Первый закон. Трилогия: Кровь и железо. Прежде чем их повесят. Последний довод королей

Джо Аберкромби

Полное издание трилогии «Первый закон» легенды фэнтези Джо Аберкромби. Наступают темные времена для Инглии. Король болен. На севере поднимает восстание лидер варваров Бетод. На юге угрожает древний враг Союза – империя гурков. За всеми событиями скрываются заговоры и вьются интриги. Роковой поворот колеса фортуны сводит Первого Мага Байяза, бесстрашного варвара Логена Девять Смертей и изнеженного аристократа Джезаля дан Луфара – им предстоит опаснейшее путешествие на край Земного Круга. Каким образом с ними связан хромой калека-инквизитор Глокта? Как их выбор скажется на судьбе Союза? Что есть Первый Закон Магии?

Оглавление

  • Кровь и железо
Из серии: Гиганты фантастики

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Первый закон. Трилогия: Кровь и железо. Прежде чем их повесят. Последний довод королей предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© В. Иванов, перевод на русский язык, 2020

© О. Орлова, А. Питчер, Н. Абдуллин, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Кровь и железо

Конец

Логен пробирался между деревьями, его босые ноги оскальзывались и проезжали по влажной земле, по грязи, по мокрым сосновым иглам; дыхание клокотало в груди, кровь гулко стучала в висках. Потом он споткнулся и растянулся на боку, едва не раскроив грудную клетку собственной секирой. Некоторое время он лежал, тяжело дыша и всматриваясь в сумрачный лес.

Ищейка был рядом еще минуту назад, это точно, однако теперь куда-то пропал. Про остальных Логен вообще ничего не мог сказать. Ну и вождь: вот так растерять своих людей! Возможно, стоило повернуть назад, но шанка шныряли повсюду. Он ощущал, как они движутся среди деревьев, чуял их запах. Слева раздались какие-то крики — похоже, там шла драка. Он медленно и осторожно поднялся на ноги, стараясь не шуметь. Рядом хрустнул сучок, и Логен мгновенно развернулся.

На него надвигалось копье — безжалостно и очень быстро. На другом конце копья находился шанка.

— Дерьмо! — выругался Логен.

Он бросился в сторону, оступился, упал вниз лицом и покатился вбок, ломая кустарник. В любой момент он ожидал удара копьем в спину. Тяжело дыша, вскочил на ноги, вновь увидел, как стремительно приближается сверкающее острие, увернулся и укрылся за толстым стволом дерева. Как только попытался выглянуть — плоскоголовый зашипел и ткнул в него копьем. Тогда Логен на миг показался с другой стороны и сразу же нырнул обратно за ствол, а потом выпрыгнул из-за дерева и с размаху, с оглушительным ревом опустил секиру. Раздался громкий треск: лезвие глубоко врубилось в череп шанка. Чистое везение. Однако Логен считал, что заслужил немного везения.

Плоскоголовый постоял, недоуменно моргая. Потом зашатался из стороны в сторону, по лицу его струилась кровь. А потом рухнул камнем на землю, выдернув секиру из пальцев Логена, и забился в конвульсиях у его ног. Логен попытался ухватить свое оружие за рукоять, но шанка не выпускал из рук копье, беспорядочно рассекая им воздух.

— А! — выдохнул Логен, когда копье вырвало кусок кожи из его руки.

На лицо его упала тень: еще один плоскоголовый. Огромная тварь, и уже в прыжке, с протянутыми руками. Нет времени, чтобы добраться до секиры. Нет времени, чтобы уклониться. Логен открыл рот, но не успел ничего сказать. Да и что скажешь в такую минуту?

Они вместе рухнули на влажную землю и покатились по грязи, колючкам, сломанным сучьям. Они рвали и молотили друг друга, издавая рычание. Логен ударился головой о древесный корень — так сильно, что зазвенело в ушах. У него был нож, но он не мог вспомнить где. Они катились все дальше и дальше, вниз по склону, мир вокруг вращался, голова Логена гудела после удара, а он пытался задушить здоровенного плоскоголового. Это длилось бесконечно.

А ведь затея казалась такой разумной: разбить лагерь возле ущелья, и можно не опасаться, что кто-то подкрадется сзади. Теперь, когда Логен скользил на брюхе к краю обрыва, эта идея потеряла большую часть привлекательности. Его пальцы скребли сырую почву — одна грязь да бурая сосновая хвоя. Он продолжал цепляться, но хватал лишь пустоту. Потом он сорвался. Из горла вырвался слабый стон.

Его ладони сомкнулись на чем-то: корень дерева, торчащий из земли на самом краю ущелья. Логен охнул и закачался в воздухе, но не разжал рук.

— Ха! — вскричал он. — Ха!

Он жив! Горстки плоскоголовых мало, чтобы покончить с Логеном Девятипалым! Он принялся подтягивать свое тело наверх, на вершину обрыва, но почему-то не мог сделать этого. На его ногах висел какой-то тяжелый груз. Он глянул вниз.

Ущелье было очень глубоким, с отвесными каменистыми стенами. То там, то здесь из трещин тянулись вверх одинокие деревья, раскидывая кроны в воздухе. Далеко внизу текла быстрая речка — белый пенный поток, окаймленный зубцами черных камней. Все это не сулило ничего хорошего, но настоящая проблема располагалась ближе, прямо под рукой: здоровенный шанка не отстал от Логена. Он тихо покачивался взад-вперед, крепко вцепившись грязными руками в его левую лодыжку.

— Дерьмо, — пробормотал Логен.

В хорошенькую переделку он попал! Ему случалось выходить живым из самых плохих ситуаций, а потом петь об этом песни, но трудно себе представить что-нибудь хуже теперешнего положения. Это заставило Логена задуматься о своей жизни, и она показалась ему горькой и бесцельной. Она никому не принесла ничего хорошего. Только насилие и боль, а между ними — разочарования и житейские тяготы…

Руки уже начали уставать, предплечья горели. Огромный плоскоголовый, судя по всему, не собирался выпускать его. Наоборот, он понемногу взбирался вверх по Логеновой ноге. Шанка поднял голову, уставившись на врага горящим взглядом.

Если бы это Логен цеплялся за ногу шанка, он бы, скорее всего, думал так: «Моя жизнь зависит от ноги, на которой я повис, так что лучше не рисковать». Человек предпочтет собственное спасение убийству врага. Но шанка мыслят иначе. Логен знал это и не слишком удивился, когда плоскоголовый открыл свой огромный рот и вонзил зубы в голень противника.

— А‐а‐а! — завопил Логен.

Он сильно, как только мог, лягнул шанка босой пяткой, целясь в кровавую рану на голове, но тварь не разжала зубы. Чем отчаяннее Логен дергался, тем дальше руки его соскальзывали с покрытого грязью корня на краю обрыва. Вскоре пальцам стало почти не за что держаться, а оставшаяся часть растения могла переломиться в любую секунду. Логен старался не думать о боли в ладонях и предплечьях, о вонзившихся в ляжку зубах. Сейчас он упадет. Оставался единственный выбор — между падением на камни и падением в воду, и этот выбор почти не зависел от Логена.

Когда перед тобой стоит задача, лучше сразу браться за нее, чем жить в страхе перед ней, — так сказал бы его отец. Логен покрепче уперся свободной ногой в стенку обрыва, сделал последний глубокий вдох и швырнул себя в пустоту со всей силой, какая в нем еще оставалась. Он почувствовал, что зубы шанка отпустили его ногу, а затем разжались цеплявшиеся пальцы, и на миг ощутил свободу.

А потом он стал падать. Быстро. Мимо проносились стены ущелья: серый камень, зеленый мох, клочки белого снега. Все вертелось и кружилось.

Он перевернулся в воздухе, бесцельно молотя руками и ногами, слишком испуганный, чтобы кричать. Ветер хлестал в глаза, рвал одежду, мешал дышать. Логен видел, как огромный шанка ударился о стену ущелья, как тело врага переломилось, отскочило от камня и улетело вниз — теперь уже бездыханное. Зрелище было приятным, но удовлетворение длилось недолго.

Вода поднялась навстречу Логену. Она ударила его в бок, словно нападающий бык, выбила воздух из легких, сознание из головы и втянула в себя, вниз, в холодную тьму.

Часть I

Кровью тогда сватовство

и торжественный пир осквернится:

Само собой прилипает к руке роковое железо.

Гомер

Выжившие

Плеск воды — первое, что он услышал. Плеск воды, шорох листьев, щелканье и щебет птицы.

Он приоткрыл глаза и сощурился. Расплывчато-яркий свет сиял сквозь листву. Это смерть? Тогда почему так больно? Весь его левый бок пульсировал. Логен попытался глубоко вдохнуть, поперхнулся, выкашлял воду, выплюнул грязь. Простонал, перевернулся на четвереньки, вытащил себя из реки, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, и перекатился на спину — на мох, склизкий ил и гниющие сучья возле края воды. Какое-то время он лежал и смотрел вверх, в серое небо за черными ветвями; дыхание со свистом вырывалось из сорванного горла.

— Я еще жив, — прохрипел он самому себе.

Еще жив, несмотря на все старания природы, шанка, людей и зверей. Насквозь промокший, распластанный на спине, он засмеялся сиплым булькающим смехом. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он умеет выживать.

Порыв холодного ветра пронесся над заболоченным речным берегом, и смех Логена медленно затих. Он выжил, да, но остаться в живых и дальше — это будет гораздо труднее. Он сел, морщась от боли, затем поднялся на непослушные ноги и оперся о ствол ближайшего дерева. Выскреб грязь из носа, глаз и ушей, а потом задрал мокрую рубашку, чтобы взглянуть на свои увечья.

Бок покрывали кровоподтеки от падения — все ребра в синих и лиловых пятнах. Болезненно, если дотронуться, но переломов нет. Нога представляла собой сплошное месиво, изодранная и кровоточащая после зубов шанка. Логен чувствовал сильную боль, но ступней можно было шевелить, а это главное. Ноги ему понадобятся, если он хочет выбраться отсюда.

Нож по-прежнему висел в ножнах на поясе, и Логен весьма этому обрадовался. Опыт подсказывал, что лишних ножей не бывает, а этот клинок был очень хорош. Тем не менее перспектива удручала: он в абсолютном одиночестве посреди лесов, кишащих плоскоголовыми, и даже понятия не имеет, где находится. Правда, можно пойти вдоль реки. Все реки здесь текли на север, с гор к холодному морю. Значит, надо идти по берегу к югу, против течения, забираясь как можно выше — в Высокогорье, где шанка не смогут его найти. Это единственный шанс.

Там, наверху, будет холодно. Смертельно холодно. Логен глянул вниз, на свои босые ступни. Вот уж повезло так повезло: шанка подобрался к нему как раз в тот момент, когда он снял сапоги, чтобы срезать мозоли. Куртку он тоже сбросил, поскольку сидел возле костра. В таком виде и дня в горах не продержаться. За ночь руки и ноги почернеют от мороза, и Логен сгниет кусок за куском, прежде чем дойдет до перевалов. Если раньше не умрет от голода.

— Дерьмо… — пробормотал он.

Он должен вернуться к лагерю. Еще есть надежда, что плоскоголовые ушли оттуда и оставили после себя хоть что-то. Что-то, что поможет выжить. Слишком много надежд, да, но выбора нет. Впрочем, у Логена никогда не было выбора.

К тому времени, как он добрался до места, начался дождь. Под мелкими брызгами волосы прилипли к черепу, одежда промокла насквозь. Логен прижался к мшистому стволу и с бьющимся сердцем смотрел в сторону лагеря. Пальцы его правой руки до боли сжимали скользкую рукоять ножа.

Он увидел черный круг на том месте, где разводили костер, недогоревшие сучья и угли, втоптанные в землю. Увидел большое бревно, на котором сидели Тридуба и Доу, когда пришли плоскоголовые. Увидел разбросанные по поляне обрывки и обломки их вещей. Увидел троих мертвых шанка: они валялись на земле, у одного из груди торчала стрела. Трое мертвецов и никаких признаков живых шанка. Это удача. Удача, которой хватает лишь на то, чтобы выжить — как обычно. Тем не менее враги могут вернуться в любой момент. Надо спешить.

Логен выскочил из-за деревьев, шаря взглядом по земле. Его сапоги по-прежнему стояли там, где он их оставил. Логен схватил их, принялся натягивать на окоченевшие ступни, прыгая на одной ноге, и чуть не поскользнулся в спешке. Куртка тоже обнаружилась на прежнем месте под бревном — потертая и исцарапанная за десять лет войны и плохой погоды, многократно разорванная и залатанная, от одного рукава осталась лишь половина. Походная сумка лежала бесформенной кучей в кустах неподалеку, ее содержимое было разбросано по склону. Логен принялся собирать и заталкивать вещи обратно, пригнувшись и затаив дыхание: моток веревки, старая глиняная трубка, несколько полосок вяленого мяса, игла с бечевкой, помятая фляжка, в которой еще булькали остатки жидкости. Все полезное. Все пригодится.

За ветку куста зацепилось изорванное одеяло, мокрое и покрытое въевшейся грязью. Логен сдернул его и сразу расплылся в ухмылке: внизу на земле валялся старый потрепанный походный котелок — возможно, кто-то пнул его ногой во время схватки, так что посудина откатилась от костра. Логен обеими руками схватил котелок. Надежный, знакомый, помятый и почерневший за годы безжалостного использования, он сопровождал Логена через все войны, по всему Северу и обратно. В нем варили пищу на привалах и вместе ели из него — Форли, Молчун, Ищейка…

Логен снова осмотрел место стоянки. Трое мертвых шанка, но никого из его людей. Может, они где-то рядом? Быть может, если он рискнет поискать их…

— Нет.

Логен сказал это тихо, вполголоса. Он знал, чем дело пахнет. Здесь полно плоскоголовых, чертова уйма врагов. Он понятия не имел, сколько провалялся на берегу реки. Даже если кому-то из парней и удалось удрать, шанка наверняка погнались следом, прочесывая лес. И сейчас все люди Логена наверняка мертвы, а их трупы разбросаны по горным долинам. Ему остается одно: отправиться в горы, пытаясь спасти собственную жалкую жизнь. Надо смотреть правде в глаза, какую бы боль это ни причиняло.

— Теперь нас только двое, ты и я, — сказал Логен, засовывая котелок в походную сумку и забрасывая ее за плечо.

Он похромал прочь так быстро, как только мог. Вверх по склону, по направлению к реке и горам.

Лишь двое из всех. Логен и его котелок. Выжили только они.

Вопросы

«Зачем я делаю это?» — в тысячный раз спрашивал себя инквизитор Глокта, хромая вдоль коридора.

Стены были оштукатурены и выбелены; впрочем, довольно давно. Все обветшало и пропиталось запахом сырости. Здесь не было окон, поскольку проход располагался глубоко под землей, и светильники отбрасывали медленно покачивающиеся тени.

«Кто бы вообще захотел делать это?»

Шаги Глокты выбивали устойчивый ритм по замызганным половым плиткам. Сначала уверенный щелчок правого каблука, потом клацанье трости об пол, затем долгое подтаскивание левой ноги, сопровождающееся знакомой пронизывающей болью в щиколотке, колене, копчике и спине. Щелк, клац, боль — таков был ритм его шагов.

Грязное однообразие стен коридора время от времени нарушали массивные двери, окованные и проклепанные рябым от ржавчины железом. Из-за одной вдруг донесся приглушенный крик боли.

«Интересно, что за бедолагу допрашивают здесь? В каком преступлении он виновен или неповинен? Какие тайны раскрываются, какие попытки солгать пресекаются, какие измены всплывают на поверхность?»

Впрочем, Глокта недолго думал над этим. Его размышления прервала лестница.

Если бы Глокте представилась возможность подвергнуть пыткам некоего конкретного человека, по собственному выбору, он, несомненно, выбрал бы изобретателя лестниц. Когда он был молод и вызывал всеобщее восхищение — до того, как на него свалились все эти несчастья, — он лестниц и вовсе не замечал. Слетал по ним вниз, перепрыгивая через две ступеньки, и беспечно шел дальше по своим делам. Больше так не будет никогда.

«Они повсюду. Без лестницы с этажа на этаж никак не переберешься. И спускаться куда тяжелее, чем подниматься, вот чего никто не понимает. Когда поднимаешься, лететь вниз всяко меньше».

Он хорошо знал этот пролет. Шестнадцать ступенек из гладкого камня, немного истертые посередине и слегка влажные, как и все здесь внизу. Перил не было, ухватиться не за что.

«Шестнадцать врагов. Серьезный вызов».

Глокта потратил много времени, чтобы разработать наименее болезненный способ спускаться по лестнице. Он двигался боком, словно краб: сначала трость, затем левая нога, после правая. Это было куда мучительнее, чем при обычной ходьбе, когда левая нога принимала на себя вес тела. Ведь сейчас добавлялась еще и настойчивая пронзительная боль в шее.

«Почему у меня так болит шея, когда я спускаюсь по лестнице? Не на шею же я опираюсь?»

Однако боль была тут как тут.

Глокта приостановился, когда до низа оставалось четыре ступеньки. Он почти победил лестницу. Его рука дрожала на рукоятке трости, левая нога горела огнем. Он провел языком по деснам — там, где раньше были передние зубы, — набрал в грудь побольше воздуха и сделал шаг. Лодыжка вывернулась с устрашающим хрустом, и он нырнул вперед, в воздух, изгибаясь, кренясь, переполняясь ужасом и отчаянием. Как пьяный, он неловко шагнул на следующую ступеньку, скребя ногтями гладкую стену и подвывая от ужаса.

«Проклятый идиот!»

Трость загремела по полу, слабые ноги боролись с каменными ступенями. Наконец он очутился у подножия лестницы, каким-то чудом сохранив равновесие.

«И — вот она. Эта ужасная, восхитительная, бесконечная секунда между мгновением, когда ты споткнулся, и мгновением, когда придет боль. Скоро ли я почувствую боль? Насколько сильной она будет?»

Хватая воздух безвольно раскрытым ртом, Глокта стоял у подножия лестницы и ощущал дрожь предвкушения.

«Вот, сейчас…»

Мучение было невыразимым — раздирающая тело судорога вдоль всего левого бока, от ступни до челюсти. Он плотно зажмурил наполнившиеся слезами глаза, прижал правую руку ко рту с такой силой, что хрустнули костяшки, сомкнул челюсти так, что оставшиеся зубы заскрежетали друг о друга, однако все равно не смог удержать рвущийся изнутри тонкий, пронзительный вой.

«Кричу я или смеюсь? Можно ли понять разницу?»

Он с трудом дышал через нос, сопли пузырились, заливая руку, скорчившееся тело содрогалось от усилия выпрямиться.

Судорога прошла. Глокта произвел несколько осторожных движений, проверяя свое тело. Нога горела огнем, ступня онемела, шея щелкала при каждом повороте головы, стреляя вниз по позвоночнику злобными маленькими уколами.

«Неплохо. Могло быть и хуже».

Он с усилием наклонился и подобрал трость, ухватив ее между двумя пальцами, снова выпрямился, вытер сопли и слезы тыльной стороной ладони.

«Захватывающее переживание. Понравилось ли мне оно? Для большинства людей лестница — обыденная вещь, для меня же — целое приключение».

Он похромал по коридору, тихо посмеиваясь. На его лице все еще играла слабая улыбка, когда он добрался до нужной двери и проковылял через порог.

Неуютная белая коробка с двумя дверями напротив друг друга. Потолок слишком низкий, а пылающие светильники освещают комнату слишком ярко. Из одного угла ползла сырость, и штукатурка в том месте вздулась облезающими пузырями, присыпанными черной плесенью. Кто-то когда-то пытался отскоблить продолговатое кровавое пятно на одной из стен, но, очевидно, приложил недостаточно усердия.

Практик Иней стоял на другом конце комнаты, сложив могучие руки на могучей груди. Он приветствовал Глокту кивком, выказав не больше эмоций, чем каменный валун, и Глокта кивнул в ответ. Их разделял привинченный к полу деревянный стол, усеянный зарубками и пятнами, с двумя стульями по бокам. На одном из стульев сидел голый жирный человек с коричневым холщовым мешком на голове и крепко связанными за спиной руками. Тишину нарушал единственный звук — сбивчивое приглушенное дыхание. Здесь, внизу, было холодно, но толстяк обливался потом.

«Так и должно быть».

Хромая, Глокта подошел ко второму стулу. Аккуратно прислонил трость к краю столешницы и медленно, осторожно, болезненно опустился на сиденье. Он вытянул шею влево, потом вправо и, наконец, позволил телу расслабиться, приняв почти удобное положение. Если бы Глокте представилась возможность пожать руку некоему конкретному человеку, по собственному выбору, он, несомненно, выбрал бы изобретателя стульев. «Он сделал мою жизнь почти сносной».

Иней молча шагнул из своего угла к привязанному человеку и взялся за угол мешка, зажав его между бледными толстыми пальцами — большим и указательным. Глокта кивнул, и практик сорвал мешок, открывая лицо Салема Реуса. От яркого света тот принялся часто моргать.

«Подлое, мерзкое свиное рыло. Ты гадкая свинья, Реус. Отвратительный хряк. Ты готов сознаться прямо сейчас, могу поручиться — готов говорить и говорить без остановки, пока нас всех не затошнит».

На скуле Реуса темнел большой кровоподтек, и еще один виднелся на челюсти, прямо над двойным подбородком. Когда слезящиеся глаза Салема привыкли к резкому свету, он узнал Глокту, сидящего напротив, и лицо его вдруг озарилось надеждой.

«Тщетной, напрасной надеждой».

— Глокта, ты должен помочь мне! — завопил Реус, наклоняясь вперед, насколько позволяли веревки; слова извергались из его рта отчаянной нечленораздельной массой. — Меня ложно обвинили, ты знаешь это. Я невиновен! Ты ведь пришел помочь мне, правда? Ты же мой друг! Ты обладаешь влиянием. Мы с тобой друзья, друзья! Ты можешь замолвить за меня словечко! Я ни в чем не виновен, меня оболгали! Я…

Глокта поднял руку, призывая к молчанию. Мгновение он рассматривал знакомое лицо Реуса, словно никогда прежде его не видел. Затем повернулся к Инею.

— Очевидно, я должен знать этого человека?

Альбинос не ответил. Нижнюю часть его лица скрывала маска, а верхняя половина не выражала ровным счетом ничего. Он остановившимся взглядом смотрел на пленника, сидящего на стуле, и его розовые глаза были мертвыми, как у трупа. С тех пор как Глокта вошел в комнату, Иней не моргнул ни разу.

«Как у него это получается?»

— Да это же я! Я, Реус! — сипел толстяк. Его тонкий голос становился все выше, срываясь в панику. — Салем Реус, ты ведь знаешь меня, Глокта! Мы с тобой вместе воевали, пока ты не… ну, ты понимаешь… Мы были друзьями! Мы…

Глокта снова поднял руку и откинулся на спинку стула, словно в глубоком раздумье постукивая ногтем по одному из последних своих зубов.

— Реус… Это имя мне знакомо. Купец, член гильдии торговцев шелком. Человек, по общему мнению, богатый. Да-да, теперь припоминаю… — Глокта наклонился вперед и сделал паузу для пущего эффекта. — Он оказался изменником. Реуса забрала инквизиция, а его имущество конфисковали. Видишь ли, он замыслил уклониться от королевских налогов.

Реус разинул рот.

— От королевских налогов! — возопил Глокта, врезав ладонью по столешнице.

Толстяк смотрел на него во все глаза, нервно щупая языком зуб.

«Верхний ряд, правая сторона, второй сзади».

— Но мы забыли о манерах, — заявил Глокта, обращаясь в пространство. — Возможно, прежде мы с тобой и были знакомы, но моему помощнику ты наверняка не был представлен. Практик Иней, поздоровайся с этим толстяком.

Удар вышел не сильный — скорее шлепок, — но достаточно мощный, чтобы Реус слетел со своего сиденья. Стул заплясал на месте, но не сдвинулся.

«Вот как он это делает? Сбить человека со стула так, чтобы сам стул остался стоять?..»

Реус издал булькающий звук и распростерся по полу, прижав лицо к плиткам.

— Он напоминает мне выброшенного на берег кита, — произнес Глокта с отсутствующим видом.

Альбинос схватил Реуса под руку, подтянул вверх и швырнул обратно на стул. Из ссадины на щеке толстяка сочилась кровь, зато его свиные глазки теперь смотрели твердо.

«Большинство людей от побоев сразу плывут, но кое-кто, наоборот, ожесточается. Никогда бы не подумал, что этот слизняк способен на твердость. Однако жизнь полна сюрпризов».

Реус сплюнул кровью на стол.

— Ты зашел слишком далеко, Глокта, о да, слишком далеко! Торговцы шелком — уважаемая гильдия, они пользуются влиянием! И не станут мириться с подобным! Я известный человек! Быть может, прямо сейчас моя жена пишет прошение королю, дабы он выслушал мое дело!

— Ах да, твоя жена… — Глокта печально улыбнулся. — Твоя жена очень красивая женщина. Красивая и молодая. Боюсь, слишком молодая для тебя. Боюсь, она с радостью воспользовалась удобным случаем, чтобы избавиться от такого муженька. Боюсь, она сама, лично передала нам на изучение твои счета. Все до единого.

