отмечает, что высокодоходные группы “используют физическую окружающую среду как ресурс в отличие от групп с низким социально-экономическим статусом, которые инкорпорируют окружающую среду в себя”. Уэббер (Webber, 1963) также выдвигает гипотезу, что все, кроме самых бедных слоев, сейчас уже освободились от ограничений, накладываемых “территориальностью”. Насколько бы ни были близки к правде эти высказывания, представляется разумным предположить, что когнитивные навыки зависят от образования, интеллекта и опыта взаимодействия с окружающей средой и эти когнитивные навыки, в свою очередь, влияют на ценность ресурсов для данного индивида.

Подобным же образом мы можем предположить, что культурные ценности находятся под влиянием (среди прочего) возможностей, создаваемых городской средой. Культура развивается частично путем “специфического структурирования ситуации, в которой индивиду предлагается какой-то стимул, и специального структурирования ответа, который может быть дан на этот стимул” (Smithet. Al., 1956, 25; см. также: Klukhohn, 1954). Так что мы можем трактовать культурную эволюцию внутри городской системы отчасти как процесс реорганизации физических и социальных стимулов, которые в ней содержатся. Дизайнеры окружающей среды (например: Sommer, 1968) отметили бы важность физических стимулов в определении образцов поведения, что не говорит о том, что они являются единственными стимулами для культурных изменений, как полагают некоторые наивные средовые детерминисты. Давайте теперь рассмотрим, как это соображение поможет нам понять культурную динамику городской системы. Большинство решений, принимаемых относительно пространственного планирования городской системы, вероятно, принимаются небольшими и влиятельными олигопольными группами (или при их настойчивом давлении). Эти группы, следовательно, переопределяют физические стимулы (скоростная дорога там, электростанция здесь и т. п.) для больших масс плохо организованных людей. Небольшая кучка влиятельных субкультур в городской культуре определяет систему стимулов для всех других субкультур. Большинство субкультур в городской системе плохо контролируют различные конфигурации стимулов (визуальных, кинестетических, социальных и т. д.) в разных частях городской территории, что, вероятно, создает достаточно резкие культурные различия. То, что может произойти, демонстрируется опросом об отношении к загрязнению воздуха в Сент-Луисе: в пригородных районах заметна очевидная обеспокоенность загрязнением воздуха, а в центральных районах, где проблема стоит наиболее остро, мнение на этот счет слабо сформировано. В центре города настолько много других проблем (безработица, недостаток жилья, зон отдыха и т. д.), что негативные стимулы от загрязнения воздуха практически не замечаются. Формирование установок, таким образом, зависит от определенной конфигурации стимулов, существующих в определенном городском контексте. Когда развивается культурное разнообразие и образуются барьеры для передвижения, культурное расслоение в городской системе идет полным ходом (Thompson, 1965, 106). Культурные установки у жителей центра всегда отличались от установок жителей пригородов, и нет ощущения, что различия эти стираются. Поэтому мне трудно принять тезис Маркузе (Маркузе, 1994) о том, что культурные ценности становятся все более однородными (и поэтому общество лишается сил, стремящихся его изменить), или эквивалент этого утверждения в отношении пространственной формы, когда “одномерный человек” поселяется в том, что Мелвин Уэббер назвал “пространством городского не-места” (Webber, 1964). В городской системе действуют мощные силы, способствующие культурному разнообразию и территориальной дифференциации.

Следствия этого заключения представляют интерес. Во-первых, любая теория перераспределения реального дохода должна включать кросс-культурные сравнения. Во-вторых, решения о размещении и распределении благ и услуг в городской системе — Парето-несопоставимые. Поэтому весьма проблематично сравнивать ценность, скажем, открытого пространства в разных частях города. Разные группы будут проявлять разную степень гибкости в отношении использования открытого пространства, а некоторые группы могут не выразить интереса к его использованию вовсе. Соответственно, обустройство больших парков для жителей центральных районов, которые могут (возможно) не быть технически оснащены или культурно мотивированы для использования этих парков, не принесет им никакой пользы с точки зрения перераспределения дохода; на самом деле это все равно что подарить машины для производства мороженого индейцам бора в Бразилии.