Лицо Реуса побледнело.

— Мы их внимательно просмотрели. — Глокта кивнул на воображаемую стопку бумаг слева от себя. — Затем сверились со счетами, хранящимися в казначействе. — Он показал на другую стопку справа. — И представь себе наше удивление, когда мы обнаружили, что цифры-то не сходятся. А ведь были еще ночные визиты твоих служащих на некие склады в старом квартале, небольшие незарегистрированные суда, определенные выплаты должностным лицам, подделанная документация… Нужно ли продолжать? — спросил Глокта, с глубочайшим неодобрением покачивая головой.

Толстяк сглотнул и облизал губы.

Перед пленником стояла чернильница с пером и лежал лист бумаги с признанием вины, записанным во всех подробностях красивым, четким почерком Инея. Оставалось только подписать.

«Все. Сейчас он будет мой».

— Сознайся, Реус, — вкрадчиво прошептал Глокта, — и положи безболезненный конец сему прискорбному делу. Сознайся и назови своих сообщников; мы все равно уже знаем, кто они. Так будет легче для всех нас. Я не хочу причинять тебе боль, поверь, это не доставит мне никакого удовольствия. — «Мне его уже ничто не доставит». — Сознайся. Сознайся, и тебе сохранят жизнь. Ссылка в Инглию вовсе не так плоха, как про нее говорят. Ты будешь продолжать наслаждаться жизнью и честно трудиться на благо своего короля. Сознайся!

Реус сидел, уставившись в пол, и трогал языком свой зуб. Откинувшись на спинку стула, Глокта вздохнул.

— Или не сознавайся, — продолжал он, — и тогда я вернусь сюда со своими инструментами.

Иней выдвинулся вперед, и его массивная тень упала на лицо толстяка.

— Тело обнаружат в порту, — нежно шептал Глокта, — раздутое от морской воды и страшно изувеченное. Опознать его не будет никакой возможности.

«Он готов заговорить. Он созрел и вот-вот лопнет».

— Были увечья нанесены до или после смерти? — отстраненно задал он вопрос, адресуя его в потолок. — Был ли таинственный усопший мужчиной или то была женщина? Кто сможет сказать? — Глокта пожал плечами.

Раздался резкий стук в дверь. Лицо Реуса дернулось вверх, преисполненное новой надежды.

«Только не сейчас, черт возьми!»

Иней подошел к двери и приоткрыл ее. Из-за двери что-то сказали. Потом она закрылась, и Иней нагнулся, чтобы прошептать Глокте на ухо:

— Эфо Шекуфор.

Из косноязычного бормотания Глокта понял, что за дверью ждет Секутор.

«Уже?»

Глокта улыбнулся и кивнул, словно услышал хорошие новости.

Лицо Реуса помрачнело.

«Этот человек так ловко утаивал свои товары, почему же он не способен сейчас утаить свои эмоции? — Но Глокта сам знал ответ на свой вопрос. — Трудно оставаться спокойным, когда ты напуган, беспомощен, одинок и отдан на милость людей, не ведающих жалости. Кому, как не мне, это известно?»

Он вздохнул и самым утомленным тоном, какой только мог изобразить, спросил:

— Желаешь ли ты сознаться?

— Нет!

Свиные глазки пленника вновь наполнились решимостью. Он ответил на взгляд Глокты прямым взором и теперь сидел молча, настороженно, щупая языком зуб.

«Неожиданно. Очень неожиданно. Но, с другой стороны, мы ведь только начали».

— Что, Реус, зуб беспокоит? — Глокта знал о зубах все. Над его собственным ртом в свое время поработали лучшие мастера. Или худшие — это уж с какой стороны посмотреть. — Похоже, сейчас мне придется покинуть тебя на время, но пока меня не будет, я поразмыслю над твоим зубом. Очень серьезно обдумаю, что с ним можно сделать. — Он взял свою трость. — И мне бы хотелось, чтобы ты, в свою очередь, подумал обо мне, думающем о твоем зубе. А еще серьезнее ты должен подумать о своем признании. — Глокта с трудом поднялся на ноги, расправляя ноющую ногу. — Вместе с тем мне кажется, что самые обычные побои также пойдут тебе на пользу, поэтому я оставлю тебя на полчасика в компании практика Инея.

От неожиданности рот Реуса округлился. Альбинос поднял стул и вместе с толстяком неспешно развернул его к стене.

— Несомненно, Иней — самый лучший из всех, кто у нас имеется для дел подобного рода.

Иней вынул пару потрепанных кожаных перчаток и принялся аккуратно натягивать их на большие белые руки, палец за пальцем.

— Ты ведь всегда предпочитал только лучшее, не так ли, Реус? — договорил Глокта и направился к двери.

— Подожди, Глокта! — взвыл Реус через плечо. — Подожди, я…

Практик Иней накрыл рот толстяка рукой в перчатке и поднес палец к своей маске.

— Тф-ф‐ф! — прошипел он.

Дверь со щелчком закрылась.

Секутор ждал в коридоре. Он стоял, опираясь одной ногой о стену, насвистывал под своей маской что-то неопределенное и время от времени проводил рукой по длинным прядям волос. Увидев Глокту, Секутор выпрямился и слегка поклонился. Глаза его улыбались.

«Он всегда улыбается».

— Вас требует к себе наставник Калин, — произнес Секутор с местным простонародным выговором. — И кажись, в таком гневе я его никогда не видел.

— Секутор, бедняга, как ты, должно быть, перепугался. Ларец у тебя?

— У меня.

— И ты прихватил оттуда немного для Инея?

— Прихватил.

— И конечно, еще чуточку для своей жены?

— Конечно, — ответил Секутор, глаза его улыбались еще «шире», чем прежде. — Моя жена будет довольна. Если я когда-нибудь ею обзаведусь.

— Хорошо. В таком случае я поспешу на зов наставника. Я проведу там пять минут, после чего войдешь ты вместе с ларцом.

— Прямо так взять и вломиться к нему в кабинет?

— Вламывайся на здоровье. Хоть глотку ему перережь, мне не жалко.

— Я сделаю все, как вы говорите, инквизитор.

Глокта кивнул и повернулся было, чтобы идти, но вдруг снова посмотрел на Секутора.

— Только не надо и в самом деле глотку ему резать, слышишь?

Глаза практика опять улыбнулись, и он вложил в ножны устрашающего вида нож. Глокта закатил глаза к потолку и похромал прочь. Его трость клацала по плиткам, нога пульсировала от боли. Щелк, клац, боль — таков ритм его шагов.

Кабинетом наставнику служила просторная и богато обставленная комната, расположенная на одном из верхних этажей Допросного дома. Все здесь было слишком большим и слишком пышным. Из огромного окна, почти целиком занимавшего одну из обшитых деревянными панелями стен, открывался вид на ухоженные сады внизу. Столь же огромный, покрытый причудливой резьбой стол расположился в центре мягкого цветистого ковра из некой жаркой экзотической страны. Голова свирепого животного из страны холодной, но не менее экзотической висела над величественным камином, в котором горел слабый огонек, вот-вот грозящий потухнуть.

Однако кабинет казался маленьким и серым по сравнению с самим наставником Калином — упитанным, здоровым мужчиной лет под шестьдесят. Его намечающаяся лысина с избытком компенсировалась великолепными белоснежными бакенбардами. Калина считали личностью устрашающей даже в среде инквизиции, но Глокта уже давно ничего не боялся, и они оба знали это.

У стола высилось большое вычурное кресло, однако наставник не сидел в нем, а расхаживал взад-вперед по комнате, кричал и размахивал руками. Глокте он предложил расположиться в другом кресле — тоже роскошном, но явно очень неудобном.

«Хотя меня это не сильно беспокоит. Обычное неудобство — это для меня вполне приемлемо».

Пока наставник неистовствовал, Глокта развлекал себя, представляя над камином вместо свирепого северного зверя голову Калина.

«Он очень похож на свой камин, этот напыщенный болван. Выглядит внушительно, но внутри почти ничего нет. Интересно, как бы он вел себя на допросе? Пожалуй, я бы начал с этих его нелепых бакенбард…»

Впрочем, лицо Глокты являло собой маску внимания и почтения.

— На сей раз ты превзошел самого себя, Глокта, безумный калека! Когда торговцы шелком прознают о случившемся, они живьем сдерут с тебя кожу!

— С меня уже как-то сдирали кожу. Это возбуждает.

«Черт подери, держи рот на замке и улыбайся! Куда запропастился этот свистун, этот болван Секутор? Я с него самого сдеру кожу, когда выберусь отсюда!»

— О да, отлично, Глокта, очень смешно! Подумать только — уклонение от королевских налогов! — Наставник яростно воззрился на него сверху вниз, щетинясь бакенбардами. — От королевских налогов! — завопил он, и на Глокту полетели брызги слюны. — Да они все этим занимаются! Торговцы шелком, торговцы пряностями — все! Каждый чертов придурок, у которого есть корабль!

— Но на этот раз они даже не скрывались, наставник. Это было прямым оскорблением для нас. Я подумал, что мы просто обязаны…

— Ты подумал? — Калин обратил к нему багровое лицо, трясясь от ярости. — Тебе ясно было сказано: держаться подальше от торговцев шелком, торговцев пряностями, от всех крупных гильдий!

Он зашагал взад-вперед с еще большей скоростью, чем прежде.

«Этак ты быстро протрешь ковер до дыр. И гильдиям придется покупать тебе новый».

— Ты подумал, скажите на милость! Так вот, ты должен его отпустить. Нам надо освободить его, а ты пока поразмысли над тем, как бы половчее да повежливее принести торговцам свои нижайшие извинения! Это черт знает какой позор! Ты выставил меня на посмешище! Где он сейчас?

— Я оставил его в компании практика Инея.

— Что?! С этим косноязычным животным?! — Наставник в отчаянии рванул себя за волосы. — Что ж, вот мы и вляпались! Сейчас от него почти ничего не осталось! Мы не сможем отправить его обратно в таком состоянии! Все, Глокта, теперь с тобой покончено! Покончено! Я отправляюсь к архилектору! Прямиком к нему!

Массивная дверь кабинета распахнулась от мощного пинка, и внутрь ввалился Секутор с деревянным ларцом в руках.

«Минута в минуту».

Наставник уставился на вошедшего с разинутым ртом, от гнева потеряв дар речи. Секутор приблизился к столу и резко поставил ларец, глухо звякнувший при ударе.

— Какого черта? Что может означать это…

Секутор потянул на себя крышку, и Калин увидел деньги.

«Приятное зрелище, не правда ли?»

Калин умолк на середине тирады с полуоткрытым ртом. Лицо его выразило изумление, затем озадаченность, затем настороженность. Наконец он поджал губы и медленно опустился в кресло.

— Благодарю тебя, практик Секутор, — проговорил Глокта. — Ты можешь идти.

Наставник, задумчиво поглаживая бакенбарды, глядел, как Секутор идет к двери. Лицо Калина постепенно обретало свой обычный красный цвет.

— Конфисковано у Реуса, — объяснил Глокта. — Теперь это, разумеется, собственность короны. Я подумал, что должен отдать деньги вам как своему непосредственному начальнику, дабы вы передали их в казначейство.

«Или купил себе новый стол еще больше прежнего, жирная ты пиявка».

Глокта наклонился вперед, положив руки на колени.

— А в ответ на все обвинения вы можете сказать, что Реус зашел слишком далеко, что его поведение вызывало вопросы и пересуды и что пришла пора подать пример. В конце концов, мы ведь не можем допустить, чтобы люди решили, будто мы совсем ничего не делаем. А теперь крупные гильдии занервничают и станут держаться скромнее. — «Они занервничают, и ты выжмешь из них солидную прибавку». — И наконец, вы всегда можете сказать, что во всем виноват я, безумный калека. Валите все на меня.

Глокта видел, что наставнику это предложение пришлось по душе. Калин пытался не выдать своих чувств, но при виде такого количества денег его бакенбарды аж встопорщились.

— Ну хорошо, Глокта. Хорошо. Будь по-твоему. — Калин протянул руку и осторожно прикрыл крышку ларца. — Но если тебе снова придет в голову что-либо подобное… поговори сперва со мной, ладно? Не люблю сюрпризов.

Глокта неловко поднялся на ноги, прохромал до двери.

— Ах да, и еще одно!

Глокта настороженно повернулся. Калин сурово взирал на него из-под своих больших пышных бровей.

— Когда я пойду на встречу с торговцами шелком, мне нужно иметь при себе признание Реуса.

Глокта широко улыбнулся, открывая зияющую дыру на месте передних зубов.

— С этим не возникнет проблем, наставник.

Калин не ошибся: Реуса нельзя было отпускать в таком состоянии. Губы обильно кровоточили, бока покрывали быстро темнеющие кровоподтеки, голова свесилась набок, лицо распухло до неузнаваемости.

«Говоря коротко, он выглядит точь-в‐точь как человек, готовый подписать признание».

— Сомневаюсь, что тебе понравились последние полчаса, Реус. Очень сомневаюсь, что они тебе понравились. Возможно, это были худшие полчаса в твоей жизни, хотя не могу утверждать наверняка. Однако я сейчас размышляю над тем, что еще мы можем тебе предложить, и понимаю одну печальную истину… Видишь ли, прошедшие полчаса были наилучшими. По сравнению с тем, что тебя ждет впереди, — это просто светская беседа! — Глокта наклонился, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от кровавой каши, в которую превратился нос Реуса. — Практик Иней — девчонка рядом со мной, — шепнул он. — Безобидный котенок! Когда, Реус, тобой займусь я, прошедшие полчаса ты будешь вспоминать с тоской. Будешь умолять, чтобы я снова позволил тебе провести полчаса с моим практиком. Ты меня понимаешь?

Реус не издавал ни звука, не считая сипения, с которым воздух проходил через его сломанный нос.

— Покажи ему инструменты, — прошелестел Глокта.

Иней шагнул вперед и драматическим жестом раскрыл полированную коробку. Это была мастерски сделанная вещь, настоящее произведение искусства. Как только крышка откинулась, множество находившихся внутри маленьких лотков приподнялись и разложились веером, выставляя на обозрение инструменты Глокты во всем их зловещем великолепии. Здесь были ножи всех размеров и форм, иглы изогнутые и иглы прямые, бутылочки с маслом и кислотой, гвозди и шурупы, тиски и клещи, пилы, молотки и стамески. Металл, дерево и стекло сверкали, отполированные до зеркального блеска и заточенные убийственно остро. Большая багровая припухлость почти полностью закрывала левый глаз Реуса, но своим правым глазом пленник завороженно уставился на открывшуюся ему картину. Назначение одних инструментов было до ужаса очевидным, назначение других — пугающе неясным.

«Хотел бы я знать, чего он боится больше?»

— Кажется, у нас шла речь о твоем зубе, — промурлыкал Глокта. Глаз Реуса дернулся, переместившись на говорившего. — Или, быть может, ты предпочтешь сознаться?

«Он мой, он уже доходит. Ну же, сознавайся, сознавайся, сознавайся…»

Раздался резкий стук в дверь.

«Да черт бы их всех побрал еще раз!»

Иней приоткрыл щелку, послышался быстрый шепот. Реус облизнул вздувшуюся губу. Дверь закрылась, и альбинос наклонился к уху Глокты.

— Эфо арфи-экфор.

Глокта застыл.

«Денег не хватило. Пока я ковылял обратно от кабинета Калина, старый паскудник докладывал обо мне архилектору. И что же, со мной все кончено? — При этой мысли он ощутил некое позорненькое возбуждение. — Ладно, но прежде я позабочусь об этой жирной свинье».

— Скажи Секутору, что я сейчас приду.

Глокта повернулся было к пленнику, но Иней положил большую белую ладонь на его плечо.

— Еф. Эфо арфи-экфор. — Иней показал на дверь. — Фам. Шейчаш.

Глокта ощутил, как у него подергивается веко.

«Здесь? Но зачем?»

Он с трудом поднялся, ухватившись за край стола.

«Быть может, это меня найдут завтра в канале? Мертвое, раздувшееся тело… Опознать его не будет никакой возможности».

Единственной эмоцией, которую он испытал при мысли об этом, была дрожь тихого облегчения.

«И никаких больше лестниц».

Архилектор инквизиции его величества стоял в коридоре за дверью. Его длинный белый камзол, белые перчатки, копна белых волос были столь ослепительно-чисты, что засаленные стены за спиной казались бурыми. Архилектору перевалило за шестьдесят, но в нем не чувствовалось даже намека на дряхлость. Стройный, гладко выбритый, тонкокостный, он поддерживал свое тело в идеальном состоянии.

«Выглядит так, словно никогда ничему не удивляется».

Они уже встречались однажды, шесть лет назад, когда Глокта вступал в ряды инквизиции. С тех пор архилектор Сульт, один из самых могущественных людей Союза, ничуть не изменился.

«Один из самых могущественных людей мира, если уж на то пошло».

За спиной Сульта, как гигантские тени, маячили два огромных молчаливых практика в черных масках.

Когда Глокта вышел из комнаты, на лице архилектора появилась сухая улыбка. Она означала многое, эта улыбка: немного презрения и немного жалости, тончайший намек на угрозу. Все, что угодно, кроме веселья.

— Инквизитор Глокта, — проговорил Сульт, протягивая руку в белой перчатке ладонью вниз. На пальце сверкало кольцо с крупным багровым камнем.

— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство.

Глокта не сумел сдержать гримасу, когда медленно нагибался, чтобы прикоснуться губами к кольцу. Этот сложный и болезненный маневр, казалось, занял целую вечность. Когда Глокта наконец выпрямился, Сульт спокойно взирал на него своими холодными голубыми глазами. Взгляд архилектора означал, что он успел разложить Глокту по косточкам и тот не произвел на него особого впечатления.

— Идемте со мной.

Архилектор развернулся и заскользил прочь по коридору. Глокта хромал следом, молчаливые практики шли сзади, практически вплотную. Сульт двигался с непринужденной, безразличной уверенностью, полы камзола изящно развевались за его спиной.

«Сволочь».

Вскоре они добрались до двери, сильно напоминавшей ту, через которую он только что вышел. Архилектор отпер замок и вошел внутрь, практики заняли места по обе стороны двери, скрестив руки на груди.

«Значит, частная беседа. Возможно, она станет для меня последней».

И Глокта шагнул через порог.

Коробка, покрашенная изнутри белой штукатуркой, неуютная, со слишком ярким освещением и слишком низким потолком. Вместо пятна сырости по стене проходила большая трещина, но в остальном никаких отличий от кабинета Глокты. Здесь стоял такой же стол, покрытый зарубками, и те же дешевые стулья; на полу виднелось не до конца отчищенное пятно крови.

«Может быть, пятно просто нарисовали? Для усиления впечатления, так сказать?»

Внезапно один из практиков резко захлопнул дверь. Предполагалось, что Глокта должен был вздрогнуть, но он даже глазом не повел.

Архилектор Сульт грациозно опустился на одно из сидений и подвинул к себе через стол толстую папку, набитую пожелтевшими бумагами. Он махнул рукой в направлении второго стула — того, где обычно сидели заключенные; Глокта не пропустил аналогию.

— Я предпочитаю стоять, ваше преосвященство.

Сульт улыбнулся. У него были прекрасные, острые, ослепительно-белые зубы.

— Неправда.

«Здесь он меня поддел».

Глокта отнюдь не грациозно опустился на стул для заключенных. Архилектор тем временем перевернул первую страницу из своей стопки документов, нахмурился и слегка покачал головой, словно был ужасно разочарован тем, что там увидел.

«Возможно, детали моей прославленной карьеры?»

— Меня не так давно посетил наставник Калин. Он более чем огорчен. — Жесткие голубые глаза Сульта поднялись от бумаг. — Его огорчили вы, Глокта. Он весьма красноречиво поведал мне о причине своего недовольства. Сказал, что вы являете собой неконтролируемую угрозу, что вы действуете без единой мысли о последствиях, что вы безумный калека. И требовал от меня удалить вас из его отделения. — Архилектор улыбнулся холодной зловещей улыбкой, в точности такой, какую сам Глокта практиковал на своих пленниках. «Правда, у него больше зубов». — Полагаю, он имел в виду, что вас следует удалить… совсем.

Они уставились друг на друга через стол.

«Видимо, здесь мне следует начать молить о пощаде? Припасть к земле и целовать тебе ноги? Однако все это слишком мало меня беспокоит, и я недостаточно гибок для коленопреклонения. Я встречу смерть сидя. Пусть твои практики перережут мне глотку, вобьют голову в плечи — все, что угодно. Просто не тяните».

Но Сульт не торопился. Облаченные в белые перчатки руки двигались аккуратно, размеренно; страницы шуршали и похрустывали.

— У нас в инквизиции очень немного людей, подобных вам, Глокта. Вы благородного происхождения, из прекрасной семьи. Великолепный фехтовальщик, лихой кавалерийский офицер. Человек, которого готовили для самых высоких назначений. — Сульт осмотрел его сверху донизу, словно с трудом мог поверить в это.

— Все это было до войны, архилектор.

— Разумеется. Когда вы попали в плен, скорбь была весьма велика, ведь надежды на то, что вас вернут обратно живым, практически не было. Война продолжалась, проходил месяц за месяцем, а надежда все таяла и в конце концов свелась почти к нулю. Однако после подписания мирного договора вы оказались в числе пленников, переданных Союзу. — Сульт воззрился на Глокту, сузив глаза. — Вы им что-нибудь рассказали?

Глокта не смог удержаться и разразился булькающим, пронзительным смехом, раскатившимся по гулкой холодной комнате. Странный звук. Не часто такое услышишь здесь, внизу.

— Рассказал ли я им что-нибудь? Да я говорил, пока не сорвал глотку! Я открыл им все, что только мог вспомнить. Я вопил, пока не выдал все тайны, какие когда-либо слышал! Я болтал, как деревенский дурачок. А когда у меня кончилось все, о чем я мог рассказать, я начал выдумывать. Я ссал под себя и плакал как девчонка! Все так делают.

— Но не все выживают. Два года в императорских тюрьмах… Все остальные не продержались и половины этого срока. Врачи были уверены, что вы больше никогда не встанете с постели, однако уже через год вы подали прошение о вступлении в инквизицию.

«Мы оба знаем это. Мы оба при этом присутствовали. Так чего же ты хочешь от меня, почему не приступаешь прямо к делу? Похоже, тебе очень нравится звук собственного голоса».

— Мне говорили, что вы калека, что вас сломали, что вы никогда не вылечитесь, что отныне вам нельзя доверять. Однако я хотел дать вам шанс. Турнир может выиграть любой дурак, но настоящие солдаты рождаются именно на войне. Однако ваше достижение — то, что вы сумели выжить и продержаться два года, — уникально. Поэтому вас послали на Север, чтобы присматривать там за одним из наших рудников. Что вы можете сказать об Инглии?

«Грязная яма, до краев наполненная жестокостью и разложением. Тюрьма, где во имя свободы мы делаем рабами виновных и невинных. Вонючая дыра, куда мы посылаем тех, кого ненавидим и стыдимся, чтобы они умерли там от голода, болезней и тяжелого труда».

— Там было холодно, — произнес Глокта.

— И вы тоже были холодны. В Инглии вы завели себе очень немного друзей — почти никого из инквизиции и совсем никого из ссыльных. — Сульт выхватил потрепанное письмо, лежавшее среди бумаг, и окинул его критическим взглядом. — Наставник Гойл говорил мне, что вы холодны, как рыба, что в вас совсем нет крови. Он считал, что вы никогда ничего не добьетесь, и жаловался, что не может найти вам никакого применения.

«Гойл. Этот гад. Этот мясник. Лучше не иметь крови, чем совсем не иметь мозгов».

— Но спустя три года выработка на вашем руднике увеличилась. Фактически она увеличилась вдвое. Тогда вас вернули обратно в Адую и поместили под начало наставника Калина. Я думал, что, работая с ним, вы научитесь дисциплине, но, по-видимому, я ошибся. Вы упрямо стремитесь действовать по-своему. — Архилектор нахмурился и поднял взгляд на Глокту. — Откровенно говоря, мне кажется, что Калин вас боится. Они все вас боятся. Им не нравятся ваша самонадеянность, ваши методы, ваше… специфическое понимание сути нашей работы.

— А что думаете вы, архилектор?

— Честно? Ваши методы нравятся мне не больше, чем им, и я сомневаюсь, что ваша самонадеянность заслуженна. Но мне нравятся ваши результаты. Мне очень нравятся ваши результаты. — Архилектор резко захлопнул папку с бумагами и оперся на нее ладонью, наклонившись через стол к Глокте.

«Так же, как я наклоняюсь к своим заключенным, когда предлагаю им сознаться».

— У меня есть для вас работа, — продолжил Сульт. — Работа, которая станет лучшим применением для ваших талантов, нежели отлов мелких контрабандистов. Работа, которая позволит вам восстановить свое доброе имя в глазах инквизиции. — Архилектор сделал долгую паузу. — Я поручаю вам арестовать Сеппа дан Тойфеля.

Глокта нахмурился. «Тойфель?»

— Вы имеете в виду мастера-распорядителя монетного двора, ваше преосвященство?

— Его самого.

«Мастер-распорядитель королевского монетного двора. Влиятельный человек из влиятельной семьи. Очень крупная рыба. Слишком крупная, чтобы ловить ее в моем маленьком пруду. Рыба, имеющая могущественных друзей. Это очень опасно — арестовывать такого человека. Смертельно опасно».

— Позволено ли мне спросить почему?

— Нет, не позволено. Это моя забота. Сосредоточьтесь на том, чтобы вытащить из него признание.

— Признание в чем, архилектор?

— В коррупции и государственной измене, конечно же! Похоже, что наш друг мастер-распорядитель монетного двора был весьма опрометчив в некоторых своих частных действиях. Похоже, что он брал взятки. Что совместно с гильдией торговцев шелком он замышлял мошеннические операции в ущерб интересам короля. Было бы очень полезно, если бы какой-нибудь влиятельный член гильдии торговцев шелком случайно упомянул его имя в связи с каким-либо прискорбным вопросом.

«Вряд ли можно счесть простым совпадением то, что именно сейчас, когда мы разговариваем, один из влиятельных членов гильдии торговцев шелком сидит у меня в комнате для допросов».

Глокта пожал плечами:

— Когда у людей развязывается язык, на поверхность выплывают самые невероятные имена.

— Ну и хорошо. — Архилектор взмахнул рукой. — Можете идти, инквизитор. Я приду к вам за признанием Тойфеля завтра, в это же время. Лучше, чтобы к тому моменту оно у вас уже имелось на руках.

Тяжело дыша, Глокта брел по коридору обратно к своему кабинету.

«Вдох. Выдох. Спокойствие».

Он и не надеялся покинуть эту комнату живым.

«И вот теперь оказывается, что я причастен к судьбам сильных мира сего. Персональное поручение от архилектора Сульта: выбить признание в государственной измене у одного из самых важных чиновников Союза. Какие могущественные люди. Но долговечно ли их могущество? И почему именно я? Потому, что я умею это делать? Или потому, что мной можно пожертвовать?»

— Я приношу свои самые искренние извинения — сегодня нас постоянно прерывают. Входят, выходят. Просто бардак какой-то!

Реус скривил в печальной улыбке разбитые, вспухшие губы. «Улыбаться в такой момент — это просто чудо. Однако всему приходит конец».

— Будем откровенны, Реус. Никто не явится тебе на помощь. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо потом. Ты подпишешь признание. Однако ты можешь выбрать — когда именно ты его подпишешь и в каком состоянии будешь к тому моменту. Клянусь, если станешь тянуть время, ты ничего не приобретешь. Кроме мучений. Этого добра у нас предостаточно.

Трудно было различить выражение залитого кровью лица Реуса, но его плечи опустились. Дрожащей рукой он окунул перо в чернильницу и слегка наклонным почерком написал свое имя внизу листа с признанием.

«Я снова победил. И что, у меня меньше болит нога? Может, у меня снова выросли зубы? Помогло ли мне то, что я уничтожил человека, которого когда-то звал своим другом? Зачем же я делаю это?»

Скрип пера по бумаге был ему единственным ответом.

— Превосходно, — проговорил Глокта. Практик Иней передал ему лист. — А здесь что, список твоих соучастников?

Он лениво пробежал взглядом по именам: «Горстка младших торговцев шелком, три капитана кораблей, офицер городской стражи, пара незначительных таможенных служащих. До чего скучный рецепт. Не добавить ли нам немного перца?»

Глокта развернул лист и сунул его обратно через стол.

— Впиши имя Сеппа дан Тойфеля, Реус.

Толстяк в замешательстве посмотрел на него.

— Мастера-распорядителя монетного двора? — промямлил он распухшими губами.

— Именно.

— Но я никогда с ним не встречался!

— И что? — резко спросил Глокта. — Делай, как я тебе сказал.

Реус медлил, его рот был приоткрыт.

— Пиши, жирная свинья.

Практик Иней хрустнул суставами пальцев. Реус облизнул губы.

— Сепп… дан… Тойфель, — бормотал он, вписывая имя в лист.

— Превосходно. — Глокта аккуратно прикрыл крышкой свои ужасно-прекрасные инструменты. — Я рад за нас обоих, что это нам сегодня не понадобится.

Иней защелкнул наручники на запястьях пленника, поставил его на ноги и повел к двери в заднем конце комнаты.

— И что теперь? — крикнул Реус через плечо.

— Инглия, Реус, Инглия. Не забудь прихватить с собой теплые вещи.

Иней вывел пленника, и дверь со скрипом затворилась. Глокта посмотрел на список имен, который держал в руках. Имя Сеппа дан Тойфеля стояло в самом низу.

«Одно имя. На первый взгляд ничем не отличается от остальных… Тойфель. Всего лишь еще одно имя. Но какое опасное…»

Секутор ждал его снаружи в коридоре, как всегда улыбаясь.

— Толстяка сплавим в канал?

— Нет, Секутор. Толстяка сплавим в Инглию на следующем же корабле.

— Вы сегодня милостиво настроены, инквизитор.

Глокта хмыкнул:

— Милостью был бы канал. Этот хряк не продержится на Севере и шести недель. Забудь о нем. Сегодня ночью нам предстоит арестовать Сеппа дан Тойфеля.

Секутор приподнял брови.

— Это не мастер-распорядитель монетного двора, случаем?

— Он самый. По чрезвычайному распоряжению его преосвященства архилектора Сульта. Похоже, он брал деньги у торговцев шелком.

— Ай-яй-яй, как не стыдно!

— Мы отправимся, как только стемнеет. Скажи Инею, чтобы был готов.

Худощавый практик кивнул, тряхнув длинными волосами. Глокта повернулся и заковылял по коридору; его трость клацала по замызганным плиткам пола, левая нога горела огнем.

«Зачем я делаю это? — снова и снова спрашивал он себя. — Зачем я делаю это?»

Никакого выбора

Логен проснулся и дернулся. Это неловкое движение наполнило тело болью. Он лежал в неудобной позе: шея вывернулась на чем-то твердом, колени подтянуты к груди. Логен приоткрыл припухшие глаза. Вокруг было темно, но откуда-то просачивался слабый отблеск — свет сквозь толщу снега.

Логен ощутил укол паники. Теперь он знал, где находится. Перед тем как забраться в эту крошечную пещеру, он сгреб ко входу побольше снега, чтобы удержать внутри тепло. А пока он спал, опять началась метель, и вход засыпало. Если снега навалило много — сугробы в рост человека, — то Логен никогда не выберется отсюда. Неужели он карабкался вверх из долины лишь для того, чтобы умереть в тесной дыре, где нельзя даже вытянуть ноги?

В отчаянии Логен принялся барахтаться в узком пространстве: разгребал сугроб онемевшими руками, двигался в снегу, сражался с ним, наносил яростные удары, бормотал под нос глухие проклятья. Свет хлынул в пещеру внезапно и пронзительно ярко. Логен отшвырнул последние комья снега и протиснулся наружу, на свежий воздух.

Небо было сверкающе-голубым, над головой пылало солнце. Логен поднял к нему лицо, закрыв слезящиеся глаза, и позволил свету омыть себя. Воздух в гортани был холодным до боли, он резал горло. Рот Логена пересох, словно туда набилась пыль, язык превратился в шершавый кусок дерева. Он зачерпнул пригоршню снега и затолкал в рот. Снег растаял, и Логен проглотил воду — такую холодную, что у него заболела голова.

Откуда-то несло кладбищенским зловонием, и это был не только его собственный запах, сам по себе достаточно мерзкий, — дух сырости и прокисшего пота. Смердело гниющее одеяло. Два его куска Логен обернул вокруг кистей и подвязал у запястий бечевкой наподобие варежек, а еще один намотал на голову, словно грязный вонючий башлык. Сапоги он туго набил лоскутами, а остатки ткани в несколько слоев накрутил на тело под курткой. Запах был отвратительный, но этой ночью одеяло спасло ему жизнь, и Логен считал, что дело того стоило. Вонь еще усилится, прежде чем он сможет позволить себе избавиться от лохмотьев.

Логен с трудом поднялся на ноги и осмотрелся вокруг. Узкую долину с крутыми склонами завалил снег. Ее окружали три могучие вершины — горы из темно-серого камня и белого снега на фоне синего неба. Он знал их. Можно сказать, это были его старые друзья, единственные, что у него остались: он наконец-то добрался до Высокогорья. Это крыша мира. Здесь надежное место.

— Надежное, — прохрипел он, но без особой радости.

Место, надежно защищенное от всего. От еды. И от тепла. Может, он и убежал от шанка, но здесь земля мертвецов, и если он останется в горах, то присоединится к ним.

Надо сказать, его мучил зверский голод. Желудок был словно большая дыра, наполненная болью и взывавшая к нему, издавая пронзительные вопли. Порывшись в мешке, Логен вытащил последнюю полоску мяса — старую, бурую, лоснящуюся, похожую на высохший сучок. Вряд ли она заполнит пустоту, но выбора не было. Логен разорвал зубами крепкое, как кожа старого сапога, мясо и затолкал его в глотку вместе с горстью снега.

Прикрыв глаза ладонью, Логен посмотрел вниз на север, в долину, откуда пришел днем раньше. В ту сторону почва медленно понижалась: снег и скалы уступали место поросшим сосной заболоченным горным долинам, леса сменялись бугристой полосой пастбищ, а травянистые холмы выходили к морю — сверкающей ленте у далекого горизонта. Дом. При мысли об этом Логен почувствовал дурноту.

Дом. Там жила его семья. Отец — мудрый и сильный, хороший человек, хороший вождь для своего народа. Его жена, его дети. У Логена была прекрасная семья, и они заслуживали лучшего сына, лучшего мужа, лучшего отца. Его друзья тоже остались там — и старые, и новые. Как хотелось бы снова увидеть их всех! Побеседовать с отцом в длинном зале. Поиграть с детьми, посидеть с женой возле речки. Поговорить с Тридуба о тактике. Поохотиться с Ищейкой в горных долинах, проламываясь сквозь лес с копьем в руках и хохоча во все горло.

Логена мучительно потянуло домой, и он чуть не задохнулся от боли. Одна беда: все они умерли. Зал превратился в груду обгоревших бревен, речка — в канаву. Логен никогда не забудет, как поднялся на холм и увидел перед собой в долине дымящиеся руины. Как он ползал среди головешек, выискивая малейшие признаки того, что хоть кому-нибудь удалось спастись, а Ищейка тянул его за плечо и убеждал бросить эту затею. Ничего, кроме трупов, истлевших до неузнаваемости. Потом он перестал искать следы. Они все мертвы. Мертвы безвозвратно, ведь шанка всегда убивают наверняка. Он сплюнул в снег; слюна стала коричневой от вяленого мяса. Мертвые, холодные, разложившиеся трупы или обугленные головешки. Вернулись в грязь.

Логен скрипнул зубами и сжал кулаки, обмотанные гниющими лоскутами одеяла. Он мог бы в последний раз в одиночку вернуться к развалинам деревни на берегу моря. Мог бы ринуться вниз с боевым кличем в глотке, как делал это в Карлеоне, где потерял палец и прославил свое имя. Мог бы избавить мир от нескольких шанка. Разрубить их надвое, как разрубил Шаму Бессердечного — от плеча до брюха, так что кишки вывалились наружу. Мог бы отомстить за отца, за жену и детей, за друзей. Это подходящий конец для того, кого называли Девять Смертей. Умереть, убивая. Вот песня, достойная того, чтобы ее спеть.

Но в Карлеоне он был молодым и сильным, и его окружали друзья. Теперь же он слаб, голоден и настолько одинок, насколько это вообще возможно. Шаму Бессердечного он убил длинным мечом, острым как бритва. Логен взглянул на свой нож: хотя нож и неплох, с таким клинком мщение будет очень кратким. Да и кто споет об этом? Даже если шанка опознают его в вонючем оборванце, которого нашпигуют стрелами, все равно — у них неважно со слухом, а с воображением и того хуже. Пожалуй, мщение подождет. По крайней мере, до тех пор, пока Логен не раздобудет клинок подлиннее. В конце концов, надо смотреть правде в глаза.

Значит, на юг, странствовать. Для человека с его навыками дело везде найдется; может быть, тяжелое и грязное, но все-таки дело. В этом даже есть нечто привлекательное: ты отвечаешь лишь за себя самого, ни за кого ничего не решаешь, ничья жизнь или смерть не подвластны тебе. На юге у Логена есть враги, безусловно. Но с врагами Девять Смертей встречался и прежде.

Он еще раз сплюнул. Когда во рту хватает слюны для плевка, это уже полдела. Значит, и с остальным как-нибудь справимся. Ведь больше у Логена ничего, почитай, и не было — лишь слюна, старый котелок да несколько вонючих лоскутов одеяла. Умереть на севере или жить на юге, вот к чему сводится выбор. То есть на самом деле нет никакого выбора.

Надо просто жить дальше. Так Логен поступал всегда. Это следующая цель сразу после того, как ты сумел избежать смерти, и не важно, заслуживаешь ты жизни или нет. Ты вспоминаешь своих мертвых, говоришь о них несколько добрых слов. А потом продолжаешь жить и надеешься на лучшее.

Логен вдохнул большую порцию холодного воздуха и резко выдохнул.

— Прощайте, друзья, — пробормотал он. — Прощайте.

Потом перебросил мешок через плечо, повернулся и начал пробираться сквозь глубокий снег. Вниз, на юг, прочь от гор.

По-прежнему шел дождь — тихий дождь, который окутывал все вокруг холодной росой, оседал на ветвях, на листьях, на хвое и лился оттуда крупными каплями, просачивавшимися сквозь мокрую одежду Логена и струящимися по коже.

Логен притаился в сыром кустарнике, неподвижный и безмолвный; вода стекала по его лицу, по сверкавшему от влаги лезвию ножа. Он ощущал все движения леса, слышал все его голоса, тысячи звуков: возню тысяч насекомых, слепое копошение кротов, осторожные шаги оленей, медленное перетекание сока в стволах старых деревьев. Каждое живое существо искало пищу себе по вкусу, и Логен занимался тем же. Он сосредоточился на звере, настороженно пробиравшемся сквозь лес неподалеку, справа. Из него выйдет отличная еда. Лес затих, не считая бесконечного шелеста капель, срывавшихся с веток. Мир съежился, сократился до Логена и его будущей трапезы.

Сочтя, что добыча подошла достаточно близко, Логен прыгнул вперед и повалил зверя на сырую землю. Это оказался молодой олень. Животное лягалось и боролось, но Логен был сильным и быстрым. Он ударил зверя ножом в шею и перерезал ему горло. Горячая кровь струей хлынула из раны на руки и мокрую землю.

Логен поднял тушу и закинул ее на плечи. Из этого мяса выйдет хорошая похлебка; быть может, удастся собрать немножко грибов. Отлично. А потом, после еды, Логен попросит указаний у духов. Эти указания, как правило, совершенно бесполезны, но компания ему не помешает.

Когда он добрался до лагеря, солнце уже клонилось к закату. Место ночлега вполне соответствовало герою вроде Логена: два больших шеста поддерживали навес из сырых веток над ямой в земле. Внутри было почти сухо, к тому же дождь прекратился. Сегодня вечером Логен разожжет костер. Очень давно он не позволял себе такой роскоши: настоящий костер — только для себя.

Логен поел и отдохнул, а потом набил трубку чаггой. Он нашел эти грибы несколько дней назад, они росли на древесном стволе возле самой земли — большие, пропитанные влагой желтые пластины. Логен тогда отломил себе здоровый кусок, но курить до сегодняшнего дня не мог — чагга была недостаточно сухой. Теперь он взял у костра горящий сучок, поднес его к трубке и принялся старательно втягивать воздух, пока гриб не затлел, испуская знакомый землисто-сладковатый аромат.

Логен закашлялся, выпустил струю бурого дыма и уставился в колышущиеся языки пламени. Его ум обратился вспять, к другим временам и другим кострам. Вот Ищейка: он ухмыляется, и свет поблескивает на его острых зубах. Напротив сидит Тул Дуру, огромный, как гора, и хохочущий, словно гром. Форли Слабейший тоже здесь, глаза его, как всегда, нервно бегают, он слегка напуган. И Рудда Тридуба, и Хардинг Молчун — он вечно молчал, поэтому его так и прозвали.

Все они были здесь, но на самом деле их нет. Они мертвы, вернулись в грязь. Логен выбил трубку в костер и спрятал ее. Он потерял вкус к курению. Отец был прав: нельзя курить в одиночку.

Он отвинтил колпачок помятой фляги, набрал в рот жидкости и выдул ее в костер облачком мелких капель. Поток пламени взвился вверх, в холодный воздух. Логен обтер губы, наслаждаясь жгучим резким вкусом. Потом откинулся назад, опершись спиной на узловатый сосновый ствол, и стал ждать.

Они пришли не сразу. Их было трое. Они молча вышли из пляшущих теней среди деревьев и медленно двинулись к костру, обретая форму по мере того, как выходили на свет.

— Девятипалый, — произнес первый.

— Девятипалый, — сказал второй.

— Девятипалый, — заговорил третий.

Их голоса были подобны тысяче звуков леса.

— Приветствую вас у своего костра, — отозвался Логен. Духи присели на корточки и уставились на него без всякого выражения. — Сегодня вас только трое?

Тот, что сидел справа, ответил первым:

— Каждый год все меньше нас пробуждается после зимы. Сейчас остались одни мы. Пройдет еще несколько зим, и мы тоже не проснемся. Тогда никто не ответит на твой зов.

Логен печально кивнул и спросил:

— Есть новости из большого мира?

— Мы слышали о человеке, который упал с обрыва, но был вынесен на берег живым. После этого он пересек Высокогорье в самом начале весны, замотавшись лишь в гнилое одеяло. Но мы не верим слухам.

— Очень мудро.

— Бетод затевает войну, — сообщил дух, сидевший посередине.

Логен нахмурился:

— Бетод всегда затевает войну. Это его любимое занятие.

— Верно. С твоей помощью он выиграл столько битв, что пожаловал себе золотую шапку.

— Ну и черт с ним, с ублюдком. — Логен сплюнул в костер. — Что еще?

— К северу от гор много шанка, они жгут все, что попадается на пути.

— Шанка любят огонь, — заметил дух посередине.

— Верно, — согласился тот, что сидел слева. — Любят его даже больше, чем любит твое племя, Девятипалый. Они и любят его, и страшатся. — Дух наклонился вперед. — Мы слышали, на пустошах к югу отсюда один человек ищет тебя.

— Могущественный человек, — сказал тот, что сидел в центре.

— Маг из Старых времен, — добавил сидевший слева.

Логен нахмурился. Он слышал о магах. Однажды ему довелось встретиться с чародеем, но того оказалось легко убить — он не обладал никакими чудесными способностями; во всяком случае, Логен их не заметил. Однако маг — это нечто иное.

— Мы слышали, что маги мудры и сильны, — проговорил дух, сидевший посередине, — и что они могут взять человека в далекое путешествие и показать ему множество вещей. Кроме того, они лукавы и у них свои цели.

— Чего он хочет?

— Спроси его сам.

Духов мало заботили дела людей, и они всегда были слабоваты в деталях. Но это лучше, чем обычная трепотня про деревья.

— Что ты собираешься делать, Девятипалый?

Логен с минуту думал.

— Пойду на юг, разыщу того мага и спрошу его, чего он от меня хочет.

Духи кивнули. Нельзя было понять, считают они это хорошей идеей или плохой. Им было все равно.

— Что ж, прощай, Девятипалый, — произнес дух, сидевший справа. — Возможно, мы больше не увидимся.

— Да уж, попытаюсь справиться без вас.

Однако иронию Логена не оценили. Духи поднялись и двинулись прочь от костра, постепенно растворяясь в темноте. Вскоре они исчезли. Тем не менее Логен должен был признать, что они принесли больше пользы, чем он смел надеяться. Они показали ему цель.

Утром он отправится на юг и разыщет мага. Кто знает, вдруг тот окажется хорошим собеседником? Во всяком случае, это лучше, чем пасть под вражескими стрелами, не получив ничего взамен. Логен глядел в огонь и тихо кивал сам себе.

Он вспоминал другие времена и другие костры, у которых он сидел не один.

Игра с ножами

В Адуе стоял восхитительный весенний день. Солнце сияло сквозь ветви ароматного кедра, отбрасывавшего пятнистую тень на игроков, что расположились внизу во дворе. То и дело налетал ласковый ветерок, так что карты приходилось крепко держать в руках или прижимать к столу бокалами и монетами. На деревьях щебетали птицы, а с дальнего конца лужайки доносилось щелканье ножниц садовника, отражавшееся тихим благозвучным эхом между высоких белых зданий. Радовала ли игроков куча монет в центре стола, зависело от того, какие карты имелись на руках у каждого.

Капитана Джезаля дан Луфара деньги, несомненно, радовали. С тех пор как он был зачислен офицером в Собственные Королевские, он открыл в себе исключительный талант в области карточной игры — талант, позволявший ему выигрывать крупные суммы. Капитан, конечно же, не нуждался в деньгах, поскольку его семья была богата. Однако карты помогали ему скрыть от родных свою расточительность, хотя он швырялся деньгами, как моряк. Дома отец донимал всех разговорами о том, как разумно Джезаль распоряжается своими средствами, а полгода назад старик купил ему в награду капитанский чин. Братья не слишком обрадовались этому… О да, деньги еще никому не мешали, и нет более приятной забавы, чем унижать своих близких.

Джезаль полулежал на скамье, вытянув одну ногу вперед, и скользил взглядом по лицам других игроков. Майор Вест наклонил свой стул так далеко назад, раскачивая его на двух ножках, что рисковал вот-вот рухнуть на землю. Он поднял к солнцу бокал, любуясь игрой света в янтарной жидкости. На его лице играла легкая загадочная улыбка, словно он думал: «Я не дворянин и, может быть, ниже вас по социальному положению, но я победил на турнире и добился милости короля на поле битвы. Значит, я лучший, а вы, детки, черт вас побери, делайте то, что я вам говорю». Впрочем, сегодня карта ему не шла. По мнению Джезаля, майор слишком осторожничал со ставками.

Лейтенант Каспа, наклонившись вперед, хмурился и теребил свою песочного цвета бородку; он пристально вглядывался в карты, будто решал сложную арифметическую задачу. Этот жизнерадостный молодой человек ничего не смыслил в игре и всегда был чрезвычайно благодарен Джезалю, когда тот покупал ему выпивку на его же собственные деньги. Однако Каспа вполне мог позволить себе проигрывать: отец лейтенанта был одним из крупнейших землевладельцев Союза.

Джезаль часто замечал, что глуповатые люди, очутившись в компании людей поумнее, начинают строить из себя ну совершенных тупиц. Поскольку высокое положение им не светит, они охотно занимают позицию симпатичных идиотов, которые ни с кем не спорят (в спорах они обречены на поражение) и поэтому становятся всеобщими друзьями. Сосредоточенное выражение лица Каспы как будто говорило: «Я не умен, но честен и мил, что гораздо более важно. Ведь люди переоценивают значение ума. А еще я очень, очень богат, так что меня все любят».

— Я, пожалуй, поддерживаю, — сказал наконец Каспа и кинул на стол столбик серебряных монет.

Деньги с веселым звоном рассыпались, сверкая на солнце. Джезаль рассеянно подвел в уме итог. Может, новый мундир? Каспа всегда начинал слегка дергаться, когда к нему приходила хорошая карта, а сейчас он был абсолютно спокоен. Вряд ли блефует; скорее всего, ему просто надоело сидеть вне игры. Джезаль не сомневался, что Каспа сломается уже на следующем круге ставок.

Лейтенант Челенгорм насупился и швырнул карты на стол.

— У меня сегодня сплошное дерьмо! — прогремел он и откинулся на спинку стула, ссутулив могучие плечи.

Его хмурая мина означала: «Я силен и отважен, у меня пылкий нрав, поэтому все должны обходиться со мной почтительно». Однако именно почтения за карточным столом он так и не дождался. Пылкий нрав уместен в битве, а в денежных делах от него лишь неприятности. Если бы Челенгорм играл хоть немного лучше, Джезаль не выманил бы у него половину жалованья. Лейтенант одним глотком осушил бокал и снова потянулся к бутылке.

Значит, остается только Бринт, самый молодой и самый бедный в их компании. Он облизывал губы, и лицо его выглядело одновременно осторожным и отчаянным. Казалось, оно говорило: «Я не так уж молод и беден. Я могу позволить себе проиграть эти деньги. Я значу ничуть не меньше, чем вы все».

У него сегодня была куча монет — возможно, он как раз получил жалованье, и на эти деньги ему предстояло жить пару месяцев. Джезаль планировал отобрать у него серебро и потратить все без остатка на женщин и выпивку. При мысли об этом он с трудом удержался от смеха. Смеяться он будет, когда выиграет партию. Бринт откинулся назад, тщательно обдумывая ход. Ему нужно время, чтобы принять решение, и Джезаль взял со стола свою трубку.

Он прикурил от лампы, стоявшей здесь специально для этого, и выпустил несколько неровных колечек дыма вверх, в ветки кедра. Курение, к сожалению, давалось ему далеко не так легко, как игра в карты: кольца представляли собой безобразные клубы желтовато-бурого дыма. Если быть до конца честным, ему не нравилось курить — от трубки его начинало подташнивать. Однако это было весьма стильно и очень дорого, а Джезаль не мог упустить что-либо стильное только потому, что оно ему не нравится. В последний раз, когда он был в городе, отец купил ему замечательную трубку слоновой кости, чему братья Джезаля тоже не очень-то обрадовались.