Если ресурсы означают разные вещи для разных людей, как мы можем измерить их влияние на реальный доход индивидов и разработать политику размещения по отношению к ним таким образом, чтобы достичь заданной цели перераспределения дохода? Эту проблему можно частично разрешить, если мы отделим ресурсы, важность которых признается всеми, от тех, которые ценит только какая-то часть населения. По крайней мере, с первым типом можно обращаться так, будто работает правило единогласия. Можем мы идентифицировать такие группировки или нет — это эмпирический вопрос, на который нет простого ответа. Можно предположить, например, что в эту категорию попадут жилищные условия и услуги здравоохранения. Но даже в этих категориях будут не разительные, но значимые различия в культурных ценностях. Низкодоходные группы, например, часто очень тесно идентифицируют себя со своим жильем, и психологические издержки переезда для них намного больше, чем для мобильного высшего среднего класса. В результате ведомые благими намерениями, но культурно нечуткие планировщики из среднего класса могут (через проекты реконструкции жилья и т. п.) добавить издержек низшим в социально-экономическом плане группам (Duhl, 1963, 1939). История с обеспечением бедных районов службами психологического здоровья также показывает, как неподходящие услуги могут быть следствием ошибки группы планировщиков, в основном принадлежащих к среднему классу, в их оценке потребности другой социально-экономической группы в услугах определенной субкультуры (Riessman et al., 1964).

Следовательно, отождествление реального дохода с распоряжением ресурсами ведет нас к тупику, потому что культурные различия в разных группах населения затрудняют измерение реального дохода. Очень хотелось бы на этом этапе размышлений вернуться к простейшей концепции дохода как денежного дохода. Этого я делать не буду, потому что проблемы, заключающиеся в этом тупике, достаточно реальны и весьма релевантны для нашей городской системы. Если мы не разберемся с ними, мы отбросим все надежды найти стабильную основу для принятия социально значимых решений. Но есть и еще более глубокие фундаментальные вопросы, к которым нас подводит этот стиль размышления. Постоянно реорганизуя стимулы в городской системе, мы подталкиваем постепенный процесс культурной эволюции. Эволюции по направлению к чему? Один из способов убедиться, что субкультура не придает никакой ценности открытому пространству, — это отказать субкультуре в опыте открытого пространства вовсе. Эволюция городской системы, нравится нам это или нет, может привести к масштабной сенсорной депривации в отношении определенных феноменов (таких, как чистый воздух, природа и пр.) и слишком навязчивому присутствию других (таких, как вереницы пригородных домов, загрязнение воздуха). Поэтому в долгосрочной перспективе мы должны принимать решения относительно роста города, исходя из ряда приоритетных культурных ценностей, которые мы хотели бы сохранить или приумножить. Если мы не будем этого делать, то станем свидетелями появления новых культурных ценностей и, если сохранятся нынешние тенденции, это может привести к насильственным конфликтам и, возможно, к окончательному социальному саморазрушению. Человечество не может оставаться невосприимчивым к изменениям окружающей среды, которые само же и производит. Поэтому стоит напоминать себе время от времени, что “вопрос на перспективу состоит не в том, какого рода окружающую среду мы хотим иметь, а какого человека мы хотим получить” (Sommer, 1969, 173).

Пространственная организация и политические, социальные и экономические процессы

Перераспределение дохода может быть следствием следующих изменений:

1. В распределении мест занятости и мест проживания.

2. В стоимости прав собственности.

3. В цене ресурсов для потребителя.

Эти изменения сами находятся под воздействием размещения внешних издержек и выгод в разных местах городской системы и под влиянием изменений в доступности и близости. Люди хотят контролировать эти скрытые механизмы, управляющие перераспределением, с помощью политической власти. Результаты не заставляют себя ждать и возвращаются политикам в виде “социальных и культурных ценностей”, так как именно ценности — и причина, и результат: любая теория распределения дохода должна основываться на них, и при этом они сами изменяются под влиянием распределения возможностей в городской системе. Но этот социальный процесс также неотделим от пространственной организации. Внешние эффекты локализованы, так же как и места занятости или жилье, выгодные ресурсы, каналы коммуникации и пр. Политическая власть уже отчасти встроена в пространство. Многие скрытые механизмы перераспределения дохода начинают работать при выборе места расположения. Это подводит нас к последнему фундаментальному вопросу, который я хотел бы поставить в этой главе. Есть ли такие пространственные структуры или комплексы структур, которые будут усиливать равенство и эффективность в городской системе или, по крайней мере, максимизировать нашу способность контролировать скрытые властные механизмы, которые ведут к перераспределению? Это одновременно нормативный и практический вопрос, поскольку он предполагает, что мы можем объяснить нынешние распределительные эффекты, посмотрев на существующие пространственные структуры, а также задумать такие пространственные структуры, чтобы достичь поставленных целей перераспределения. Я постараюсь не разделять эти два аспекта проблемы в нижеследующем анализе.