— Я в игре, — заявил Бринт.

Джезаль скинул ногу со скамьи.

— Тогда я поднимаю на сотню марок или что-то около того.

Он сдвинул весь свой выигрыш в центр стола. Вест втянул воздух через зубы. Одна монетка соскользнула с верхушки груды, приземлилась на ребро и покатилась по деревянной столешнице. Она упала на каменные плиты с безошибочно узнаваемым звуком падающих денег. Голова садовника на том конце лужайки инстинктивно дернулась вверх, но он тут же вернулся к траве, которую подстригал.

Каспа отпихнул от себя карты так, словно они жгли его пальцы, и покачал головой.

— Черт побери, все-таки в картах я сущий болван! — пожаловался он и откинулся назад, опершись спиной о шершавый темный ствол дерева.

Джезаль в упор смотрел на лейтенанта Бринта с легкой улыбкой, не выдававшей ничего.

— Он блефует, — проворчал Челенгорм. — Не позволяй ему надуть тебя, Бринт!

— Не делайте этого, лейтенант, — предупредил Вест.

Но Джезаль знал, что Бринт это сделает — ведь он хочет казаться человеком, который может позволить себе проиграть. Бринт не стал колебаться и небрежным эффектным жестом тоже сдвинул свои деньги в центр стола. Все прекрасно знали, что он не может позволить себе проиграть.

— Здесь около сотни, немного больше или меньше.

Бринт очень старался говорить уверенно перед лицом старших офицеров, но в голосе его слышалась истерическая нотка.

— Пойдет, — сказал Джезаль, — ведь здесь все друзья. Итак, что у вас, лейтенант?

— У меня земля.

Глаза Бринта мерцали лихорадочным блеском, когда он открывал карты другим игрокам.

Джезаль наслаждался напряженностью момента. Он нахмурился, пожал плечами, поднял брови. Задумчиво почесал голову. Посмотрел на Бринта, выражение лица которого менялось в зависимости от мимики самого Джезаля: надежда, отчаяние, надежда, отчаяние. Наконец выложил карты на стол.

— О, взгляните-ка! У меня снова солнца.

На Бринта было жалко смотреть. Вест вздохнул и покачал головой. Челенгорм сдвинул брови.

— Я и не сомневался, что он блефует, — проворчал он.

— Как ему это удается? — вопросил Каспа, щелчком посылая откатившуюся в сторону монетку через стол. Джезаль пожал плечами.

— Надо уметь играть, сами карты ничего не значат.

Он принялся сгребать со стола кучу серебра. Бринт смотрел на него, стиснув зубы, с побледневшим лицом. Деньги сыпались в кошель с приятным звоном — приятным для Джезаля, во всяком случае. Одна из монет упала со стола рядом с сапогом Бринта.

— Не могли бы вы передать ее мне, лейтенант? — спросил Джезаль, сладко улыбаясь.

Бринт резко поднялся, задев стол. Монеты и бокалы подпрыгнули и задребезжали.

— У меня много дел, — невнятно проговорил он и протиснулся мимо Джезаля, толкнув его так, что тот отлетел к стволу дерева. С поникшей головой Бринт прошагал в дальний конец двора и скрылся в офицерских казармах.

— Нет, вы видели это? — Негодование Джезаля возрастало с каждой секундой. — Видели, как он меня толкнул? Черт возьми, это очень грубо! А ведь я к тому же старше его по званию! Я всерьез подумываю написать на него рапорт. — Упоминание о рапорте встретило хор неодобрительных возгласов. — Ну, как бы то ни было, он не умеет проигрывать.

Челенгорм сурово взглянул на него из-под бровей.

— Ты не должен был так зло шутить над ним. Он небогат и не может позволить себе проигрывать.

— Ну, если он не может позволить себе проигрывать, не надо играть! — отрезал Джезаль, выведенный из себя. — Кто ему сказал, что я блефую? Ты мог бы держать свой большой рот на замке.

— Он новенький, — поддержал Вест. — Не хочет отставать от всех. Разве вы сами не были новичком?

— А вы что, мой отец?

Джезаль вспоминал о том времени, когда сам был новичком, с болезненной остротой, и сейчас упоминание об этом вызвало у него чувство стыда. Каспа взмахнул рукой:

— Я одолжу ему немного денег, не стоит так волноваться.

— Он не возьмет, — возразил Челенгорм.

— Ну это уж его дело. — Каспа закрыл глаза и подставил лицо солнцу. — Жарко. Зима действительно закончилась. Должно быть, уже за полдень.

— Черт! — вскричал Джезаль, вскакивая и собирая свои вещи. Садовник перестал стричь траву и посмотрел в их сторону. — Почему вы мне ничего не сказали, Вест?

— А я что, ваш отец? — отозвался майор.

Каспа хихикнул.

— Опять опоздал, — сказал Челенгорм, надувая щеки. — Лорд-маршал будет недоволен!

Джезаль подхватил свои рапиры для фехтования и бросился бежать к дальнему концу лужайки. Майор Вест не спеша шел за ним.

— Пойдемте же! — крикнул Джезаль.

— Я иду, капитан, — откликнулся тот. — Следом за вами.

— Выпад! Выпад, Джезаль, выпад! — гаркнул лорд-маршал Варуз, хлестнув капитана по руке своей тростью.

— Оу! — взвизгнул Джезаль, вновь поднимая металлический брус.

— Я хочу видеть, что ваша правая рука работает, капитан! Что она бросается вперед, словно змея! Я хочу, чтобы ваши руки ослепили меня своей скоростью!

Джезаль проделал пару неуклюжих тычков неподъемным куском железа. Это было мучительно. Пальцы, запястье, предплечье, плечо горели от напряжения, он взмок, пот катился с его лица крупными каплями. Маршал Варуз без усилий отражал его жалкие потуги.

— А теперь удар! Слева!

Джезаль изо всех сил замахнулся большим кузнечным молотом, который держал в левой руке, целя старику в голову. Капитан с трудом мог поднять эту чертову штуковину, даже будь он в наилучшей физической форме. Маршал Варуз легко отступил в сторону и хлестнул его тростью по лицу.

— Ау! — взвыл Джезаль, пятясь назад. Он выронил молот, и тот упал ему на ногу. — А‐а!

Железный брус с грохотом полетел на пол; Джезаль согнулся к горящим болью пальцам ног, но тут же ощутил резкую боль в ягодицах — это Варуз огрел его тростью с резким щелчком, раскатившимся по двору, — и распластался на земле лицом вниз.

— Жалкое зрелище! — вскричал старик. — Вы позорите меня перед майором Вестом!

Майор сидел, откинувшись назад вместе со стулом и трясясь от приглушенного хохота. Джезаль уставился на безупречно отполированные сапоги маршала, не ощущая никакого желания вставать.

— Поднимайтесь, капитан Луфар! — крикнул Варуз. — Если не ваше, то мое время дорого!

— Хорошо, хорошо!

Джезаль с трудом поднялся на ноги и выпрямился под жарким солнцем. Насквозь пропотевший, он пошатывался и хватал ртом воздух. Варуз подошел к нему вплотную и принюхался к его дыханию.

— Вы что, выпивали сегодня? — требовательно спросил он, топорща седые усы. — И вчера вечером тоже, без сомнения!

Джезаль не отвечал.

— Черт вас побери! У нас много работы, капитан Луфар, и я не могу делать ее в одиночку! До турнира осталось четыре месяца. Четыре месяца на то, чтобы сделать из вас хорошего фехтовальщика.

Варуз ждал ответа, а Джезаль никак не мог ничего придумать. На самом деле он занимался этим только для того, чтобы угодить отцу. Однако вряд ли старый солдат обрадовался бы такому объяснению, а сам Джезаль предпочел бы обойтись без еще одного удара.

— Ну! — гаркнул ему в лицо Варуз и отвернулся, обеими руками крепко сжимая тросточку за спиной.

— Маршал Ва… — начал Джезаль, но прежде чем он произнес слово, старый солдат развернулся и ткнул его прямо в живот. Джезаль выдохнул и упал на колени.

Варуз подошел и встал над ним.

— Вам предстоит совершить для меня небольшую пробежку, капитан.

— А‐а‐а…

— Предстоит пробежаться отсюда до Цепной башни. И бегом подняться наверх, до парапета. Мы узнаем, когда вы прибудете туда, поскольку мы с майором в это время будем наслаждаться приятной игрой в квадраты здесь, на крыше, — он показал на шестиэтажное здание позади себя, — откуда открывается превосходный вид на верхушку башни. Я смогу наблюдать за вами при помощи моей подзорной трубы, так что на сей раз никакого мошенничества! — И он хлестнул Джезаля по макушке.

— О! — вскрикнул Джезаль, потирая голову.

— Показавшись нам на крыше, вы побежите обратно. Вы будете бежать так быстро, как только можете. И вы действительно постараетесь, потому что, если вы не успеете вернуться к концу нашей игры, то побежите снова. — Джезаль вздрогнул. — Майор Вест превосходно играет в квадраты, так что мне потребуется около получаса, чтобы побить его. Я предлагаю вам выдвигаться в путь немедленно.

Джезаль, шатаясь, поднялся и припустил рысцой к арке в дальнем конце двора, бормоча проклятия.

— Такой скорости недостаточно, капитан! — крикнул вслед ему Варуз.

Ноги Джезаля были словно налиты свинцом, но он заставлял их двигаться.

— Выше колени! — весело подбодрил его майор Вест.

Джезаль протопал по проходу мимо ухмыляющегося привратника у двери и выбежал на широкий проспект. Прорысил мимо увитых плющом стен Университета, тяжело дыша и вполголоса проклиная Варуза и Веста, миновал здание Допросного дома — почти без окон, с накрепко запертой массивной парадной дверью. Ему встретилось несколько невзрачных служащих, спешивших по своим делам. В это вечернее время в Агрионте было тихо, и Джезаль не увидел никого достойного внимания, пока не добрался до парка.

Три блестящие молодые дамы сидели возле озера в тени раскидистой ивы; их сопровождала пожилая дуэнья. Джезаль незамедлительно прибавил шаг, заменив мученическое выражение лица на беззаботную улыбку.

— Дамы! — приветствовал он их, проносясь мимо. Он услышал, как они пересмеиваются за его спиной, и молча поздравил себя, но, оказавшись вне поля их зрения, сразу сбросил скорость как минимум наполовину.

«Черт с ним, с Варузом», — сказал он себе, замедляя темп почти до ходьбы на повороте в аллею Королей, но тут же был вынужден снова прибавить скорость: в двадцати шагах от него стоял кронпринц Ладислав со своей многочисленной пестро разодетой свитой.

— А, капитан Луфар! — вскричал его высочество, сверкая великим множеством золотых пуговиц. — Бегите, бегите изо всех сил! Я поспорил на тысячу марок, что вы выиграете турнир!

Джезаль знал из надежных источников, что принц поставил две тысячи марок на Бремера дан Горста. Тем не менее капитан поклонился так низко, насколько это возможно на бегу. Сопровождавшие принца хлыщи и щеголи разразились вялыми подбадривающими криками ему вслед.

— Ничтожные болваны! — прошипел Джезаль себе под нос, хотя был бы не прочь стать одним из них.

Он миновал огромные каменные изваяния правивших шестьсот лет верховных королей и статуи их верных сподвижников, размером поменьше. Перед поворотом на площадь Маршалов он пробежал мимо статуи великого мага Байяза. Джезаль кивнул ему, но волшебник продолжал хмуриться столь же неодобрительно, как и всегда. Величественное изваяние внушало благоговейный трепет, и этот эффект лишь чуть-чуть умалялся при виде белых следов голубиного помета на каменной щеке мага.

Поскольку открытый совет в это время заседал, площадь была почти пуста, и Джезаль получил возможность не спеша пройтись до ворот Палаты военной славы. Коренастый сержант кивнул ему, и капитан подумал, не из его ли роты этот солдат — но ведь нижние чины все на одно лицо. Не ответив на приветствие, Джезаль побежал дальше между высокими белыми зданиями.

— Ну прекрасно! — пробормотал он, когда увидел, что возле дверей Цепной башни сидят Челенгорм и Каспа.

Они курили трубки и пересмеивались. Эти гады, должно быть, догадались, что он побежит сюда.

— За честь и славу! — провозгласил Каспа, гремя мечом в ножнах, в то время как Джезаль пробегал мимо. — Не заставляй лорд-маршала ждать! — крикнул он вслед, и ему вторил восторженный рев здоровяка Челенгорма.

— Проклятые идиоты, — пропыхтел Джезаль, распахивая плечом тяжелую дверь.

Хрипло дыша от напряжения, он стал взбираться по крутой спиральной лестнице. Это была одна из самых высоких башен в Агрионте, и подняться ему предстояло на двести девяносто одну ступеньку.

«Проклятая лестница!» — ругался Джезаль про себя.

Когда он добрался до сотой ступени, его ноги горели, а грудь тяжело вздымалась. На двухсотую он поднимался едва живой. Остальную часть пути он прошел шагом, и каждый шаг был мучением. Наконец через башенку он выбрался на крышу и оперся на парапет, моргая на неожиданно ярком солнце.

Внизу, к югу от него, расстилался город — бесконечный ковер белых домов, простирающийся до самого сверкающего залива. В противоположном направлении открывался вид на Агрионт, еще более впечатляющий: огромное скопище величественных зданий, громоздившихся друг на друга, перемежалось зелеными лужайками и большими деревьями. Их окружал широкий ров и высокая стена, усеянная сотней горделивых башен. Аллея Королей прорезала его центр и вела к Кругу лордов со сверкающим на солнце бронзовым куполом. Позади возвышались стройные шпили Университета, а за ними маячила зловещая громада Дома Делателя. Подобно черной горе, она высоко возносилась над остальными зданиями и отбрасывала на них длинную тень.

Джезалю показалось, что он увидел на расстоянии отблеск подзорной трубы маршала Варуза. Он снова выругался и повернулся к лестнице.

Джезаль почувствовал огромное облегчение, когда наконец добрался до крыши и увидел, что на доске еще остается несколько белых фигур.

Заметив его, маршал Варуз нахмурился.

— Вам очень повезло: майор Вест разыграл исключительно сложную партию. — Лицо Веста прорезала широкая улыбка. — Должно быть, вам уже удалось заслужить его уважение. Но мое вам только предстоит завоевать.

Джезаль наклонился вперед, упершись ладонями в колени. Он тяжело дышал, с него капал пот. Варуз поднял со стола длинный футляр и раскрыл его перед Джезалем.

— Покажите нам позиции.

Джезаль взял короткий клинок в левую руку, а длинный — в правую. После тяжелого железа они казались легкими как перышки. Маршал Варуз отступил на шаг назад и скомандовал:

— Начинайте.

Одним рывком Джезаль встал в первую позицию: правая рука вытянута вперед, левая прижата к телу. Клинки со свистом рассекали воздух, сверкая на вечернем солнце, пока Джезаль переходил от одной позиции к другой с отработанной плавностью. Потом он замер, опустив оружие. Варуз кивнул:

— У капитана быстрые руки, вы не находите?

— Превосходные, — сказал майор Вест, широко улыбаясь. — Черт побери, это гораздо лучше, чем когда-либо получалось у меня!

Однако лорд-маршал был не столь высокого мнения.

— Вы слишком сильно сгибаете колени в третьей позиции, а в четвертой вам нужно постараться дальше вытягивать левую руку. Не считая этого… — Он помолчал. — Что ж, вполне сносно.

Джезаль вздохнул с облегчением. Это была очень высокая оценка.

— Ха! — выкрикнул вдруг старик, ткнув его в ребра концом футляра. Джезаль рухнул на пол, едва способный дышать. — А вот ваши рефлексы, капитан, еще нуждаются в отработке. Вы всегда должны быть наготове. Всегда! Если у вас в руке клинки, вы должны держать их поднятыми, черт возьми!

— Да, сэр, — прохрипел Джезаль.

— А ваша выносливость — это просто позор. Посмотрите на себя — вы же дышите, словно карп! Я знаю из надежных источников, что Бремер дан Горст пробегает по десять миль в день и после этого на нем нет ни капли пота! — Маршал Варуз наклонился над Джезалем. — С этого дня вы будете ежедневно проделывать то же самое. О да! Пробежка вокруг стены Агрионта каждое утро в шесть часов, после чего час спарринга с майором Вестом, любезно согласившимся выступить в роли вашего партнера. Уверен, он сможет выявить все маленькие недостатки вашей техники.

Джезаль поморщился, потирая ноющие ребра.

— Что касается кутежей, я требую положить этому конец. Я весьма одобряю веселье в надлежащем месте, но для праздников хватит времени и после турнира. Конечно, если вы будете трудиться достаточно усердно, чтобы победить. А до тех пор здоровый образ жизни — вот то, что нам необходимо! Вы поняли меня, капитан Луфар? — Он наклонился еще дальше вперед, выговаривая каждое слово с величайшей тщательностью. — Здоровый. Образ. Жизни.

— Да, маршал Варуз, — пробормотал Джезаль.

Шесть часов спустя он был пьян в стельку. С безумным хохотом, с кружащейся головой он вывалился на улицу. Холодный воздух с силой ударил его в лицо, гадкие домишки плыли и качались, плохо освещенная дорога кренилась, словно тонущий корабль. Мужественно поборов приступ тошноты, Джезаль сделал широкий шаг наружу и обернулся лицом к двери. Его окатил расплывчатый яркий свет, громкий смех и крики. Из таверны вылетело чье-то тело, врезавшись в его грудь. Джезаль отчаянно ухватился за него и с сокрушительным грохотом рухнул на землю.

На какое-то мгновение мир потемнел. Затем Джезаль обнаружил, что лежит в грязи, а поверх него барахтается Каспа.

— Проклятье! — прохрипел Джезаль, еле ворочая распухшим неповоротливым языком.

Отпихнув локтем хихикающего лейтенанта, он перекатился на живот и рывком встал, пошатываясь; улица раскачивалась взад и вперед, словно маятник. Каспа лежал на спине в грязи, захлебываясь от смеха, от него несло дешевым пойлом и кислым дымом. Джезаль предпринял неловкую попытку стряхнуть грязь со своего мундира. На груди расплывалось большое мокрое пятно, пахнущее пивом.

— Проклятье! — снова пробормотал он. Когда это он успел?

С другой стороны улицы доносились крики. Два человека сцепились в дверном проеме. Джезаль прищурился, напрягая зрение в полутьме. Какой-то верзила схватил другого, хорошо одетого парня и, судя по всему, пытался связать тому руки за спиной. Теперь он нахлобучивал парню на голову что-то вроде мешка. Джезаль моргнул, не веря глазам. Здесь не самый спокойный квартал, но это, пожалуй, чересчур.

Дверь таверны с грохотом распахнулась, и из нее показались Вест с Челенгормом, занятые пьяной беседой насчет чьей-то сестры. Яркий свет прорезал улицу, отчетливо осветив двух борющихся людей. Верзила был одет в черное, нижнюю часть его лица скрывала маска. У него были белые волосы, белые брови, белая как молоко кожа. Джезаль уставился на белого демона на той стороне улицы, и тот ответил пристальным взглядом прищуренных розовых глаз.

— На помощь! — кричал человек с мешком на голове. Его голос вибрировал от ужаса. — На помощь! Я…

Белый верзила наградил его свирепым ударом под дых, и тот с тяжелым вздохом сложился пополам.

— Эй, ты! — крикнул Вест.

Челенгорм уже спешил через дорогу.

— Ч‐что? — выговорил Каспа, приподнимаясь на локте.

Мозги Джезаля были вязкими, словно комок грязи, но его ноги сами последовали за Челенгормом, и ему ничего не оставалось, как брести вперед, борясь с дурнотой. Вест следовал за ним по пятам. Белый призрак распрямился и повернулся, встав между ними и своим пленником. Откуда-то из тени проворно вынырнул еще один человек, высокий и стройный, тоже в черных одеждах и маске, но с длинными сальными волосами. Он вскинул руку в черной перчатке.

— Господа! — Его невнятный простонародный выговор был заглушен маской. — Господа, прошу вас, мы здесь по делу короля!

— Король делает свои дела при свете дня! — прорычал Челенгорм.

Маска новоприбывшего немного наморщилась, когда тот улыбнулся.

— Именно поэтому ночную работу за него делаем мы. Правда, друг?

— Кто этот человек? — Вест показал на парня с мешком на голове.

Тот снова зашевелился.

— Я Сепп дан… о‐о!

Белый монстр утихомирил его, врезав тяжелым кулаком в лицо. Пленник без чувств рухнул на дорогу.

Челенгорм, стиснув зубы, положил руку на эфес шпаги, и белый призрак с ужасающей скоростью надвинулся на него. Вблизи он был еще более массивным, странным и пугающим. Челенгорм невольно отступил на шаг назад, запнулся о камень мостовой и с грохотом повалился на спину. В голове у Джезаля стучали молоты.

— Назад! — проревел Вест.

Его шпага вылетела из ножен с легким звоном.

— Ф‐ф‐ф! — зашипел монстр, сжимая кулаки, которые походили на два огромных белых булыжника.

— О‐о, — простонал человек с мешком на голове.

Сердце Джезаля подскочило к самому горлу. Он посмотрел на худощавого в маске, и глаза того улыбнулись в ответ. Как можно улыбаться в такой момент? Джезаль с удивлением обнаружил, что человек держит в руке длинный нож весьма зловещего вида. Откуда он взялся? Джезаль пьяно зашарил рукой в поисках своей шпаги.

— Майор Вест! — раздался голос из уличной тьмы, совсем рядом.

Джезаль неуверенно остановился с наполовину вынутым из ножен клинком. Челенгорм поднялся на ноги, вытаскивая шпагу. Его мундир был покрыт грязью. Белый монстр смотрел на них, не мигая: он не отступил ни на пядь.

— Майор Вест! — повторил голос. Теперь его сопровождал какой-то клацающий, шаркающий звук.

Лицо Веста побледнело. Из темноты показалась фигура, отчаянно хромающая и стучащая тростью по грязной мостовой. Верхнюю часть лица закрывала тень широкополой шляпы, но рот оставался на виду, искривленный странной усмешкой. Джезаль заметил, что у хромого не хватает четырех передних зубов, и почувствовал подступающую тошноту. Человек прошаркал к ним, не обращая внимания на обнаженные клинки, и протянул Весту свободную руку.

Майор медленно убрал шпагу в ножны, взял руку и слабо пожал.

— Полковник Глокта? — спросил он осипшим голосом.

— Ваш покорный слуга, хотя я больше не служу в армии. Я теперь в королевской инквизиции.

Он медленно поднял руку и снял шляпу. Его мертвенно-бледное лицо избороздили глубокие морщины, седые волосы были коротко острижены. Окруженные глубокими темными кругами глаза полыхали лихорадочным огнем; левый был заметно уже правого и влажно поблескивал вывернутым красным веком.

— Позвольте представить вам моих помощников: практик Секутор и практик Иней.

Долговязый отвесил шутовской поклон. Белый монстр одной рукой вздернул пленника на ноги.

— Погодите-ка, — сказал Челенгорм, делая шаг вперед, но инквизитор мягко положил ладонь на его рукав.

— Этот человек находится под следствием инквизиции его величества, лейтенант Челенгорм. — Тот остановился, удивленный тем, что его назвали по имени. — Я понимаю, вами движут самые лучшие побуждения, но он преступник, изменник. У меня есть ордер на его арест, подписанный лично архилектором Сультом. Поверьте мне, он совершенно недостоин вашей поддержки.

Челенгорм нахмурился и с ненавистью глянул на практика Инея. На белого демона это не произвело никакого впечатления, как на каменную статую. Он без видимого усилия взвалил пленника на плечо, повернулся и зашагал вдоль по улице. Тот, кого звали Секутором, улыбнулся глазами, спрятал свой нож, еще раз поклонился и неспешно последовал за товарищем, что-то насвистывая.

Левое веко инквизитора затрепетало, и по бледной щеке покатились слезы. Он бережно вытер их тыльной стороной ладони.

— Прошу меня простить. В самом деле, надо же до такого дойти, чтобы человек не мог контролировать собственные глаза, а? Проклятый слезливый студень. Иногда я думаю: не лучше ли просто вырвать собственный глаз и впредь обходиться повязкой?

Джезаля чуть не вывернуло от этих слов.

— Ну, Вест, — продолжал инквизитор, — сколько лет прошло? Семь? Восемь?

По скуле майора перекатился желвак.

— Девять.

— Подумать только. Девять лет. Можно ли поверить? А кажется, все было только вчера. Где мы с вами расстались, на хребте?

— Да, на хребте.

— Не беспокойтесь, Вест, я нисколько вас не виню. — Глокта дружески похлопал майора по руке. — По крайней мере, за это. Вы пытались отговорить меня, я помню. В конце концов, я имел достаточно времени, чтобы поразмыслить над этим в Гуркхуле. Очень много времени. Вы всегда были мне добрым другом. И вот теперь молодой Коллем Вест — майор Собственных Королевских, подумать только.

Джезаль понятия не имел, о чем они говорят. Он хотел лишь проблеваться и отправиться спать.

Инквизитор Глокта с улыбкой повернулся к нему, снова демонстрируя омерзительную дыру в передних зубах.

— А это, должно быть, капитан Луфар, на которого возлагают такие надежды на предстоящем турнире? Маршал Варуз — строгий учитель, не так ли? — Он слабо взмахнул тростью в сторону Джезаля. — Выпад, выпад, а, капитан? Выпад, выпад…

Джезаль почувствовал, как у него внутри вздымается желчь. Он закашлялся и посмотрел себе под ноги, отчаянно желая, чтобы мир оставался неподвижным. Инквизитор обвел всех выжидающим взглядом: Вест был бледен, перепачканный грязью Челенгорм угрюмо молчал, Каспа по-прежнему сидел на мостовой посреди улицы. Ни у кого из них не нашлось слов.

Глокта прочистил горло.

— Ну что же, служба зовет. — Он неловко поклонился. — Однако надеюсь, что мы еще встретимся. И весьма скоро.

Сам Джезаль очень надеялся никогда больше не видеть этого человека.

— Может быть, снова пофехтуем при случае? — пробормотал майор Вест.

Глокта издал добродушный смешок.

— Я бы с удовольствием, Вест, да только в последнее время я немного прихрамываю. Но если вам так хочется подраться, практик Иней сможет оказать вам любезность. — Он перевел взгляд на Челенгорма. — Однако предупреждаю: он дерется не так, как благородные господа. Желаю вам всем приятного вечера.

Он надел свою шляпу, медленно развернулся и заковылял прочь по грязной улице. Офицеры смотрели ему вслед в долгом неловком молчании. Наконец Каспа, запинаясь, спросил:

— Что все это значило?

— Ничего, — отозвался Вест сквозь сжатые зубы. — Нам лучше забыть о том, что здесь что-то произошло.

Зубы и пальцы

«Времени мало. Мы должны работать быстро».

Глокта кивнул Секутору. Тот улыбнулся и стащил мешок с головы Сеппа дан Тойфеля.

Мастер-распорядитель монетного двора был сильным мужчиной внушительного вида. На его лице уже проступали кровоподтеки.

— Что все это значит? — заревел он, пытаясь изобразить благородное негодование. — Да вы знаете, кто я такой?

Глокта фыркнул:

— Разумеется, мы знаем, кто вы такой. Неужели вы думаете, что мы имеем привычку хватать на улицах всех без разбора?

— Я мастер-распорядитель королевского монетного двора! — вопил пленник, пытаясь сбросить путы. Практик Иней бесстрастно взирал на него со сложенными на груди руками. Железные инструменты уже лежали в жаровне, светясь оранжевым сиянием. — Да как вы смеете…

— Я не могу говорить, когда меня постоянно перебивают! — закричал Глокта. Иней свирепо пнул Тойфеля в голень, и тот взвыл от боли. — Как заключенный подпишет признание, если у него связаны руки? Немедленно развяжите его!

Пока альбинос развязывал запястья пленника, Тойфель тревожно озирался по сторонам. Потом он увидел топорик. Отполированный металл сверкал в ярком свете светильников, словно зеркало.

«До чего прекрасная вещь. Тебе хотелось бы держать его в руках, не правда ли, Тойфель? Ручаюсь, ты был бы не прочь отрубить им мою голову».

Он почти надеялся на это — правая рука пленника, казалось, была готова потянуться к оружию, но Тойфель всего лишь отпихнул лист с текстом признания.

— Ага, — проговорил Глокта. — Мастер-распорядитель у нас, как я вижу, правша.

— Мастер-распорядитель у нас правша, — прошептал Секутор на ухо пленнику.

Тойфель поглядел через стол сузившимися глазами.

— Я вас знаю! Вы Глокта, не так ли? Тот самый, которого взяли в плен в Гуркхуле и потом пытали. Занд дан Глокта, верно? Так вот, могу вам сказать, что на сей раз вы совершили глупость! Большую глупость! Когда об этом услышит верховный судья Маровия…

Глокта вскочил на ноги и отпихнул назад стул, заскрежетавший по плиткам. Его левая нога взорвалась болью, но он не обратил на нее никакого внимания.

— Посмотри-ка на это! — прошипел он, широко раскрывая рот, чтобы испуганный пленник мог как следует взглянуть на его зубы.

«Или на то, что от них осталось».

— Ты видишь это? Видишь? Там, где они выкрошили зубы сверху, снизу они их оставили. А там, где уничтожили снизу, оставили сверху, и так по всей челюсти. Видишь? — Глокта растянул пальцами углы рта, давая Тойфелю хорошенько рассмотреть то, о чем он говорил. — Это делали с помощью крошечного зубила. По маленькому кусочку каждый день. Это длилось несколько месяцев! — Глокта с трудом сел обратно на стул и широко улыбнулся. — Превосходная работа, а? И какая ирония! Оставить человеку половину зубов, но так, чтобы ни от одного из них не было толку! Я ем исключительно суп.

Мастер-распорядитель гулко сглотнул. Глокта увидел каплю пота, сбегающую по его шее.

— И зубы были только началом. Представляешь, мне приходится мочиться сидя, словно я женщина. Мне тридцать пять лет, однако я не могу встать с постели без посторонней помощи! — Он снова откинулся на спинку стула и вытянул ногу, болезненно поморщившись. — Каждый день для меня — это ад. Каждый божий день! Так неужели ты всерьез веришь, что способен сказать что-то такое, что меня испугает?

Глокта рассматривал пленника, выдерживая паузу.

«Половины былой самоуверенности как не бывало».

— Подпиши признание, — прошептал он. — Тогда мы сможем посадить тебя на корабль до Инглии, и у нас еще останется время, чтобы поспать этой ночью.

Лицо Тойфеля стало почти таким же белым, как у практика Инея, однако он продолжал молчать.

«Скоро архилектор будет здесь. Может быть, уже идет. Если к тому времени, как он появится, у меня не будет признания… тогда мы все отправимся в Инглию. В лучшем случае».

Глокта ухватился за свою трость и поднялся на ноги.

— Мне нравится считать себя мастером, однако мастерство требует времени, а мы уже и так потеряли половину ночи, пока разыскивали тебя по городским борделям. Хорошо еще, что практик Иней наделен тонким обонянием и великолепным чувством направления. Он способен найти по запаху крысу, спрятавшуюся в сортире.

— Крысу, спрятавшуюся в сортире! — эхом повторил Секутор, в чьих глазах отражалось яркое оранжевое сияние жаровни.

— У нас очень плотный график, так что позволь мне говорить напрямую. Через десять минут ты подпишешь признание.

Тойфель фыркнул и скрестил руки.

— Никогда!

— Подержите его.

Иней сграбастал Тойфеля сзади, сдавив его, словно в тисках, так что правая рука пленника оказалась прижата к боку. Секутор завладел его левым запястьем и растопырил пальцы Тойфеля на изрубленной столешнице. Глокта обхватил рукой гладкую рукоятку топорика и медленно потянул к себе, царапая острием дерево. Он рассматривал лежавшую перед ним руку.

«Какие у него замечательные ногти. Такие длинные и глянцевитые. С такими ногтями будет трудно работать в шахте».

Глокта высоко занес топорик.

— Подождите! — завопил пленник.

Бам! Тяжелое острие глубоко вонзилось в столешницу, аккуратно срезав ноготь с Тойфелева среднего пальца. Тот учащенно дышал, на его лбу выступила испарина.

«Теперь мы посмотрим, что ты в действительности собой представляешь».

— Полагаю, ты уже догадался, к чему я клоню, — сказал Глокта. — Ты знаешь, такую же штуку проделали с одним капралом, которого взяли в плен вместе со мной. От него отрубали по кусочку в день. Он был крепкий человек, очень крепкий. Они добрались выше локтя к тому времени, как он умер. — Глокта снова поднял топорик. — Сознайся.

— Вы не можете…

Бам! Топорик отхватил самый кончик среднего пальца. Кровь хлынула на столешницу. Глаза Секутора улыбались в свете светильников. Рот Тойфеля раскрылся.

«Однако боль придет не сразу».

— Сознайся! — проревел Глокта.

Бам! Топорик отсек кончик Тойфелева безымянного пальца вместе с тонким кружочком среднего, который прокатился по столу и упал на пол. Лицо Инея казалось изваянным из мрамора.

— Сознайся!

Бам! Кончик указательного пальца пленника взлетел в воздух. Его средний палец уже укоротился до первого сустава. Глокта помедлил, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его нога пульсировала от напряжения. Кровь капала на плитку мерным «кап-кап-кап». Тойфель расширенными глазами смотрел на свои укоротившиеся пальцы. Секутор покачал головой.

— Превосходная работа, инквизитор! — Он щелчком отправил один из отрубленных кружков плоти через весь стол. — Такая точность… Я в восхищении.

— А‐а‐а! — завопил мастер-распорядитель монетного двора.

«Вот теперь до него дошло».

Глокта снова занес топорик.

— Я сознаюсь! — завизжал Тойфель. — Я сознаюсь!

— Ну и прекрасно, — спокойно произнес Глокта.

— Прекрасно, — повторил Секутор.

— Пвеквафно, — сказал практик Иней.

Просторный и пустынный Север

Маги — это древний и загадочный орден посвященных в тайны мира, искушенных в путях волшебства. Маги обладают мудростью и могуществом, о каких простые люди даже не смеют мечтать. Так гласит молва. Казалось бы, член подобного ордена найдет способ отыскать нужного ему человека, даже если человек тот блуждает в одиночестве по просторному и пустынному Северу. Но если таковой способ и был, маг явно не торопился.

Логен поскреб спутанную бороду, размышляя над тем, что могло задержать великого. Может, заблудился? Логен снова и снова спрашивал себя, не лучше ли было оставаться в лесах, где, по крайней мере, хватало еды. Но духи сказали идти к югу, а на юг от холмов лежали эти поблекшие пустоши. Вот он и ждал здесь, в вересковых зарослях, в грязи, измученный капризами погоды и постоянно голодный.

Его сапоги совсем износились, и он разбил свой маленький лагерь недалеко от дороги, чтобы случайно не пропустить чародея. Со времен войны Север был полон всякого опасного отребья — дезертировавших солдат, подавшихся в разбойники крестьян или просто безземельных и отчаявшихся людей, которым нечего было терять. Логен, однако, о разбойниках не думал. Ни у кого из них нет причин тащиться в эту дыру в заднице мира. Ни у кого, кроме самого Логена и мага.

Поэтому Логен сидел и ждал, потом искал себе еду, ничего не находил, садился и опять ждал. В это время года пустоши промокали насквозь под внезапными ливнями. При каждой возможности Логен разводил дымные маленькие костерки, чтобы поддержать себя и привлечь внимание любого волшебника, кому случится проходить мимо. Этим вечером шел дождь, но некоторое время назад он прекратился, и стало достаточно сухо для разжигания огня. Котелок уже стоял на огне, и в нем варилась похлебка из последних кусков мяса, принесенных из леса. Утром придется идти дальше и искать пищу. Маг может нагнать его и попозже, если еще не бросил эту затею.

Логен помешивал скудное варево и гадал, направиться ему завтра обратно на Cевер или дальше к югу, когда услышал на дороге топот копыт. Одна лошадь, скачет медленно. Логен выпрямился, сидя на своей куртке, и подождал еще. Послышалось ржание, звякнула сбруя. Над гребнем холма показался всадник. Из-за блеклого солнца, висевшего низко над горизонтом позади, Логен не мог хорошенько рассмотреть появившегося человека, но в седле тот держался напряженно и неуклюже, словно не привык к дороге. Всадник осторожно понукал свою лошадь, побуждая ее приблизиться к костру, потом остановился в нескольких ярдах от Логена и натянул поводья.

— Добрый вечер, — сказал он.

Он ни в малейшей степени не соответствовал тому образу, который представлял себе Логен. Маг оказался тощим, бледным, болезненного вида молодым человеком с темными кругами под глазами, с длинными волосами, облепившими голову после прошедшего дождичка, и нервной улыбкой. Не столько мудрый, сколько мокрый, и определенно не обладающий могуществом, о каком не смеют мечтать люди. Он казался голодным, озябшим и больным. Если подумать, он выглядел так, как чувствовал себя Логен.

— Разве у тебя нет посоха?

Молодой человек, по-видимому, удивился.

— Нет… то есть э‐э… дело в том, что я не маг, — ответил он и замолчал, нервно облизав губы.

— Духи сказали, что меня ищет маг. Но они часто ошибаются.

— А‐а… ну да. Я только ученик. Мой хозяин — великий Байяз. — Тут он почтительно склонил голову. — Первый из магов, мастер высокого искусства, наделенный глубочайшей мудростью. Я послан, чтобы найти тебя и привести… — В голосе молодого человека внезапно зазвучало сомнение. — Ты ведь Логен Девятипалый?

Логен поднял левую кисть и взглянул на бледного юношу через просвет на том месте, где раньше был его средний палец.

— О, замечательно! — Ученик облегченно вздохнул, но вдруг осекся. — Ох, то есть я хотел… э‐э… мне жаль, что ты потерял палец.

Логен рассмеялся — в первый раз с тех пор, как выбрался из реки. Не особенно смешная фраза, но он хохотал во все горло. Это было приятно. Юноша тоже улыбнулся и с болезненной гримасой соскользнул с седла.

— Меня зовут Малахус Ки.

— Малахус — как?

— Ки, — повторил тот, придвигаясь к костру.

— Что это за имя?

— Я родом из Старой империи.

Логен никогда не слышал о подобном месте.

— Империи, вот как?

— Ну, она когда-то была империей. Самый могущественный народ на Земном круге. — Юноша неловко присел на корточки возле костра. — Но ее былая слава давно исчезла. Сейчас там лишь огромное поле битвы.

Логен кивнул: он хорошо знал, как выглядит поле битвы.

— Это очень далеко отсюда. На западе мира. — Ученик мага неопределенно махнул рукой.

Логен опять расхохотался:

— Там восток!

Ки печально улыбнулся.

— Я провидец, хотя, кажется, не очень хороший. Мастер Байяз послал меня отыскать тебя, но звезды не благоприятствовали мне, и я заблудился в грозу. — Он смахнул с лица волосы и развел руками. — У меня была вьючная лошадь с провиантом и снаряжением и еще один конь для тебя, но я потерял их во время бури. Боюсь, я плохой путешественник.

— Похоже на то.

Ки достал из кармана фляжку и наклонился над костром. Логен взял ее у него, открыл и сделал глоток. Горячая жидкость пробежала по гортани, согревая его до корней волос.

— Ну что ж, Малахус Ки, ты потерял провизию, но оставил при себе то, что действительно важно. В такие дни надо постараться, чтобы заставить меня улыбнуться. Приветствую тебя у своего костра!

— Благодарю тебя. — Ученик помедлил, протягивая ладони к чахлому пламени. — Я не ел два дня… — Он тряхнул головой, и его длинные волосы закачались из стороны в сторону. — Это было… тяжелое время.

Он снова облизал губы и посмотрел на котелок. Логен протянул ему ложку. Малахус Ки воззрился на нее большими круглыми глазами.

— А ты сам уже поел?

Логен кивнул. На самом деле он не успел поесть, но несчастный ученик мага выглядел совсем изголодавшимся; к тому же еды едва ли хватило бы даже на одного. Логен еще раз отхлебнул из фляжки. Этого пока хватит.

Ки набросился на похлебку. Закончив, он выскреб котелок, облизал ложку, а вдобавок вылизал еще и края котелка. Наконец он откинулся назад, опираясь на большой валун.

— Я у тебя в неоплатном долгу, Логен Девятипалый, ты спас мне жизнь! Я и не осмеливался надеяться, что ты окажешься столь гостеприимным хозяином.

— Ну, ты тоже не совсем то, чего я ожидал, если честно. — Логен снова отхлебнул из фляжки и облизал губы. — Кто такой этот Байяз?

— Первый из магов, мастер высокого искусства, наделенный глубочайшей мудростью. Боюсь, он будет очень недоволен мной.

— То есть его следует бояться?

— Ну, — слабым голосом проговорил ученик, — характер у него действительно немного вспыльчивый.

Логен сделал еще глоток. Теперь тепло разлилось по всему телу, и в первый раз за прошедшие недели он почувствовал, что согрелся. Некоторое время ученик и Логен молчали.

— Чего он хочет от меня, Ки?

Ответа Девятипалый не услышал. С той стороны костра донеслось негромкое похрапывание. Логен улыбнулся и, завернувшись в куртку, тоже улегся спать.

Ученик мага проснулся от неожиданного приступа кашля. Стояло раннее утро, и хмурый мир вокруг был окутан туманом. Пожалуй, так даже лучше: здесь не на что смотреть, кроме нескончаемых миль грязи, камня и чахлых зарослей бурого утесника. Все покрывала холодная роса, но Логен ухитрился сделать так, что один тощий язычок пламени еще горел. Волосы облепили бледное лицо Ки. Он перекатился на бок и сплюнул мокроту на землю.

— О‐о‐ох, — прохрипел он, закашлялся и сплюнул еще раз.

Логен навьючивал последние остатки своего скудного снаряжения на несчастную лошадь.

— Доброе утро, — сказал он, поднимая голову и глядя в белое небо. — Хотя не очень-то оно и доброе.

— Я умру… Я умру, и мне уже не придется двигаться.

— У нас нет еды, так что, если мы останемся здесь, ты действительно умрешь. Тогда я смогу съесть тебя и вернуться обратно на ту сторону гор.

Ученик мага слабо улыбнулся.

— И что мы будем делать?

Действительно, что?

— Где мы найдем твоего Байяза?

— В Великой Северной библиотеке.

Логен не слышал о таком месте, но ведь его никогда не интересовали книги.

— И где это?

— К югу отсюда, около четырех дней пути верхом, около большого озера.

— Ты знаешь дорогу?

Ученик мага встал, слегка пошатываясь. Он дышал быстро и неглубоко, был призрачно бледен, а его лицо усеивали бисеринки пота.

— Кажется, да, — пробормотал он не слишком уверенно.

Ни Ки, ни его лошадь не продержатся четыре дня без еды, даже если предположить, что они не заблудятся. Найти еду — вот главная задача. Лучше всего следовать вдоль дороги, текущей через леса на юг, несмотря на больший риск. Там можно встретить разбойников, но корма для лошади в лесу много; в любом другом случае путники, скорее всего, погибнут от голода.

— Ты поедешь верхом, — сказал Логен.

— Но ведь это я потерял лошадей! Значит, мне и идти пешком.

Логен положил руку на лоб юноши, горячий и влажный.

— У тебя лихорадка. Тебе лучше ехать верхом.

Ученик не пытался настаивать. Он взглянул вниз, на Логеновы изорванные сапоги:

— Сможешь надеть мои сапоги?

— Они слишком маленькие, — покачал головой Логен.

Он встал на колени перед дымящимися остатками костра и сложил губы трубочкой.

— Что ты делаешь?

— У каждого костра есть свой дух. Я положу этого себе под язык, а потом мы сможем использовать его, чтобы разжечь новый костер.

Ки был слишком болен, чтобы удивляться. Логен втянул духа в рот и закашлялся, содрогаясь от горечи дыма.

— Ты готов? — спросил он ученика.

Тот развел руками и с безысходной покорностью ответил:

— Я уже собрался.

Малахус Ки любил поговорить. Он говорил без умолку, пока они двигались к югу через пустоши, а солнце светило в тусклом небе и когда они входили в леса ближе к вечеру. Болезнь не мешала Малахусу болтать, и Логен не возражал. Он давно ни с кем не говорил, а сейчас слова ученика помогали ему отвлечься от боли в ногах. Логен терзался от голода и усталости, но главной проблемой были именно ноги. Его сапоги превратились в обрывки старой кожи, пальцы были изрезаны и разбиты, голень все еще горела от зубов шанка. Каждый шаг стал пыткой. Когда-то Логена называли самым страшным человеком на Севере, а теперь его самого страшили камни и неровности дороги. Это походило на издевку. Логен вздрогнул, наступив на очередной острый камень.

–…так я провел семь лет в учении у мастера Захаруса. Его имя славится среди магов, он пятый из двенадцати учеников Иувина. Великий человек! — продолжал рассказ Ки. Очевидно, что все дела магов были в его глазах великими. — Потом он решил, что я достаточно подготовлен и могу отправляться в Великую Северную библиотеку к мастеру Байязу, чтобы заслужить посох мага. Но там мне пришлось нелегко. Мастер Байяз — чрезвычайно требовательный и…

Лошадь вдруг встала как вкопанная и фыркнула, потом прянула в сторону и сделала неуверенный шаг назад. Логен понюхал воздух и нахмурился. Где-то рядом были люди, причем весьма грязные. Он должен был почуять это раньше, но отвлекся из-за боли в ногах. Ки глянул на него с седла:

— Что там?

Словно в ответ на его вопрос, шагах в десяти перед ними из-за дерева вышел человек, а немного дальше на дороге появился еще один. Оба были, без сомнения, совершенным отребьем: грязные, бородатые, одетые в изодранные куски разношерстного меха и кожи — в общем, почти как сам Логен. У тощего парня, который стоял слева от них, имелось копье с зазубренным наконечником. Здоровый верзила справа держал тяжелый меч, весь в пятнах ржавчины; его голову прикрывал старый помятый шлем с шипом наверху. Ухмыляясь, они двинулись навстречу Логену. Сзади раздался какой-то звук, и Логен тревожно обернулся через плечо. Третий человек — с большим чирьем на лице — осторожно подбирался к ним вдоль дороги, сжимая в руках тяжелый топор.

Ки наклонился к Логену с седла, его глаза широко раскрылись от страха:

— Это что, разбойники?

— Да ты ж провидец, твою мать, — прошипел Логен сквозь стиснутые зубы.

Люди остановились, не дойдя до них пары шагов. Верзила в шлеме, по-видимому, командовал.

— Хорошая лошадь, — прорычал он. — Не хотите ее нам одолжить?

Парень с копьем ухмыльнулся и взялся за уздечку.

Положение все-таки изменилось к худшему. Минуту назад казалось, что это уже невозможно, но судьба нашла способ. Логен сомневался, что от Ки будет толк в драке. Значит, он один против троих (если у разбойников нет сообщников), с единственным ножом. Если Логен не справится, их с Малахусом ограбят и, скорее всего, убьют. Тут надо смотреть правде в глаза.

Он снова оглядел бандитов. Они не ожидали сопротивления от двух невооруженных людей, и их копье смотрело в сторону, наконечником в землю. Что касается топора, то приходилось положиться на удачу. Это печальная истина: человек, который бьет первым, обычно бьет и последним, так что Логен повернулся к парню в шлеме и выплюнул огненного духа ему в лицо.

В воздухе дух воспламенился и жадно набросился на разбойника. Голову оборванца охватили языки шипящего пламени, меч с лязгом упал на землю. Бандит в отчаянии схватился за лицо, и его руки тоже загорелись. Он с воплем кинулся прочь.

Лошадь Ки испугалась огня, фыркнула и дернулась назад. Тощий разбойник охнул и споткнулся, и в этот момент Логен бросился на него, одной рукой схватился за древко копья и ударил парня головой в лицо. Нос бандита хрустнул, столкнувшись со лбом Логена, и разбойник пошатнулся, по его подбородку заструилась кровь. Логен еще раз дернул за копье, размахнулся правым кулаком по широкой дуге и врезал противнику по шее. Хрипя и задыхаясь, бандит упал, и Логен вырвал копье из его рук.

Он почувствовал за спиной движение, бросился на землю и быстро откатился влево. Топор со свистом пронесся в воздухе над его головой и рассек бок лошади длинной раной, разбрызгивая по земле капли крови; на лету он срезал пряжку с седельной подпруги. Разбойник с чирьем покачнулся, разворачиваясь вслед за своим топором. Логен прыгнул на него, но наступил на камень и подвернул лодыжку; он пошатнулся, словно пьяный, взревев от боли. Стрела, выпущенная откуда-то сзади, из-за деревьев, прогудела мимо его лица и пропала в кустарнике по ту сторону дороги. Лошадь фыркала и брыкалась, бешено вращая глазами, потом пустилась вдоль по дороге безумным галопом. Седло соскользнуло с ее спины, и Малахус Ки с криком свалился в кусты.

Думать о нем не было времени. Логен заревел и набросился на человека с топором, направив копье в его сердце. Тот успел подставить топор и отвести наконечник в сторону, но недостаточно далеко — копье проткнуло плечо разбойника, развернув его вокруг оси. Раздался резкий хруст, и древко переломилось; Логен потерял равновесие и нырнул вперед, повалив Чирья на дорогу. Торчавший из спины бандита наконечник копья глубоко разрезал скальп противника. Логен обеими руками схватил врага за спутанные волосы и с силой впечатал лицом в дорожный булыжник.

Голова его кружилась, глаза заливала кровь, и он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы заметить еще одну стрелу. Она прилетела из-за деревьев и глухо ударилась о ствол совсем рядом. Логен кинулся к лучнику. Теперь он увидел его: мальчик лет четырнадцати, уже достававший новую стрелу. Логен вытащил нож. Мальчик торопливо прилаживал стрелу, но в его глазах плескалась паника. Он неловко дернул тетиву, пронзил собственную руку и глядел на рану с изумлением.