Физическая пространственная форма городской системы — это трехмерная конструкция в евклидовой геометрии. Объекты внутри нее могут рассматриваться как точки (магазины, школы, больницы), линии (транспортные связи), участки (избирательные округа, территории) и объемы (здания). Эта форма, как предполагается, должна способствовать правильному протеканию социальных процессов. Но пространственная форма не может быть бесконечно приспособляемой, как и социальные требования к ней не всегда единодушны. Существующая физическая форма — это вынужденный компромисс между целым набором конфликтующих требований. Когда мы принимаем решение о пространственной форме, мы пытаемся достичь эффективного компромисса. Это дается непросто. Именно эта проблема породила затяжные заседания Королевской комиссии (например, комиссии Редклиф — Мода) в Британии[13] и бесконечные дискуссии об относительных благах общественного контроля или о городском правительстве в США. Я не могу здесь рассмотреть все эти проблемы, поэтому просто приведу один пример.

1. Обеспечение и контроль над смешанными общественными благами в городской системе

Смешанные общественные блага, единожды произведенные, — это блага, находящиеся в открытом, но не равном доступе (в смысле количества и качества) для всех индивидов в городской системе. Таких благ достаточно много. В частности, все общие блага и услуги, доступ к которым осуществляется через определенные распределительные механизмы, попадают в эту категорию — отсюда и интерес к политике пространственных форм в городской среде. На самом деле вполне оправданно считать основную часть теории размещения отдельным видом теории, на которой строится обеспечение смешанных общественных благ (Tiebout, 1961, 80–81).

Стоит провести различение между тремя разными политическими ситуациями. Первая касается благ, которые дают выгоды всем индивидам. Здесь политическая задача заключается в том, чтобы обеспечить предоставление блага (в частном или общем порядке) в достаточном количестве и качестве в правильных местах, чтобы достичь определенных целей распределения. Вторая ситуация: смешанные общественные блага (например, загрязняющие воздух вещества) ведут к издержкам от их “неизбежного” потребления. Здесь задача политики — урегулировать структуру размещения так, чтобы минимизировать эти издержки и контролировать их распределительные эффекты. Третий случай (возможно, самый распространенный) касается неоднозначной ситуации, когда блага имеют потенциал как издержек, так и выгод.

Обеспечение выгодных смешанных общественных благ может быть реализовано с помощью частных или общественных действий. В последнем случае мы полагаемся на естественный рыночный механизм для достижения “разумной” пространственной структуры (например, размещения торговых площадей или развлекательных заведений) и, следовательно, минимизации (насколько позволяет технология производства) влияния на различие в доходах. Цены, таким образом, призваны разрешить конфликт между технологической необходимостью иметь ограниченное количество объектов производства и физической необходимостью большого числа пространственно распределенных точек потребления. Анализ Лёша (Лёш, 2007) дает нам некоторые необходимые инструменты для анализа общей формы пространственного равновесия, складывающейся в результате. Он указывает, что иерархическое решение неизбежно, поскольку функции производства, функции потребления и эластичности (в отношении цен, доходов и т. п.) значительно разнятся между собой. Ожидать, что пространственная модель частного обеспечения смешанными общественными благами будет подтверждать ожидания Лёша, было бы нереалистично по целому ряду причин (касающихся условий входа фирмы на рынок, стохастических колебаний спроса и предложения, расширения номенклатуры продукции, ограниченных территорий сбыта, интерпретации рынков и пр.). Поэтому есть достаточно веские теоретические предпосылки ожидать, что рыночный механизм будет настолько же неэффективен в приведении структуры размещения смешанных общественных благ, обеспечиваемых частными поставщиками, по отношению к равновесию по Парето, как он неэффективен на жилищном рынке. Эмпирические доказательства также подтверждают эту мысль. Давайте посмотрим на пространственное распределение супермаркетов. Супермаркет сам по себе — это смешанное общественное благо (хотя он и торгует исключительно частными товарами), и его размещение производно в основном от нахождения баланса между потребностью большего сбыта и последствиями увеличения транспортных расходов для потребителя при расширении охвата территории обслуживания. При этом Комиссия Кернера (1968, 277) указала на общий недостаток таких услуг на территориях гетто. Сложно сказать, конечно, произошло ли это в результате плохой работы рынка, недостатка времени для достижения равновесия, или социальные и экономические условия гетто делают работу супермаркета там невыгодной. Но даже в тех областях частной экономики, которые обеспечивают смешанные общественные блага (такие, как возможности покупки товаров, отдыха и т. п.), нет гарантии, что при определенных колебаниях в спросе и предложении пространственная модель автоматически будет хотя бы приближаться к Парето-оптимальному состоянию. Наличие значительных дефицитов (в смысле номенклатуры продукции и т. п.) и взаимозависимостей делает сомнительным любое предположение о “естественной” конкурентной эффективности, даже при условии первичной важности этически приемлемого распределения дохода. Поэтому имеет смысл, например, ожидать, что предприниматели разместят свои бизнесы сначала в тех районах, где конечная прибыль будет максимальной, поскольку “естественная” тенденция заключается в обслуживании более состоятельных районов, а потом — менее состоятельных, а это, как обычно, производит неявное перераспределение реального дохода. Даже в частном секторе, следовательно, есть почва для общественного вмешательства хотя бы для того, чтобы ускорить приближение к равновесию. Есть и более сильное оправдание вмешательства, если целью является достижение некоторого прогрессивного перераспределения дохода.

Многие смешанные общественные блага не могут быть обеспечены через нормальные рыночные механизмы, потому что трудно определить рыночные цены этих благ. Эти блага (образовательные услуги, пожарная и полицейская охрана и т. п.) обеспечиваются общественными (государственными) усилиями. Странно, что разработано так мало критериев для определения правильного размещения общественных служб. Концепции государственного финансирования находились “до настоящего времени вне пространства” (Thompson, 1965, 257), в то время как теоретики размещения, как показывает Тейц (Teitz, 1968), вообще не замечали проблему размещения общественных служб. Учитывая, что адекватных критериев размещения нет, мы едва ли можем удивляться, что решения по размещению общественных видов деятельности почти полностью являются результатом несбалансированных политических давлений, описанных выше в разделе “Политический процесс и перераспределение реального дохода” (с. 92–99). Поскольку “местные общественные службы честно бьются за право стать основными средствами перераспределения дохода в нашей экономике” (Thompson, 1965, 118), мы должны уделять гораздо больше внимания политике, определяющей их местоположение, если хотим контролировать процесс перераспределения. Непросто будет разработать теорию размещения общественных объектов. В принципе, конечно, проблема здесь та же, что и в частном секторе, — найти такую пространственную модель, которая будет наиболее эффективно реагировать на определенные ограничения распределения. Так что схема Лёша все же может пригодиться (Berry, 1967; Teitz, 1968). Но проблема поиска решения теоретически осложняется квазимонополистической структурой общественных (государственных) организаций и невозможностью найти адекватные механизмы ценообразования. В результате размещение общественных служб требует одновременного решения проблем 1) финансирования, 2) производственной технологии, 3) количества и качества предложения, 4) размещения, 5) оценки спроса и 6) влияния на благосостояние. Ясно, что найти оптимальное решение совсем не просто. Так же, как и в частном секторе, мы можем предвидеть некоторую иерархичность в размещении, например, медицинских служб, и все же очень сложно определить наилучшую форму организации или оценить альтернативные формы пространственной организации (Schneider, 1967; 1968; Schultz, 1969). Говоря обобщенно, состояние дел в теории размещения общественно значимых объектов не особо продвинулось относительно разработки простой модели (Teitz, 1968).