Логен был уже над ним. Мальчишка замахнулся луком, но Логен нырнул под удар и прыгнул вперед, вонзая нож снизу вверх обеими руками. Клинок поддел мальчика под подбородок и поднял в воздух, затем отломился от рукояти и застрял в шее жертвы. Тело свалилось на Логена, и зазубренный обломок ножа полоснул его по руке, оставив длинный порез. Кровь заливала все вокруг — хлестала из ссадины на черепе Логена, из пореза на его руке, из зияющей раны в горле мальчика.

Логен отпихнул труп в сторону, пошатнулся, прислонился к дереву и глотнул воздуха. Его сердце колотилось, кровь ревела в ушах, желудок выворачивался наизнанку.

— Я еще жив, — прошептал он. — Я жив…

Раны на голове и руке начали пульсировать. Еще два шрама. Могло быть гораздо хуже. Он стер кровь с глаз и похромал обратно к дороге.

Малахус Ки с пепельным лицом стоял и смотрел на три трупа. Логен взял его за плечи и оглядел с ног до головы.

— Ты ранен? — спросил он.

Ки по-прежнему пялился на тела. Он спросил:

— Они мертвы?

Труп верзилы в шлеме еще дымился, издавая чудовищно аппетитный запах. Логен заметил, что у разбойника хорошие сапоги — гораздо лучше его собственных. Шея бандита с чирьем была вывернута слишком круто, чтобы тот остался жив; к тому же из тела торчал обломок копья. Логен перевернул ногой тощего: с залитого кровью лица так и не сошло выражение изумления, глаза слепо уставились в небо, рот разинут.

— Должно быть, перебил ему дыхательное горло, — пробурчал Логен.

Его руки были в крови. Он сжал их, чтобы остановить дрожь.

— А тот, что прятался за деревьями? — проговорил Ки.

Логен лишь кивнул и спросил:

— Скажи лучше, что с лошадью?

— Ускакала, — унылым голосом ответил ученик мага. — Что мы будем делать?

— Посмотрим, нет ли при них какой-нибудь еды. — Логен показал на дымящийся труп: — И ты поможешь мне снять с него сапоги.

Фехтование

— Наступайте, Джезаль, наступайте! Не стесняйтесь!

Джезаль был только рад повиноваться. Он прыгнул вперед и сделал выпад правой. Вест, уже потерявший равновесие, неловко попятился; он совершенно выбился из сил и с трудом сумел парировать удар своим коротким клинком. Сегодня они дрались полузаточенным оружием, чтобы добавить происходящему остроты. Таким клинком нельзя по-настоящему проткнуть противника, но можно нанести пару болезненных царапин, если очень постараться. Джезаль намеревался устроить это майору в отместку за вчерашнее унижение.

— Вот так, задайте ему перцу! Выпад, капитан, выпад!

Вест попытался произвести неуклюжий режущий удар, но Джезаль заметил надвигающийся клинок и отбил его в сторону, по-прежнему наступая и коля шпагой что было мочи. Он хлестнул левым клинком, потом еще раз; Вест отчаянным движением блокировал удар и попятился, но сзади была стена. Теперь он попался! Джезаль радостно засмеялся и снова ринулся на противника, выставив перед собой длинную шпагу, но тут Вест, к немалому удивлению, неожиданно воспрянул, ускользнул вбок и отбил атаку с разочаровывающей твердостью. Джезаль потерял равновесие, качнулся вперед и потрясенно ахнул, когда его шпага попала в трещину между камнями. Клинок вырвался из онемевшей руки и дрожал, воткнувшись в стену.

Вест метнулся вперед, нырнул под второй клинок и с силой врезался в Джезаля плечом.

— У‐уф, — выдохнул Джезаль, качнулся назад и рухнул на пол, выронив свою короткую шпагу.

Клинок заскользил по камням, и лорд-маршал Варуз ловко прижал его ногой. Затупленный кончик шпаги майора Веста остановился в воздухе у горла капитана.

— Черт знает что! — выругался Джезаль.

Майор, широко улыбаясь, предложил ему руку.

— Именно, — глубоко вздохнул Варуз. — Именно черт знает что. Еще более жалкое зрелище, чем вчерашнее, если такое возможно! Вы опять позволили майору Весту обвести вас вокруг пальца!

Джезаль угрюмо отмахнулся от протянутой руки и поднялся на ноги.

— Он ни на минуту не потерял контроль в этой схватке! — продолжал маршал. — Вы дали заманить себя, а затем разоружить! Разоружить! Даже мой внук не сделал бы подобной ошибки, а ведь ему восемь лет! — Варуз ударил об пол своей тросточкой. — Прошу вас, объясните мне, капитан Луфар, как вы победите в фехтовальном турнире, если будете валяться на полу без оружия?

Джезаль насупился, потирая затылок.

— Не можете? Запомните на будущее: если вы вдруг упадете с обрыва с клинками в руках, я бы хотел видеть, что ваши мертвые пальцы по-прежнему крепко сжимают оружие. Вы слышите меня?

— Да, маршал Варуз, — угрюмо буркнул Джезаль, от души желая, чтобы старая сволочь сам свалился с обрыва. Или, например, с Цепной башни. Это было бы справедливо. И майор Вест пускай присоединится к нему.

— Излишняя самоуверенность — проклятие для фехтовальщика! Вы должны смотреть на каждого противника так, словно он у вас последний. Что касается того, как работают ваши ноги… — Варуз с отвращением скривил губы. — То все замечательно, пока вы двигаетесь вперед. Однако стоит вам оказаться в позиции обороны, и вы теряетесь. Майор чуть ткнул вас, и вы тут же повалились, словно школьница в обмороке!

Вест смотрел на Джезаля с широкой улыбкой. Ему это нравилось. Ему это очень нравилось, черт подери!

— Говорят, что у Бремера дан Горста ноги тверды, как стальные колонны. Стальные колонны, так я слышал! Говорят, что свалить его на землю труднее, чем обрушить Дом Делателя! — Лорд-маршал указал на очертания огромной башни, маячившей поверх окружавших двор зданий. — Дом Делателя! — раздраженно повторил он.

Джезаль фыркнул и стукнул об пол носком сапога. В сотый раз он утешал себя мыслью, что можно плюнуть на все это и никогда больше не брать в руки шпагу. Но что скажут люди? Его отец до идиотизма гордился им, вечно хвастался перед всеми мастерством Джезаля и твердо решил увидеть, как сын сражается на площади Маршалов перед вопящей толпой. Если сейчас бросить фехтование, отец будет оскорблен до глубины души. Тогда придется сказать «прощай» и новому званию, и жалованью, и амбициям. Несомненно, братьям это придется по вкусу.

— Устойчивость — вот ключ ко всему, — продолжал разглагольствовать Варуз. — Сила фехтовальщика начинается с его ног! С этого дня мы добавим к вашим упражнениям еще один час на бревне. Каждый день.

Джезаль сморщился.

— Итак: пробежка, упражнения с тяжелым брусом, позиции, один час спарринга, снова позиции и один час на бревне. — Лорд-маршал удовлетворенно кивнул. — Пока что этого достаточно. Надеюсь увидеть вас завтра в шесть часов утра трезвым как стеклышко. — Варуз посмотрел на него, нахмурив брови. — Трезвым. Как. Стеклышко, — раздельно повторил он.

— Это не может продолжаться до бесконечности, — бормотал Джезаль, с трудом ковыляя в казарму. — Сколько такого дерьма может вынести человек?

Вест ухмыльнулся:

— Это еще ничто. Я никогда не видел, чтобы старая сволочь был с кем-нибудь так мягок. Должно быть, ты ему действительно нравишься. Со мной он вел себя как минимум вдвое хуже.

Джезаль не мог поверить:

— Что? Еще хуже?

— У меня не было такой подготовки, как у тебя. Он заставлял меня держать тяжелый брус над головой весь вечер, пока тот не падал на меня. — Майор слегка вздрогнул, словно даже воспоминание было болезненным. — Он заставлял меня бегать вверх и вниз по Цепной башне в полной амуниции. Я тренировался по четыре часа ежедневно.

— Как же ты вынес это?

— У меня не оставалось выбора. Я ведь не дворянин. Фехтование было для меня единственным способом отличиться. Но в итоге все окупилось. Сколько ты знаешь простолюдинов среди офицеров Собственных Королевских?

Джезаль пожал плечами:

— Да, если подумать, немного.

Будучи благородным, он считал, что простолюдинов там вообще быть не должно.

— Но ты из хорошей семьи, ты уже стал капитаном, — продолжал Вест. — Если тебе удастся выиграть турнир, ты далеко пойдешь. Хофф — лорд-камергер, Маровия — верховный судья, да и сам Варуз, если уж на то пошло, — все они были чемпионами в свое время. Чемпионы хорошей крови всегда поднимаются очень высоко.

— Как твой друг Занд дан Глокта? — хмыкнул Джезаль.

Это имя упало между ними, как камень.

— Ну… почти всегда.

— Майор Вест! — раздался сзади грубый голос.

К ним спешил коренастый сержант со шрамом на щеке.

— А, сержант Форест, как поживаете? — спросил Вест, приветливо хлопая солдата по спине.

Майор умел ладить с крестьянами, и Джезаль не мог не вспомнить о том, что Вест и сам почти крестьянин. Да, он получил образование, стал офицером и все прочее; но если подумать, у него по-прежнему больше общего с этим сержантом, чем с Джезалем.

Сержант просиял:

— Очень хорошо, благодарю вас, сэр! — Он почтительно кивнул Джезалю: — Доброе утро, капитан.

Джезаль удостоил его сухим кивком и перевел взгляд на простиравшийся перед ним проспект. Он не понимал, зачем офицеру поддерживать дружеские отношения с простыми солдатами.

Кроме того, сержанта уродовал шрам, а Джезаль не хотел иметь никаких дел с безобразными людьми.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил Вест.

— Маршал Берр желает вас видеть, сэр, у него срочное совещание. Всем старшим офицерам приказано быть.

Лицо Веста помрачнело.

— Я прибуду сразу же, как только смогу.

Сержант отсалютовал и зашагал прочь.

— В чем там дело? — небрежно спросил Джезаль. Он наблюдал, как некий клерк преследовал улетевшую бумагу.

— Инглия. Этот Бетод, король Севера… — Вест сморщился, произнося имя короля, словно оно было горьким на вкус. — Говорят, он разгромил всех своих врагов на Севере и теперь лезет в драку с Союзом.

— Ну что ж, если он сам хочет драки… — легкомысленно отозвался Джезаль.

Войны, по его мнению, были весьма полезны — отличная возможность стяжать славу и продвинуться по службе.

Легкий ветерок пронес оброненную бумагу мимо его сапога. Следом бежал и сам запыхавшийся клерк. Джезаль усмехнулся, глядя на его неуклюжие попытки поймать улетевший документ. Майор ловко подхватил перепачканную бумагу и протянул клерку.

— Спасибо, сэр, — проговорил тот с выражением такой благодарности, что его потное лицо выглядело просто жалким. — Огромное вам спасибо!

— Не стоит, — буркнул Вест.

Отвесив угодливый поклон, клерк поспешил прочь. Джезаль был разочарован — его весьма забавляло, как тот охотился за бумагой.

— Может начаться война, но сейчас это наименьшая из моих проблем. — Вест тяжело вздохнул. — Моя сестра прибыла в Адую.

— Не знал, что у тебя есть сестра.

— Да, она у меня есть, и она здесь.

— И что с того?

Джезаль не испытывал большого желания выслушивать рассказы майора о его сестре. Сам Вест, возможно, и сумел вытащить себя из грязи, но дела его семьи совершенно не касались Джезаля. Капитана занимали бедные простолюдинки, которыми он мог воспользоваться, и богатые светские дамы, на которых он в будущем мог бы жениться. Остальные женщины его не интересовали.

— Видишь ли, моя сестра, может быть, и очаровательна, но она ведет себя несколько… необычно. Когда у нее плохое настроение, это сущее наказание для всех вокруг. По правде говоря, я бы предпочел иметь дело с бандой северян, чем с ней.

— Да брось ты, Вест, — рассеянно сказал Джезаль, почти не слушая. — Уверен, никаких особых трудностей она не доставит.

Лицо майора просветлело.

— Я рад, что ты так говоришь. Сестре очень хотелось увидеть Агрионт собственными глазами, и я годами обещал ей устроить экскурсию, если она когда-нибудь окажется здесь. Вообще-то мы как раз договорились на сегодня.

Сердце Джезаля екнуло.

— Однако теперь, с этим совещанием… — продолжал Вест.

— Но у меня так мало времени! — жалобно захныкал капитан.

— Обещаю, что помогу тебе наверстать упущенное. Встретимся у меня через час.

— Нет, постой…

Однако Вест уже торопливо шагал прочь.

«Только бы она не оказалась уродиной, — думал Джезаль, медленно подходя к двери майора Веста и неохотно поднимая кулак, чтобы постучать. — Только бы она не оказалась уродиной. Или дурой. Как не хочется терять вечер с глупой девицей».

Его рука почти коснулась деревянной поверхности, когда изнутри послышались громкие голоса. Капитан замер в коридоре и ближе придвинул ухо в надежде разобрать что-нибудь лестное о себе.

— А что случилось с твоей горничной? — донесся до него приглушенный голос Веста. Судя по всему, майор был весьма раздражен.

— Мне пришлось оставить ее. Накопилось слишком много дел. Никто не занимался домом уже несколько месяцев.

Сестра Веста. Сердце Джезаля упало. Голос низкий — значит, скорее всего, она толстая. Джезаль не мог позволить себе появиться на улицах Агрионта под руку с толстой девушкой. Это разрушит его репутацию.

— Но ты же не можешь ходить по городу одна!

— Слушай, я же добралась сюда одна и ничего не случилось, правда? Ты забываешь, кто мы такие, Коллем. Я вполне могу обойтись без прислуги. Для большинства здешних я сама немногим лучше прислуги. Кроме того, за мной присмотрит твой друг, капитан Луфар.

— Это еще хуже. И ты прекрасно это знаешь, черт возьми!

— Но я же не могла знать, что ты окажешься занят. Ты мог найти время, чтобы повидаться с собственной сестрой! — Она явно не глупа. Но толстая, да еще и сварливая… — Разве рядом с твоим другом я не буду в безопасности?

— Да, он вполне надежен. Но будет ли он в безопасности рядом с тобой? — Джезаль не совсем понял, что майор хотел сказать этим замечанием. — Ты собираешься гулять по Агрионту одна, да еще с человеком, которого едва знаешь! Не прикидывайся дурочкой, ты все понимаешь! Что подумают люди?

— Мне насрать, что подумают люди!

Джезаль рывком отодвинулся от двери. Он не привык слышать подобные выражения из дамских уст. Толстая, сварливая, да еще и вульгарная, черт побери! Все гораздо хуже, чем он предполагал. Джезаль поглядел в конец коридора, готовый сбежать. Мысленно он подбирал подходящие извинения. Однако — проклятое невезение! — кто-то поднимался по лестнице. Теперь не получится уйти незамеченным. Придется постучать. Надо собраться с духом и поскорее покончить с этим делом. Скрипнув зубами, он громко забарабанил в дверь.

Голоса резко смолкли, и Джезаль изобразил фальшивую дружелюбную улыбку. Дверь распахнулась.

Он ожидал увидеть нечто вроде приземистой и толстой копии майора Веста в платье. И сильно ошибся. Фигура девушки, возможно, и была несколько более пышной, чем того требовала строгая мода — при дворе предпочитали костлявых девиц, — но толстухой ее никак не назовешь. У нее оказались темные волосы и смуглая кожа — более темного оттенка, чем тот, что считался идеальным. Джезаль знал, что дама должна тщательно избегать солнечных лучей, но сейчас, глядя на сестру Веста, не мог вспомнить почему. Ее темные, почти черные глаза сияли в полумраке дверного проема, и, хотя в нынешнем сезоне всем кружили головы голубоглазые красавицы, это было чарующе и неотразимо.

Девушка улыбнулась Джезалю. Улыбка ее выглядела странно: с одной стороны уголки губ поднимались несколько выше, чем с другой. Это внушало смутное беспокойство — словно она знала что-то забавное, чего не знал он. Ровные великолепные зубы, белые и блестящие. Его гнев быстро утих. Чем дольше он смотрел на нее, тем сильнее она ему нравилась и тем меньше здравых мыслей оставалось в его голове.

— Здравствуйте, — сказала она.

Джезаль приоткрыл рот, но не произнес ни звука. Его мозг был пуст, как белый лист.

— Вы, должно быть, капитан Луфар?

— Э‐э…

— Я сестра Коллема — Арди. — Она хлопнула себя по лбу. — Ох, какая же я идиотка: Коллем наверняка давно рассказал вам обо мне! Я знаю, вы с ним большие друзья.

Джезаль неловко посмотрел на майора, а тот смущенно нахмурился. Вряд ли уместно сообщать Арди, что капитан и не подозревал о ее существовании вплоть до сегодняшнего утра. Джезаль отчаянно пытался придумать какой-то интересный ответ, но ничего не шло на ум.

Арди схватила гостя за локоть и потащила в комнату, не переставая говорить:

— Я знаю, вы великий фехтовальщик, но мне говорили, что ваш ум острее вашей шпаги. И что с друзьями вы предпочитаете использовать шпагу, потому что ваш ум слишком опасен.

Она выжидающе взглянула на него.

— Ну, — промямлил он, — я действительно немного фехтую…

Ужасно. Просто кошмар.

— Это тот самый Луфар, или к нам зашел садовник? — воскликнула она и оглядела его со странным выражением. Примерно таким же взглядом Джезаль осматривал лошадь перед покупкой: настороженно, очень внимательно и чуть-чуть презрительно. — Похоже, садовников здесь наряжают в красивые мундиры, — наконец заключила она.

Ее слова походили на оскорбление, но Джезаль был слишком занят, пытаясь придумать умную реплику, чтобы обращать на это внимание. Он знал, что должен сказать что-либо сейчас или провести остаток дня в неловком молчании, поэтому открыл рот и положился на удачу:

— Прошу прощения, если я выгляжу растерянным. Ведь майор Вест — не очень-то привлекательный мужчина, и как мог я ожидать, что у него такая восхитительная сестра?

Вест фыркнул. Его сестра приподняла бровь и принялась загибать пальцы:

— Дерзко по отношению к моему брату; это хорошо. Немного забавно, что тоже хорошо. Честно, что довольно необычно. И очень лестно для меня, что, разумеется, превосходно. Немного запоздало, но в целом ожидание стоило того. — Она взглянула Джезалю прямо в глаза. — Может быть, вечер не совсем потерян.

Джезаль сомневался, что ему понравилось последнее замечание и то, как она на него смотрела. Но ему самому очень нравилось смотреть на нее, и он был готов простить ей многое. Знакомые ему женщины редко говорили что-нибудь умное, особенно хорошенькие. Он подозревал, что их специально обучали лишь улыбаться, кивать и слушать речи мужчин. В целом он был согласен с таким положением вещей, но ум очень шел сестре Веста, и она пробудила его любопытство. Про лишний вес и сварливость можно забыть. Что же до вульгарности — симпатичные люди никогда не бывают вульгарны, не так ли? Они просто… ведут себя необычно. Джезаль уже думал, что вечер, как она и говорила, не совсем потерян.

Вест направился к двери.

— Теперь я должен оставить вас вдвоем потешаться друг над другом. Меня ждет лорд-маршал Берр. Только не делайте того, чего не стал бы делать я, хорошо?

Последние слова были обращены к Джезалю, но Вест смотрел на свою сестру.

— Кажется, нам позволили делать почти все, что угодно, — откликнулась она, поймав взгляд капитана.

Тот с изумлением почувствовал, что краснеет, как девочка. Он кашлянул и посмотрел себе под ноги. Вест закатил глаза.

— Достаточно! — воскликнул он, и дверь за ним закрылась.

— Хотите выпить? — спросила Арди, уже наливая вино в бокал.

Наедине с очаровательной молодой девушкой. Едва ли в этом есть что-то новое, говорил себе Джезаль, однако ему явно не хватало обычной уверенности.

— Да, спасибо, вы очень любезны.

Конечно же, выпить — это как раз то, что поможет успокоить его нервы. Арди протянула ему бокал и налила второй для себя. Он сомневался, что молодой даме пристало пить в такое время, но не решился об этом заговорить. В конце концов, она не его сестра.

— Расскажите мне, капитан, как вы познакомились с моим братом?

— Ну, он мой непосредственный начальник. Кроме того, мы вместе фехтуем. — Его мозги снова заработали. — Но… вы ведь и сами все знаете.

Она усмехнулась.

— Конечно, но моя гувернантка придерживалась мнения, что надо позволять молодым людям принимать участие в беседе.

Джезаль от неожиданности закашлялся и пролил вино себе на куртку.

— Ох, черт, — пробормотал он.

— Сейчас, подержите пока это…

Арди отдала Джезалю свой бокал, и обе руки капитана теперь оказались заняты. Когда она принялась вытирать вино с его груди белоснежным носовым платком, он не стал протестовать, хотя счел ее поведение довольно дерзким. По чести сказать, он мог бы возмутиться, не будь она такой хорошенькой. Понимает ли она, какое дивное зрелище открывается Джезалю в вырезе ее платья? Разумеется, нет, она ничего не понимала. Она приехала из деревни и еще не привыкла к тонким манерам… это безыскусное простодушие сельской девушки, и все такое прочее… А зрелище и впрямь было чудесное.

— Вот так лучше, — проговорила Арди, хотя ее старания не слишком помогли — во всяком случае, мундиру. Она отобрала у Джезаля бокалы, быстро осушила свой, лихо запрокинув голову, и поставила оба на стол. — Ну что, пойдем?

— Да-да… разумеется. Ах, пожалуйста. — Он предложил ей руку.

Она повела Джезаля по коридору и вниз по лестнице, непринужденно болтая. Это был настоящий словесный шквал, и, как недавно заметил маршал Варуз, оборона капитана слабела. Он отчаянно парировал выпады Арди, пока они шли через широкую площадь Маршалов, но ему едва удавалось вставить слово. Создавалось впечатление, что девушка жила здесь много лет, а Джезаль — приезжий олух из провинции.

— Там Палата военной славы? — Она кивнула в сторону высокой стены, отделявшей штаб-квартиру вооруженных сил Союза от остальной части Агрионта.

— Совершенно верно. Именно там находятся канцелярии лорд-маршалов, казармы, арсеналы и… э‐э…

Он замолчал, не зная, что добавить, но Арди пришла ему на выручку:

— Тогда мой брат тоже должен быть где-то там! Он ведь прославленный воин, как я понимаю: первый прошел в брешь при Ульриохе и все такое.

— Э‐э, ну да, майора Веста здесь очень уважают…

— Но подчас он бывает занудой, да? Он очень любит казаться загадочным и озабоченным.

Она изобразила на лице легкую отрешенную улыбку и задумчиво потерла подбородок, как делал ее брат. Она так точно скопировала выражение лица Веста, что Джезаль не мог не рассмеяться. Одновременно он подумал, что ей, пожалуй, не стоит идти так близко к нему и так интимно держать его под руку. Не то чтобы он возражал — нет, совсем напротив. Но на них смотрели люди.

— Арди… — начал он.

— А это, должно быть, аллея Королей?

— Э‐э, да. Арди…

Она подняла голову и рассматривала монументальную статую Гарода Великого. Суровый взгляд изваяния был устремлен куда-то вдаль.

— Это Гарод Великий? — спросила она.

— Да. В темные века, пока не образовался Союз, он боролся за объединение трех королевств. Он был первым верховным королем.

«Идиот, — подумал Джезаль, — она и так все знает, это же каждому известно».

— Арди, я боюсь, что твой брат не…

— А это Байяз, первый из магов?

— Да, он был у Гарода самым доверенным советником. Арди…

— Это правда, что для него до сих пор оставляют свободное место на закрытом совете?

Вопрос захватил Джезаля врасплох.

— Ну, я действительно слышал, что там есть пустое кресло, но я не знал, что…

— Они кажутся такими суровыми, правда?

— Ну… полагаю, тогда были суровые времена, — отозвался он, криво улыбаясь.

По проспекту с грохотом проскакал рыцарь-герольд на огромном, покрытом хлопьями пены коне. Крылышки на его шлеме сверкали на солнце. Служащие бросились врассыпную, освобождая дорогу, и Джезаль мягко попытался увести Арди в сторону. К его великому смущению, она отказалась двинуться с места. Лошадь промчалась в нескольких дюймах от нее — настолько близко, что порыв ветра отбросил прядь волос Арди Джезалю в лицо. Девушка повернулась к нему, на ее щеках проступил возбужденный румянец, но она не утратила ни капли самообладания, хотя едва не попала под копыта.

— Это был рыцарь-герольд? — спросила она, снова взяв Джезаля под руку, и двинулась вперед по аллее Королей.

— Да, — хрипло ответил Джезаль; голос его не слушался. — У рыцарей-герольдов серьезнейшая миссия. Они доставляют королевские послания во все концы Союза. — Наконец-то сердце перестало бешено колотиться. — Даже по ту сторону Круглого моря, в Инглию, Дагоску и Вестпорт. Они передают слова короля и не имеют права разговаривать ни о чем другом, кроме порученного им дела.

— К нам как-то прибыл на корабле один рыцарь-герольд — Федор дан Хаден. Мы с ним болтали часами, — отозвалась Арди.

Джезаль безуспешно попытался скрыть свое удивление.

— Мы говорили и об Адуе, и о Союзе, и о его семье. Да и ваше имя упоминалось, — продолжала она, и Джезаль снова не смог притвориться беспечным. — В связи с предстоящим турниром. — Арди наклонилась к нему еще ближе. — Федор считает, что Бремер дан Горст изрежет вас на куски.

Джезаль поперхнулся, но быстро справился с собой.

— К несчастью, его мнение разделяют многие.

— Но не вы сами, надеюсь?

— Ну…

Она остановилась и взяла Джезаля за руку, серьезно глядя ему в глаза.

— Я уверена, вы одолеете его, что бы там ни говорили. Мой брат отзывается о вас очень высоко, а он обычно скуп на похвалы.

— Э‐э… — снова промямлил Джезаль.

Его пальцы ощущали приятное покалывание. Глаза девушки были большими и темными, и Джезаль почувствовал, что ему опять не хватает слов. Арди прикусывала нижнюю губу, и мысли его начинали путаться. Такие прекрасные, сочные губы. Джезаль и сам не отказался бы нежно укусить их.

— О, благодарю вас, — пробормотал он с глупой улыбкой.

— А там, значит, парк, — сказала Арди, отворачиваясь от него, чтобы полюбоваться зеленью. — Он еще красивее, чем мне представлялось.

— Гм… да, конечно.

— Как чудесно попасть в самое сердце мира! Я так долго жила на окраине. Здесь принимаются самые важные решения и живут самые важные люди! — Арди провела рукой по листьям ивы, росшей возле дороги. — Коллем считает, что на Севере будет война. Его беспокоит моя безопасность. Думаю, именно поэтому он согласился на мой приезд сюда. Но мне кажется, он тревожится слишком сильно. А что вы думаете об этом, капитан Луфар?

Еще пару часов назад он пребывал в блаженном неведении относительно политической ситуации на Севере. Но вряд ли это подходящий ответ.

— Ну… — протянул он, изо всех сил пытаясь вспомнить имя, и наконец, к его огромному облегчению, оно всплыло из памяти: — Этому Бетоду не повредит хорошая взбучка, я полагаю.

— Говорят, он собрал под свои знамена двадцать тысяч северян. — Арди наклонилась к нему. — Варваров, — промурлыкала она шепотом, — дикарей… Я слышала, он живьем сдирает кожу со своих пленников.

Джезаль подумал, что это едва ли уместная тема для молодой дамы.

— Арди… — проговорил он.

— Но я не сомневаюсь, что с такими воинами, как вы и мой брат, мы, женщины, надежно защищены.

Она повернулась и зашагала по дорожке. Джезалю снова пришлось поспешить, чтобы нагнать ее.

— А это Дом Делателя? — Арди кивнула в сторону мрачного силуэта огромной башни.

— Да, это он.

— И это правда, что ни один человек туда не заходил?

— Правда. Во всяком случае, на моей памяти. Мост всегда закрыт.

Джезаль нахмурился, глядя на башню. Он удивился: почему он никогда не задумывался о ней? Башня всегда была здесь. Живя в Агрионте, незаметно привыкаешь к этому.

— Кажется, я слышал, что она запечатана, — добавил он.

— Запечатана?

Арди придвинулась к нему очень близко. Джезаль нервно огляделся по сторонам, но никто на них не смотрел.

— Не странно ли, что люди не пытаются зайти туда? Разве это не загадочно? — спрашивала девушка, и он ощущал ее дыхание на своей шее. — Ведь можно просто взломать дверь.

Джезаль едва мог сосредоточиться, когда она стояла так близко. Испуганный и возбужденный, он внезапно подумал: уж не флиртует ли она с ним? Нет, нет, разумеется, нет! Она не привыкла к городским манерам, вот и все. Безыскусное простодушие деревенской девушки… Но она придвинулась так близко… не будь она так привлекательна и так уверена в себе… Не будь она… сестрой Веста.

Он кашлянул и посмотрел вдоль дорожки, тщетно пытаясь отвлечься. Там гуляли несколько человек, но ни одного знакомого. Хотя… Внезапно чары Арди рассеялись, и Джезаля пробрал холод. К ним направлялась сгорбленная фигура человека, одетого слишком тепло для этого солнечного дня. Человек сильно прихрамывал и тяжело опирался на трость; он шел согнувшись и вздрагивая при каждом шаге, а более быстрые прохожие обходили его по широкой дуге. Джезаль попытался увести Арди в сторону прежде, чем хромой заметит их, но девушка грациозно увернулась и направилась прямиком к ковыляющему инквизитору.

Тот почувствовал их приближение и резко вскинул голову. В его глазах загорелась искра узнавания. Сердце Джезаля упало. Избежать встречи было невозможно.

— О, капитан Луфар, — приветливо произнес Глокта и пожал Джезалю руку, — какая приятная встреча! Удивительно, что Варуз отпустил вас так рано. Должно быть, годы смягчили его.

— О нет, лорд-маршал по-прежнему весьма требователен, — возразил Джезаль.

— Надеюсь, мои практики не слишком вас обеспокоили прошлой ночью? — Инквизитор горестно покачал головой. — Они не умеют себя вести. Совершенно не умеют! Но в своем деле они самые лучшие! Клянусь, у короля не найдется лучших слуг.

— Полагаю, мы все служим королю по-своему. — Голос Джезаля прозвучал несколько более угрожающе, чем ему хотелось бы.

Если Глокта был оскорблен, он ничем этого не выдал.

— Совершенно верно. Кажется, я не знаком с вашей спутницей?

— Нет. Это…

— Мы ведь уже встречались, — сказала Арди, к немалому удивлению Джезаля, протягивая инквизитору руку. — Арди Вест.

Глокта поднял брови.

— Не может быть! — Он неловко нагнулся, чтобы поцеловать руку девушки. Джезаль заметил, как скривился его рот, когда он выпрямлялся, но беззубая улыбка быстро вернулась на лицо инквизитора. — Сестра Коллема Веста! Вы очень изменились.

— К лучшему, я надеюсь, — засмеялась она.

Джезаль чувствовал себя ужасно неуютно.

— О, разумеется, — сказал Глокта.

— Вы тоже изменились, Занд. — Арди внезапно стала очень печальной. — В нашей семье все так беспокоились о вас. Мы очень надеялись, что вы вернетесь целым и невредимым.

Джезаль увидел, как по лицу Глокты пробежала судорога.

— А потом, когда мы услышали, что с вами сделали… Как вы себя чувствуете?

Инквизитор посмотрел на Джезаля взглядом холодным, как медленная смерть. Джезаль уставился на свои сапоги, чувствуя, как в горле поднимается комок страха. У него нет причин бояться этого калеки, не так ли? Но почему-то ему очень хотелось вновь оказаться сейчас в фехтовальном зале. Глокта перевел взор на Арди; его левое веко слегка подергивалось. Она смотрела на него без страха, ее глаза были полны спокойного участия.

— Неплохо. Насколько это возможно. — Выражение его лица стало очень странным, и Джезаль почувствовал себя еще более неуютно. — Благодарю вас за то, что спросили. Серьезно. Меня никто не спрашивает об этом.

Наступило неловкое молчание. Потом инквизитор вытянул вбок шею, и послышался громкий щелчок.

— Ага! — произнес он. — Так-то лучше. Что ж, было очень приятно снова увидеться с вами обоими, но служба зовет.

Он снова обратил к ним свою омерзительную улыбку и заковылял прочь, волоча левую ногу по гравию. Арди хмурилась и смотрела вслед его медленно удаляющейся сгорбленной спине.

— Как это печально, — проговорила она вполголоса.

— Что? — буркнул Джезаль.

Он вспомнил о том огромном белом паскуднике на улице, о его сощуренных розовых глазах. Пленник с мешком на голове. Мы все служим королю по-своему… Вот именно. Он непроизвольно поежился.

— Раньше они с братом были довольно близки. Однажды летом он приехал к нам погостить. Моя семья так гордилась знакомством с ним! Они с братом фехтовали каждый день, и Глокта всегда побеждал. Как он двигался — на это стоило посмотреть! Занд дан Глокта. Он был самой яркой звездой на тогдашнем небосклоне. — Она снова просияла своей мудрой полуулыбкой. — А теперь я слышу то же самое о вас.

— Ну-у… — пробормотал Джезаль, не уверенный, хвалит она его или поддразнивает.

Он не мог отделаться от ощущения, что проиграл сегодня два поединка — и с братом, и с сестрой.

И сестра, похоже, отделала его сильнее.

Утренний ритуал

Стоял ясный солнечный день, и парк был до отказа набит пестро разодетыми гуляющими людьми. Полковник Глокта решительно шагал на какую-то важную встречу, прохожие кланялись и почтительно убирались с его дороги. Большинство он игнорировал и лишь самым значительным персонам оказывал честь, одаряя их своей ослепительной улыбкой. Счастливчики улыбались в ответ, восхищенные его вниманием.

— Полагаю, все мы служим королю по-своему, — проскулил капитан Луфар и потянулся за шпагой, но Глокта оказался проворнее. Его клинок сверкнул и с быстротой молнии проткнул глотку насмешливому идиоту.

Кровь брызнула в лицо Арди Вест, и она восторженно захлопала в ладоши, глядя на Глокту сияющими глазами.

Луфар удивился тому, что его убили.

— Ха! Вот так-то, — проговорил Глокта с улыбкой.

Капитан повалился лицом вперед, кровь хлынула из его пронзенной шеи. Толпа одобрительно взревела, и Глокта почтил ее изящным низким поклоном. Всеобщий восторг удвоился.

— О нет, полковник, вы не должны, — шепнула Арди, когда Глокта слизнул кровь с ее щеки.

— Что не должен? — пророкотал он, обнимая ее и покрывая неистовыми поцелуями.

Толпа неистовствовала. Наконец Глокта оторвался от Арди, а она вздохнула и с обожанием воззрилась на него снизу вверх своими большими темными глазами, слегка раскрыв губы.

— Ваф вовеф арфи-экфор, — произнесла она с милой улыбкой.

— Что?

Толпа вдруг стихла, черт бы их всех побрал, и левый бок Глокты стал неметь. Арди нежно прикоснулась к его щеке.

— Арфи-экфор! — крикнула она.

В дверь колотили кулаками. Глаза Глокты распахнулись.

«Где я? Кто я? О нет!.. О да».

Он тут же осознал, что спал плохо: лежал, свернувшись под одеялом, лицом в подушку. Его левый бок потерял всякую чувствительность.

Удары в дверь усиливались.

— Арфи-экфор! — послышался безъязыкий рев Инея с той стороны.

Боль пронзила шею Глокты, когда он попытался оторвать голову от подушки.

«Ах, нет ничего лучше этого первого за день спазма, чтобы заставить мозги работать».

— Да! — прохрипел он. — Дай мне минуту, черт подери!

Тяжелые шаги альбиноса загремели, удаляясь от двери по коридору. Еще мгновение Глокта лежал неподвижно, затем осторожно передвинул правую руку и медленно-медленно, хрипло дыша от напряжения, попытался перевернуться на спину. В левой ноге закололо, и он сжал кулак.

«Если бы эта чертова нога так и оставалась онемевшей!»

Однако боль быстро распространялась по телу. Кроме того, он ощутил неприятный запах.

«Черт побери, опять обделался».

— Барнам! — взвыл Глокта и подождал, с трудом переводя дыхание.

Левый бок пульсировал болью, словно мстил за усилие. Где же этот старый идиот?

— Барнам!! — завизжал Глокта во всю силу легких.

— С вами все в порядке, сэр? — послышался из-за двери голос слуги.

«В порядке? В порядке, старый ты болван? Как ты думаешь, когда я в последний раз был в порядке?»

— Нет, черт побери! Я наложил в постель!

— Я согрел воду для ванны, сэр. Вы сможете встать?

Однажды Инею пришлось ломать дверь.

«Может быть, мне стоит оставлять ее открытой на ночь? Но тогда я не смогу спать».

— Думаю, как-нибудь справлюсь, — просипел Глокта.

Его язык был прижат к беззубым деснам, руки дрожали. Он с усилием вытащил себя из кровати и перебрался на стоявший рядом стул.

Изуродованная беспалая левая нога инквизитора дергалась сама по себе, не желая подчиняться. Глокта глянул на нее с ненавистью: «Треклятая гнусная штуковина! Отвратительный, бесполезный кусок мяса! Почему они попросту не отрубили тебя? Почему я сам до сих пор не сделал этого?»

Однако он знал почему. С обеими ногами он еще мог делать вид, что он наполовину человек. Он врезал кулаком по иссохшей лодыжке и немедленно пожалел об этом.

«Глупо, глупо!»

Боль поползла вверх по спине еще сильнее, чем прежде, увеличиваясь с каждой секундой.

«Ну ладно, ладно, не будем ссориться. — Он принялся мягко потирать исхудавшую плоть. — Мы никуда не денемся друг от друга, так стоит ли мучить себя?»

— Вы можете подойти к двери, сэр?

Глокта сморщил нос от запаха, затем ухватил трость и медленно, мучительно заставил себя встать. Он проковылял через комнату, чуть не поскользнулся на полпути, но все же сумел удержаться, расплатившись мучительным всплеском боли. Потом прислонился к стене, чтобы удержать равновесие, повернул в замке ключ и с усилием распахнул дверь.

Барнам стоял за порогом с протянутыми руками, готовый поймать его.

«Какой стыд! Подумать только — я, Занд дан Глокта, величайший фехтовальщик Союза, позволяю старику-слуге отнести меня на руках в ванную, чтобы отмыть от моего же дерьма! Они все, наверное, смеются надо мной — все эти болваны, которых я когда-то победил. Если они меня еще помнят. Я бы и сам смеялся, не будь мне так больно».

Несмотря на эти мысли, он безропотно перенес тяжесть с больной ноги, обхватив рукой плечи Барнама.

«В конце концов, какая теперь разница? Надо облегчить себе жизнь, насколько возможно. Насколько это вообще возможно».

Глокта сделал глубокий вдох.

— Не торопись, нога еще не до конца ожила.

Так они прыгали и ковыляли по коридору, слишком узкому для того, чтобы идти вдвоем. Казалось, что от ванной комнаты их отделяла целая миля.

«А то и больше. Я бы согласился пройти сотню миль таким, каким я был прежде, чем дойти до ванной таким, каков я сейчас. Но это моя судьба. В прошлое не вернуться. Никогда».

Восхитительно теплый пар обдал холодную и липкую кожу Глокты. С помощью Барнама, поддерживавшего хозяина под мышки, он медленно поднял правую ногу и осторожно опустил ее в воду.

«Черт возьми, горячо!»

Старый слуга помог перенести через бортик вторую ногу, потом взял его под мышки, словно ребенка, и погрузил в ванну, так что Глокта оказался сидящим в воде по шею.

— Ах-х! — Рот его разверзся в беззубой улыбке. — Горячо, как в печи Делателя, Барнам. До чего я это люблю.

Тепло теперь добралось до его ноги, и боль понемногу отступала.

«Не насовсем. Она никогда не уйдет совсем. Но так лучше. Намного лучше».

Глокта чувствовал, что ему почти хватит сил, чтобы встретить еще один день.

«Мне пришлось научиться любить маленькие радости жизни, вроде горячей ванны. Будешь любить эти маленькие радости, когда у тебя нет ничего другого».

Практик Иней ждал его внизу, в крошечной столовой, втиснув свою огромную тушу в низенькое кресло возле стены. Глокта рухнул на соседнее сиденье, и до его ноздрей донесся запах от исходившей паром овсянки. Из миски косо торчала деревянная ложка, даже не касаясь края. В желудке заурчало, рот наполнился обильной слюной.

«Налицо все симптомы сильнейшей тошноты».

— Ура! Снова овсянка! — вскричал Глокта. Он взглянул на неподвижно замершего практика. — Тому, кто кушает овсянку, дела нет до денег в банке. Вечно весел спозаранку тот, кто кушает овсянку!

Розовые глаза смотрели не мигая.

— Такая детская песенка, ее пела моя матушка. Впрочем, раньше я и не думал есть эту бурду. Но теперь, — он погрузил ложку в миску, — я ем овсянку без конца!

Иней смотрел на него без выражения.

— Она полезная, — проговорил Глокта, запихивая в рот ложку сладкой бурды и зачерпывая следующую. — Вкусная. — Он затолкал в себя еще каши. — И самое главное, — закончил он, чуть не подавившись, — ее не надо жевать!

Он отпихнул от себя почти полную миску и отшвырнул ложку.

— М‐м‐м! — промычал он. — С хорошего завтрака начинается хороший день, ты не находишь?

Он как будто разговаривал с беленой стеной, только у стены было бы побольше эмоций.

— Итак, архилектор снова желает меня видеть?

Альбинос кивнул.

— И чего же наш славный вождь хочет от нас, как ты думаешь?

Иней пожал плечами.

— Хм-м. — Глокта облизнул остатки овсянки с беззубых десен. — Как тебе показалось, он в хорошем настроении?

Жест повторился.

— Ладно, ладно, практик Иней, не стоит рассказывать мне все сразу, я не справлюсь с такой лавиной информации.

Молчание. Барнам вошел в комнату и убрал миску со стола.

— Хотите чего-нибудь еще, сэр?

— Несомненно. Большой кусок мяса с кровью и хорошее хрустящее яблоко. — Он взглянул на практика Инея. — Я в детстве любил яблоки.

«Сколько раз я уже повторял эту шутку?»

Иней бесстрастно смотрел на него. Смеха от него не дождешься. Глокта повернулся к Барнаму, и старик изобразил усталую улыбку.

— Ну ладно, — вздохнул Глокта. — У человека должна быть надежда, не так ли?

— Разумеется, сэр, — пробормотал слуга, направляясь к двери.

«Не так ли?»

Кабинет архилектора располагался на самом последнем этаже Допросного дома, а это означало долгий мучительный путь наверх. Что еще хуже — в коридорах было полно народа. Практики, служащие, инквизиторы кишели повсюду, как муравьи в навозной куче. Когда Глокта ощущал на себе их взгляды, он хромал вперед, улыбаясь и высоко держа голову. Когда он чувствовал, что остался один, он останавливался и переводил дыхание, потел и ругался черными словами, потирал и шлепал свою ногу, чтобы возвратить в нее скудную жизнь.

«Зачем надо лезть так высоко?» — спрашивал он себя, шаркая по сумрачным коридорам и взбираясь по спиральным лестницам огромного лабиринта. К тому времени, как он достиг приемной, Глокта совершенно вымотался, тяжело дышал и натер левую руку рукояткой трости.

Секретарь архилектора с подозрением уставился на него из-за большого черного стола, занимавшего половину комнаты. Напротив стояло несколько стульев для посетителей, нервно дожидавшихся своей очереди. Большую двойную дверь в кабинет окаймляли два здоровенных практика: неподвижные и мрачные, они тоже походили на мебель.

— Вам назначено? — требовательно спросил секретарь. Он говорил высоким пронзительным голосом.

«Ты прекрасно знаешь, кто я такой, самодовольный говнюк!»

— Конечно, — резко ответил Глокта. — Неужели вы думаете, что я стал бы лезть на этот чердак лишь затем, чтобы полюбоваться вашим столом?

Секретарь окинул его надменным взглядом. Это был бледный миловидный юноша с копной соломенных волос.

«Какой-то высокомерный пятый сын мелкого дворянчика, страдавшего чрезмерной активностью чресел, будет смотреть на меня свысока?»

— Ваше имя? — спросил секретарь презрительно.

Терпение Глокты было истощено долгим подъемом. Он хрястнул тростью по поверхности стола так, что секретарь чуть не выпрыгнул из своего кресла.

— Ты что, черт тебя дери, совсем без мозгов? Сколько у вас здесь увечных инквизиторов?

— Э‐э… — промямлил секретарь, нервно жуя губами.

— Э‐э? Э‐э? Это что — число такое, «э‐э»? Отвечай!

— Ну, я, конечно…

— Я Глокта, болван! Инквизитор Глокта!

— Да, господин, я просто…

— А ну вытаскивай свой жирный зад из кресла, идиот! Не заставляй меня ждать!

Секретарь вскочил на ноги, поспешил к двери, открыл одну створку и почтительно встал рядом.

— Так-то лучше, — проворчал Глокта и зашаркал следом за ним.

Ковыляя мимо практиков, он покосился на них и заметил на лице одного слабую улыбку.

Комната мало изменилась с тех пор, как он приходил сюда в последний раз, шесть лет назад. Это было округлое, похожее на пещеру помещение; купол потолка украшали уродливые резные лица горгулий, из единственного огромного окна открывался впечатляющий вид на шпили Университета и большой кусок внешней стены Агрионта, за которыми маячил зловещий силуэт Дома Делателя. Белые стены почти сплошь закрывали полки и шкафы, где громоздились высокие аккуратные стопки папок и бумаг. С немногочисленных свободных участков глядели несколько темных портретов, включая большой портрет теперешнего короля Союза в молодости. Король выглядел мудрым и строгим.

«Нарисовано, конечно, еще до того, как он превратился в дряхлое пугало. Нынче в нем куда меньше властности и куда больше капающей слюны».

В центре комнаты стоял тяжелый круглый стол, а на его столешнице была изображена очень детальная карта Союза. Каждый город, где имелось отделение инквизиции, отмечался драгоценным камнем, а посередине возвышался маленький серебряный макет Адуи.

За этим столом в старинном кресле с высокой спинкой сидел сам архилектор, погруженный в разговор с другим человеком — сухопарым, лысеющим стариком с кислой физиономией, в темной одежде. Завидев ковыляющего к ним Глокту, Сульт просиял; выражение лица его собеседника не изменилось.

— О, инквизитор Глокта, очень рад, что вы смогли к нам присоединиться. Вы знакомы с генеральным инспектором Халлеком?

— Нет, еще не имел удовольствия, — ответил Глокта.

«И не похоже, что это вообще доставит удовольствие».

Старый бюрократ поднялся с места и без особого энтузиазма пожал Глокте руку.

— А это один из моих инквизиторов, Занд дан Глокта, — проговорил архилектор.

— Да-да, конечно, — буркнул Халлек. — Вы, если не ошибаюсь, служили в армии? Я как-то видел, как вы фехтуете.

Глокта постучал тростью по ноге:

— Едва ли это случилось недавно.

— Да, верно…

Повисло молчание.

— Генеральный инспектор, вероятее всего, скоро получит весьма значительное повышение, — сказал Сульт. — Его ждет место в закрытом совете.

«В закрытом совете, да неужели? И правда, весьма значительное повышение!»

Однако Халлек, казалось, не испытывал особого восторга.

— Я могу считать этот вопрос решенным, только когда его величество изволит пригласить меня, — отрезал он. — Не раньше.

Сульт без усилий обогнул этот острый угол.

— Я уверен, совет понимает, что вы единственный, кого стоит рекомендовать теперь, когда Сепп дан Тойфель больше не является кандидатом.

«Наш старый друг Тойфель? Не является кандидатом для чего?»

Халлек нахмурился и покачал головой.

— Тойфель… Я работал с ним десять лет. Он мне никогда не нравился…

«И никто другой, судя по твоему виду».

— Но я никогда бы не подумал, что он изменник.

Сульт скорбно покачал головой:

— Мы все тяжело это переживаем. Но вот у меня его признание, черным по белому. — Он со страдальческой миной потряс сложенным листом. — Боюсь, коррупция пустила корни очень глубоко. Кто знает это лучше меня? Моя печальная обязанность — прополка нашего сада.

— Верно, верно, — пробурчал Халлек, угрюмо кивая. — И вы заслуживаете за это благодарности от всех нас. Как и вы, инквизитор.

— О нет, только не я, — скромно возразил Глокта.

Некоторое время все трое взирали друг на друга, изображая взаимное почтение. Наконец Халлек отодвинул свой стул.

— Что ж, ладно. Налоги сами собой не взимаются, и мне пора возвращаться к работе.

— Постарайтесь провести с удовольствием последние дни на этом посту! — посоветовал Сульт. — Уверен, король пришлет за вами очень скоро!

Халлек позволил себе скупейшую из улыбок, затем попрощался с ними сдержанным кивком и зашагал прочь. Секретарь проводил его за дверь и плотно прикрыл тяжелую створку. Воцарилось молчание.

«И будь я проклят, если я первый заговорю».

— Полагаю, вы удивляетесь, что все это может значить. А, Глокта?

— Такая мысль действительно приходила мне в голову, ваше преосвященство.

— Еще бы! — Сульт поднялся со своего кресла и зашагал через комнату к окну, заложив руки в белых перчатках за спину. — Мир меняется, Глокта, мир меняется… Старый порядок рушится. Верность, долг, честь, гордость… Эти понятия давно вышли из моды. И что же заняло их место? — Он глянул через плечо и скривил губу. — Жажда наживы. Купцы становятся новой властью в стране. Банкиры, лавочники, торговцы. Мелкие людишки с мелкими умишками и мелкими устремлениями. Они верны только самим себе, их долг состоит лишь в наполнении собственных кошельков, их единственная гордость заключается в том, чтобы надуть тех, кто стоит выше их, а честь оценивается в серебряных монетах!