К очень схожему заключению можно прийти относительно регулирования тех смешанных общественных благ, которые ведут к издержкам. Мало исследований, посвященных форме и природе поля пространственного влияния определенных внешних эффектов. Мы знаем, однако, что они достаточно сильно разнятся по масштабу, что указывает на необходимость некоторого иерархического регулирования (небольшие внешние эффекты могут контролироваться на уровне соседских общин, а крупные — должны входить в юрисдикцию города или региона). Исследование поля внешних эффектов — это проблема пространственного анализа в чистом виде. Это требует от нас способности определения или обобщения протяженности и варьирующейся насыщенности пространственной поверхности. Тогда проблема регулирования станет частично вопросом перемещения источников этих внешних издержек для достижения желаемого пространственного распределения или размещения деятельности с учетом существующей застройки таким образом, чтобы достичь определенных социальных целей (таких, как предотвращение опасного уровня загрязнения воздуха). На данный момент у нас едва ли есть теория, способная помочь в принятии управленческих решений такого рода.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Введение
  • Часть I. Либеральные формулировки
Из серии: Studia Urbanica

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Социальная справедливость и город предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

2

Экистика — теория формирования и эволюции человеческих поселений, разработанная греческим архитектором-градостроителем К. Доксиадисом в 1950—1960-х. Экистика изучает способы создания поселений, оптимально обустроенных в смысле планировочной архитектуры. Предлагая комплексный подход к градостроительству, экистика, однако, не принимает во внимание общественно-экономические факторы (например, географию производства), влияющие на расселение людей. — Прим. ред.

3

Харви рассматривает понятие “индивидуация” не в юнговском смысле, как процесс формирования уникальной личности, а в логико-философском аспекте, как процесс выделения объекта/единицы из множества на различных (субстантивных или пространственно-временных) основаниях. — Прим. ред.

4

Неучтенные переменные — переменные, связанные с исследуемым фактором и определенным образом влияющие на результат. Например, известно, что мужчины чаще, чем женщины, болеют ИБС. Однако это может быть связано не с исследуемым фактором (пол), а с тем, что мужчины чаще курят, больше подвергаются стрессам. Влияние неучтенных переменных может приводить к возникновению ложных корреляций и систематических ошибок. — Прим. ред.

5

Речь идет об одном из методов анализа пространственного распределения объектов — анализе распределения точечных объектов (PPA: Point Pattern Analysis). Этот метод часто применяется для исследования распределения численности и плотности населения на конкретных территориях. — Прим. ред.

6

Уровень значимости — это такое (достаточно малое) значение вероятности события, при котором событие уже можно считать неслучайным. В данном примере: 0,05×0,05=0,0025≡0,25 %. — Прим. ред.

7

Август Лёш (1906–1945) — немецкий географ и экономист, создатель тео-рии пространственного экономического равновесия. — Прим. ред.

8

Речь идет о классическом примере американского экономиста Гарольда Хотеллинга “Продавцы мороженого на пляже”, используемом для иллюстрации конкуренции на рынке с горизонтально дифференцированным товаром в модели линейного города, где принцип максимизации прибыли заставляет конкурентов располагаться близко друг к другу.

9

Модель Алонсо — пространственная модель города, разработанная американским экономистом Уильямом Алонсо в 1964 году на основе модели немецкого экономиста Иогана фон Тюнена, адаптированная к рынку городской земли по аналогии с сельской, где город рассматривается как центральный деловой район, вокруг которого расселяются рабочие, и в нем идет конкуренция за землю между различными видами ее применения: офисы, магазины и жилье. У фирм и домохозяйств есть своя функция ставки аренды — готовность платить за расположение относительно центра города.

Модель Тюнена — схема размещения сельскохозяйственного производства в зависимости от места сбыта продукции, предложенная немецким экономистом Иоганном фон Тюненом. Хозяйства опоясывают город (центр) со всех сторон и удаляются от него на равные расстояния, находясь в равновесии производства со спросом. — Прим. ред.

10

Эзра (Эдвард) Мишан (1917–2014) — английский экономист, известный критик теорий экономического роста. Утверждал, что общепринятая система измерения ВНП и совокупного потребления не учитывает высоких издержек для граждан, производимых быстро растущим производством материальных товаров и услуг. Поэтому экономический рост приводит к снижению социального благосостояния. — Прим. ред.

11

Национальная консультативная комиссия по гражданским беспорядкам. — Прим. пер.

12

План Брендиуайна — план защиты водных ресурсов и городского развития в Филадельфии, разработанный в 1960-х годах. План был предложен местным сообществам для реализации, но они его отвергли. — Прим. пер.

13

Комиссия, работавшая в Великобритании в конце 1950-х годов над проектом нового административно-территориального деления, чьи предложения так и не были приняты парламентом. — Прим. ред.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я