«Нет нужды спрашивать, к какому разряду принадлежишь ты сам».

Сульт хмуро посмотрел на открывавшийся за окном вид и повернулся.

— В наши дни, как мы видим, чей угодно сын может получить образование, открыть дело и стать богатым. Купеческие гильдии — торговцы шелком, торговцы пряностями и им подобные — неуклонно увеличивают свое богатство и влияние. Разные выскочки, самонадеянные простолюдины диктуют условия тем, кто от природы поставлен повелевать ими! Их жирные алчные пальцы дергают за струны власти. Это становится невыносимым!

Он передернулся и вновь зашагал по комнате.

— Я буду говорить с вами откровенно, инквизитор. — Архилектор взмахнул рукой, показывая, что его откровенность является бесценным подарком. — Никогда прежде Союз не казался таким могущественным, никогда не владел столькими землями; но за этим фасадом мы слабы. Вряд ли для кого-то является секретом, что король уже не в состоянии самостоятельно принимать решения. Кронпринц Ладислав — хлыщ, окруженный льстецами и дураками. Его интересуют лишь азартные игры и наряды. Принц Рейнольт гораздо лучше приспособлен для того, чтобы править, но он, к сожалению, младший. Закрытый совет, чья задача должна бы состоять в том, чтобы направлять наш тонущий корабль, доверху набит мошенниками и интриганами. Кто-то из них еще верен короне, но таких немного, и каждый готов тащить короля туда, куда ему вздумается.

«Какая досада — очевидно, они все должны тащить его туда, куда вздумается тебе?»

— Тем временем Союз осажден врагами, опасности грозят ему из-за границ и изнутри. В Гуркхуле правит новый энергичный император, он готовит страну к еще одной войне. Северяне тоже взялись за оружие и рыщут на границах Инглии. В открытом совете дворяне требуют возвращения им старинных привилегий, а в деревнях крестьяне выступают за новые права. — Он тяжело вздохнул. — Да, старый порядок рушится, и ни у кого не хватает ни искренности, ни мужества поддержать его.

Сульт помедлил, глядя на один из портретов: плотный лысый человек в белых одеждах. Глокта сразу узнал его: Цоллер, величайший из архилекторов. Неустанный ревнитель инквизиции, герой палачей, бич непокорных.

Тот мрачно взирал со стены, словно даже после смерти мог сжечь изменников взглядом.

— Цоллер, — проговорил Сульт. — В его время все было по-другому, уверяю вас. При нем не было ни жалобщиков‐крестьян, ни мошенников‐купцов, ни недовольных дворян. Если человек забывал свое место, ему напоминали об этом каленым железом, и любой судья, осмелившийся возразить, пропадал без следа. Инквизиция в те дни была благородным учреждением, где работали самые лучшие, самые умные. Служить своему королю и искоренять измену — таковы были их единственное желание и единственная награда!

«О да, отличная была жизнь в старые времена!»

Архилектор снова скользнул на сиденье и наклонился к Глокте через стол.

— Теперь же мы стали учреждением, где третьи сыновья обедневших дворян набивают себе карманы взятками. Где разное отребье удовлетворяет свою тягу к истязанию людей. Наше влияние на короля постоянно слабеет, наш бюджет урезается. Когда-то нас боялись и почитали, Глокта, а теперь…

«А теперь мы превратились в горстку жалких мошенников».

Сульт нахмурился и продолжал:

— Ну, скажем мягко, теперь это не совсем так. Интриги и измены множатся, и я боюсь, что инквизиция уже не справляется со своими задачами. Слишком многим наставникам нельзя больше верить. Их заботят не интересы короля и государств, а собственная выгода.

«Наставникам? Нельзя верить? Я сейчас упаду в обморок от потрясения!»

Брови Сульта сошлись еще ближе к переносице.

— И теперь еще умер Феект.

Глокта поднял голову.

«Вот это новость».

— Что? Лорд-канцлер?

— Об этом объявят завтра утром. Он умер внезапно несколько дней назад, среди ночи, когда вы были заняты с вашим другом Реусом. Обстоятельства его смерти не совсем ясны, но ведь ему было почти девяносто. Удивительно, что он протянул так долго. «Золотой канцлер», так его называли. Величайший политик своего времени. Его изображение уже высекают в камне, чтобы поставить на аллее Королей. — Сульт хмыкнул. — Величайшая награда, на какую любой из нас может лишь надеяться. — Глаза архилектора сузились, превратившись в голубые щелочки. — Если у вас сохранились детские представления о том, что Союзом правит король или высокородные болтуны из открытого совета, можете с ними проститься. Закрытый совет — вот где находится истинная власть! И ее там больше, чем когда-либо со времени болезни короля. Двенадцать человек в двенадцати больших неудобных креслах, один из них я. Двенадцать человек с очень разными взглядами, и в течение двадцати лет, в годы войны и в мирное время, Феект поддерживал равновесие совета. Он натравливал инквизицию на судей, банкиров — на военных. Он был осью, на которой вращалось королевство, основанием, на котором оно покоилось. Теперь он умер, и на этом месте образовалась дыра. Не одна, а множество зияющих дыр — и люди будут торопиться заполнить их. У меня есть ощущение, что слезливый болван Маровия, это кровоточащее сердце Верховного суда, этот самозваный любимец простонародья, станет первым в очереди. Очень зыбкая и опасная ситуация. — Архилектор уперся кулаками в стол перед собой. — Мы должны позаботиться о том, чтобы нежелательные люди не воспользовались представившейся возможностью.

Глокта кивнул.

«Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, архилектор. Мы должны позаботиться о том, чтобы этой возможностью воспользовались мы, и никто другой».

— Вряд ли стоит упоминать о том, что лорд-канцлер — одно из самых могущественных лиц в государстве. Сбор налогов, королевская казна, монетный двор — все находится в его ведении. Деньги, Глокта, деньги! А деньги — это власть, вы и без меня знаете. Новый канцлер будет назначен завтра. Первым кандидатом считался наш старый друг мастер-распорядитель монетного двора Сепп дан Тойфель.

«Понимаю. Что-то подсказывает мне, что он больше не кандидат».

Сульт скривил губу:

— Тойфель был тесно связан с купеческими гильдиями, в первую очередь с торговцами шелком. — Презрительная усмешка превратилась в угрюмую гримасу. — К тому же он поддерживал верховного судью Маровию. Так что сами видите: из него вряд ли выйдет приемлемый лорд-канцлер.

«Да, действительно. Абсолютно неприемлемый».

— Генеральный инспектор Халлек, по моему мнению, подошел бы гораздо лучше, — продолжал архилектор.

Глокта взглянул в сторону двери и переспросил:

— Он — лорд-канцлер?

Сульт, улыбаясь, поднялся с места и двинулся к одному из шкафов у стены.

— Да, именно он. Его ненавидят все, и он ненавидит всех, кроме меня. Более того, он закоренелый консерватор, презирающий купечество и все, что связано с торговцами. — Он раскрыл шкаф, достал оттуда два бокала и изящный графин. — Его нельзя назвать в полной мере моим сторонником, но он мне симпатизирует и чертовски враждебно относится к остальным. Я не вижу более подходящего кандидата.

— Он показался мне искренним, — кивнул Глокта.

«Но не настолько искренним, чтобы я доверил ему нести меня в ванну. А вы, ваше преосвященство?»

— Да, — кивнул Сульт, — он для нас очень ценен. — Архилектор разлил по бокалам темно-красное вино. — Вдобавок мне удалось устроить так, что на место мастера-распорядителя монетного двора тоже назначен подходящий человек. Я слышал, что торговцы шелком буквально кусают губы от злости! Да и Маровия, сволочь, не слишком-то счастлив. — Сульт весело рассмеялся. — Столько хороших новостей, и за все я должен благодарить вас!

Он подал Глокте один из бокалов.

«Яд? Медленная смерть в конвульсиях и блевотине на этом красивом мозаичном полу? Или я просто упаду лицом вперед на его стол? — но ему ничего не оставалось, как взять бокал и сделать глоток. Вино было незнакомым, но восхитительным. — Наверное, из каких-то прекрасных и очень далеких мест. По крайней мере, если я умру прямо здесь, мне не придется ковылять обратно по лестницам».

Однако архилектор тоже пил, лучась благожелательной улыбкой.

«Ну что ж, значит, я еще протяну хотя бы до вечера».

— Да, мы с вами сделали хороший первый шаг, — говорил Сульт. — Времена сейчас весьма опасные, однако опасность и благоприятные возможности зачастую идут рука об руку.

Глокта ощутил странный холодок, ползущий по позвоночнику.

«Страх? Или честолюбие? Или и то и другое вместе?»

— Мне нужен человек, который поможет привести все в порядок, — заявил архилектор. — Тот, кто не боится ни наставников, ни купцов, ни даже закрытого совета. Тот, на кого я смогу положиться, кто будет действовать тонко, осмотрительно и безжалостно. Тот, чья верность Союзу вне сомнений и у кого нет друзей в правительстве.

«Тот, кого все ненавидят? Тот, кого можно подставить в случае провала? Тот, к кому никто не придет на похороны?»

— Мне нужен человек на должность чрезвычайного инквизитора, Глокта. Он будет действовать вне контроля наставников, но полностью под моим руководством. Он будет отчитываться только передо мной. — Архилектор поднял бровь, словно следующая мысль только сейчас пришла ему в голову: — Мне кажется, вы исключительно подходите для такой задачи. Что вы об этом думаете?

«Я думаю, что у человека на подобной должности будет очень много врагов и только один друг. — Глокта поднял голову, чтобы посмотреть на архилектора. — И этот друг может оказаться совсем ненадежным. Я думаю, что человек на такой должности протянет очень недолго».

— У меня есть время, чтобы обдумать ваши слова?

— Нет.

«Опасность и благоприятные возможности зачастую идут рука об руку».

— Тогда я согласен.

— Превосходно. Не сомневаюсь, что это начало долгого и продуктивного сотрудничества, — улыбнулся ему Сульт, глядя поверх своего бокала. — Вы знаете, Глокта, из всех купцов, что копошатся здесь, торговцев шелком я нахожу наиболее отвратительными. Во многом именно благодаря их влиянию Вестпорт в свое время вступил в Союз, и именно благодаря деньгам Вестпорта мы выиграли войну в Гуркхуле. Король, разумеется, вознаградил членов гильдии, дав им неоценимые права торговли, но их самонадеянность стала невыносимой. Глядя на то, какую важность они на себя напускают и какими привилегиями пользуются, можно вообразить, будто они сами сражались в битвах. Высокочтимая гильдия торговцев шелком! — насмешливо протянул он. — Сдается мне, теперь, когда ваш друг Реус дал нам удобный шанс вонзить в них крючок, мы покроем себя позором, если позволим им выкрутиться.

Глокта немало удивился, хотя постарался это скрыть.

«Копать глубже? Но зачем? Если торговцы шелком выкрутятся, они продолжат платить, и очень многие люди останутся довольны. В настоящее время они напуганы и уязвимы: гадают, кого назвал Реус, кто окажется следующим у нас на скамье. Если мы копнем глубже, они могут оскорбиться или с ними вообще будет покончено. Тогда они перестанут платить, и множество людей потеряют свою выгоду. Кое-кто даже в этом самом здании».

— Я готов продолжить расследование, ваше преосвященство, если вам угодно, — произнес вслух Глокта и сделал еще глоток. Вино действительно было превосходным.

— Мы должны действовать осторожно, Глокта, и очень основательно. Деньги торговцев шелком текут, как молочные реки. У гильдии имеются друзья в высочайших дворянских кругах — Брок, Хайген, Ишер, множество других, даже среди самых именитых людей страны. Каждый из них, как нам известно, в свое время прикладывался к этой золотой соске, а дети начинают плакать, если у них отбирают молоко. — На лице Сульта промелькнула жестокая усмешка. — Тем не менее, если детей хотят приучить к дисциплине, их необходимо время от времени заставлять плакать. Кого этот червяк Реус назвал в своем признании?

Глокта, превозмогая боль, наклонился вперед, подтянул к себе листок с признанием Реуса, развернул его и принялся изучать список имен снизу вверх.

— Сепп дан Тойфель, его мы уже знаем.

— О да, его мы все знаем и любим, инквизитор, — сказал Сульт, лучась улыбкой. — Но мне кажется, мы можем спокойно вычеркнуть его из списка. Кто еще?

— Что ж, давайте посмотрим. — Глокта кинул неторопливый взгляд на бумагу. — Гарод Полст, торговец шелком.

«Ну, это просто никто».

Сульт нетерпеливо махнул рукой:

— Это просто никто.

— Солимо Сканди, торговец шелком из Вестпорта.

«Тоже никто».

— Нет-нет, Глокта, мы найдем кого-нибудь получше, чем этот Солимо как-его-там, не правда ли? Эти мелкие торговцы не представляют интереса. Вытащи корень, и листья опадут сами собой.

— Вы совершенно правы, архилектор. Вот еще Виллем дан Робб, мелкий дворянин, занимает незначительную должность на таможне.

Сульт задумчиво посмотрел на Глокту и покачал головой. Тот продолжил:

— Еще есть…

— Подождите! Виллем дан Робб… — Архилектор прищелкнул пальцами. — Его брат Кирал — один из придворных королевы. Он как-то раз прилюдно оскорбил меня. — Сульт улыбнулся. — Да, Виллем дан Робб подойдет. Арестуйте его.

«Итак, копаем глубже».

— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство. Есть ли еще какие-то конкретные имена, которые следует упомянуть? — спросил Глокта и поставил на стол опустевший бокал.

— Нет, — ответил архилектор, отвернувшись от него, и снова махнул рукой. — Кто угодно. Мне все равно.

Первый из магов

Озеро простиралось вдаль, окаймленное скалистыми утесами и мокрой зеленью. Его поверхность была исколота дождем — плоская и серая, насколько мог видеть глаз. Впрочем, в такую погоду глаз Логена видел не очень далеко. Возможно, противоположный берег лежал всего лишь в сотне шагов отсюда, но тихие воды казались глубокими. Очень глубокими.

Логен давно оставил попытки укрыться от дождя. Вода лилась ручьями по его волосам, стекала вниз по лицу, капала с носа, с пальцев, с подбородка. Постоянно мокрый, усталый и голодный — вот так теперь он жил. Он прикрыл глаза и прислушался к тому, как дождь барабанит по его коже, как вода плещет о гальку. Потом опустился на колени возле озера, открыл фляжку, погрузил ее в воду и стал наблюдать за пузырями, поднимавшимися по мере того, как фляжка наполняется.

Малахус Ки выбрался из кустов, дыша часто и неглубоко. Он рухнул на колени, подполз к подножию дерева, закашлялся и выплюнул на гальку порцию мокроты. Его кашель теперь звучал очень скверно: он рождался где-то прямо в кишках, сотрясая всю грудную клетку. Малахус был еще бледнее, чем при их первой встрече, и худее. Логен и сам несколько отощал. Неудивительно — времена настали скудные. Он подошел к изможденному ученику и присел на корточки рядом с ним.

— Сейчас, одну минутку. — Ки закрыл свои ввалившиеся глаза и откинул назад голову. — Одну минутку.

Его рот раскрылся, жилы на тощей шее натянулись. Он походил на труп.

— Нельзя отдыхать слишком долго, ты рискуешь вообще не подняться, — проговорил Логен и протянул ему фляжку.

Ки даже не поднял руки, чтобы взять ее. Тогда Логен поднес фляжку к его губам и немного наклонил. Малахус сделал глоток, сморщился, закашлялся, потом его голова упала назад, словно камень, стукнувшись о ствол дерева.

— Ты знаешь, где мы? — спросил Логен.

Ученик недоуменно уставился на водное пространство, словно только сейчас его заметил.

— Это, наверное, северный конец озера… Здесь должна быть тропа. — Его голос понизился до шепота. — От южного берега отходит дорога, там два камня… — Он разразился неожиданным жестоким кашлем, с трудом сглотнул. — По ней перейти через мост, и ты на месте, — прохрипел он.

Логен посмотрел вдоль берега на промокшие деревья.

— Далеко отсюда?

Нет ответа. Он взялся за костлявое плечо больного и потряс его. Веки юноши задрожали, и он туманным взором поглядел вверх, пытаясь собраться.

— Далеко отсюда? — повторил Логен.

— Сорок миль.

Логен поцокал языком. Ки не выдержит сорок миль. Большая удача, если он сумеет пройти сорок шагов без посторонней помощи. Ученик мага и сам все понимал, это было видно по его глазам. Скоро он умрет, подумал Логен, не позднее чем через несколько дней. Ему приходилось видеть, как умирали от горячки куда более крепкие люди.

Сорок миль. Логен тщательно обдумал это, потирая подбородок большим пальцем. Сорок миль…

— Дерьмо, — прошептал он.

Он взял дорожный мешок и развязал его. У них еще оставалась еда, но не очень много — несколько полосок черствого вяленого мяса, заплесневелая горбушка черного хлеба. Логен оглянулся на озеро, такое спокойное. Воды для питья им хватит. Во всяком случае, на ближайшее время. Он вытащил из мешка тяжелый походный котелок и поставил его на гальку. Котелок сопровождал Логена в походах очень давно, но в нем больше нечего готовить. Нельзя привязываться к вещам, особенно здесь, в этих диких краях. Он швырнул веревку в кусты и закинул полегчавший мешок за плечо.

Глаза Ки снова закрылись, он едва дышал. Логен еще помнил тот первый случай, когда ему пришлось оставить одного из своих людей. Он помнил это так, будто все произошло вчера. Странно — имя мальчика совершенно улетучилось из памяти, но лицо до сих пор стояло перед глазами.

Шанка вырвал кусок мяса из его бедра. Большой кусок. Он стонал всю дорогу, не мог идти. Рана начала гнить, он был обречен. Им пришлось оставить его. Никто не винил Логена за это. Мальчишка слишком юн, ему вообще не следовало идти с ними. Не повезло, вот и все, так может случиться с каждым… Он кричал им вслед, пока они уходили вниз по склону холма мрачной молчаливой группой, опустив головы. Логену казалось, что он слышит крики, даже когда они уже оставили мальчика далеко позади. До сих пор слышит.

На войне все было по-другому. Солдаты погибали во время долгих маршей, в холодные месяцы. Сначала они теряли силы, отставали, а затем падали. Замерзшие, больные, раненые… Логен поежился, его плечи поникли. Поначалу он пытался помогать ослабевшим. Потом благодарил судьбу, что избежал их участи. А потом стал перешагивать через трупы, едва обращая на них внимание. Можно научиться отличать тех, кто обречен. Он посмотрел на Малахуса Ки. Еще одна смерть в диких краях, ничего особенного. В конце концов, надо смотреть правде в глаза.

Ученик мага вздрогнул, пробуждаясь от беспокойного сна, и попытался встать на ноги. Его руки отчаянно тряслись. Он смотрел снизу вверх на Логена, его глаза блестели.

— Я не могу подняться, — прохрипел он.

— Знаю. Я удивляюсь, как ты сумел очнуться.

Но теперь это уже не имело значения — Логен знал дорогу. Если он отыщет ту тропу, он будет идти по двадцать миль в день.

— Если ты оставишь мне немного еды… может быть… когда ты доберешься до библиотеки… кто-нибудь…

— Нет, — ответил Логен, стискивая зубы. — Еда понадобится мне самому.

Ки издал странный звук: нечто среднее между кашлем и всхлипом.

Логен нагнулся и подставил правое плечо под живот юноши, протолкнув руку ему под спину.

— Я не смогу нести тебя сорок миль без еды, — пояснил он.

Потом выпрямился, взвалив ученика на плечо. Он зашагал по берегу, придерживая Ки за куртку, и его сапоги с хрустом вминались в мокрую гальку. Ученик не пошевелился — просто висел у него на плече, словно мешок с мокрым тряпьем, ударяясь безвольными руками о Логеновы ягодицы.

Через тридцать шагов Логен обернулся и посмотрел назад. Брошенный котелок стоял возле озера, в него капала дождевая вода. Они немало прошли вместе, Логен и этот котелок.

— Прощай, старый друг!

Котелок не откликнулся.

Логен осторожно положил свою дрожащую ношу у обочины и распрямил ноющую спину, поскреб грязную повязку на своей руке, сделал глоток воды из фляги. Он ничего сегодня не ел, и голод глодал его внутренности. Хотя бы дождь перестал. Со временем приучаешься ценить такие мелочи, как сухие сапоги. Ты ценишь их, когда у тебя нет ничего другого.

Логен сплюнул в грязь и размял пальцы, заставляя их действовать. Место было то самое, без сомнений: у дороги высились два камня, древние и выщербленные, испещренные возле основания пятнами зеленого мха, а ближе к верхушке — серым лишайником. Их покрывала наполовину стершаяся резьба — ряды букв на языке, который Логен не мог ни понять, ни даже распознать. Однако от камней исходило нечто зловещее: скорее предупреждение, чем приветствие.

— Первый закон…

— Что? — удивленно спросил Логен.

Ки пребывал в болезненном состоянии между сном и бодрствованием с тех самых пор, как два дня назад они оставили за своей спиной старый походный котелок, и скорее от того котелка, чем от ученика мага, можно было ожидать каких-либо осмысленных звуков. Нынешним утром Ки еле дышал. Проснувшись, Логен подумал, что юноша мертв, но тот все еще слабо цеплялся за жизнь. Он не сдавался, это надо признать.

Логен встал на колени и убрал мокрые волосы с лица Ки. Внезапно ученик мага схватил его за запястье и рванулся вперед.

— Запрещено, — прошептал он, воззрившись на Логена широко открытыми глазами, — запрещено напрямую касаться Другой стороны!

— А?

— Нельзя говорить с демонами! — прохрипел юноша, хватаясь за поношенную куртку своего спутника. — Существа нижнего мира созданы изо лжи! Ты не должен делать этого!

— Я не буду, — буркнул Логен, гадая, о чем толкует юноша. — Не буду. Что бы это ни значило.

Это не значило почти ничего: Ки уже провалился обратно в беспокойный полусон. Логен прикусил губу. Он надеялся, что юноша очнется. Шансов не много, но все же — вдруг Байяз сумеет сделать что-нибудь? В конце концов, он же первый из магов, он наделен высокой мудростью и все такое прочее. Логен снова взвалил Малахуса на плечо и побрел между двух камней.

Дорога круто взбиралась в скалы над озером, то заваленная камнями, то глубоко врезанная в твердую землю, истертая и выщербленная от времени, в оспинах сорной травы. Она поднималась зигзагами, петляла, и вскоре Логен уже пыхтел и потел от напряжения. Его шаг замедлился.

Он начал уставать. Уставать не только от подъема, или от изнурительного пути, проделанного за день с полумертвым учеником на плече, или после тяжелой вчерашней дороги, или после той схватки в лесу. Он устал от всего сразу. От шанка, от войн, от своей жизни.

— Я не могу вечно идти, Малахус, и не могу вечно сражаться. Сколько этого дерьма способен сожрать человек? Мне нужно хоть минутку посидеть. Просто посидеть, черт побери, на нормальном долбаном стуле! Или я прошу слишком многого? А?

В таком вот настроении Логен взошел на мост. Он ворчал и ругался, а на его плече висело безжизненное тело, на каждом шагу бившееся головой о его задницу.

Мост был такой же древний, как и дорога, сплошь увитый ползучими растениями, шагов двадцати в длину. Прямой и узкий, он взметнулся аркой над головокружительной расщелиной. Далеко внизу клокотала на острых камнях река, наполняя воздух шумом и сверкающими брызгами. На той стороне, между крутыми откосами мшистого камня, возвышалась стена, построенная с такой тщательностью, что трудно было разобрать, где кончается естественный обрыв и начинается творение человеческих рук. В стене виднелась единственная древняя дверь, облицованная кованой медью, с полосами зелени от влаги и старости.

Осторожно продвигаясь вперед по скользким камням, Логен поймал себя на том, что в силу давней привычки прикидывает, можно ли взять это место штурмом. Нет, нельзя. Даже с тысячью отборных бойцов. Перед дверью располагался лишь узенький каменный уступ — лестницу не поставить и таран не разогнать. Стена поднималась на десять шагов в высоту, а дверь выглядела устрашающе прочной. Если же защитники сломают мост… Логен заглянул через край и сглотнул. Падать придется очень высоко.

Он набрал полную грудь воздуха и бухнул кулаком по сырой зеленой меди — четыре мощных, гулких удара. Вот так он стучал в ворота Карлеона после битвы, и горожане бежали сдаваться. Однако сейчас никто не спешил.

Он подождал. Постучал снова, подождал еще. Сырость, тянущаяся от реки, проникала в него все глубже. Логен заскрипел зубами и поднял кулак, чтобы опять ударить в дверь. И тут в ней распахнулось узкое окошечко, и пара слезящихся глаз неприветливо уставилась на пришельца из-за толстых прутьев решетки.

— Кто там? — рявкнул сердитый голос.

— Мое имя Логен Девятипалый. Я пришел…

— Никогда не слышал о таком.

Не на такой прием надеялся Логен.

— Я пришел повидать Байяза.

Молчание.

— Первого из…

— Да, да. Он здесь, — раздался ответ, но дверь оставалась закрытой. — Он не принимает посетителей. Я так и сказал последнему из посланников.

— Я не посланник. Со мной Малахус Ки.

— Какая еще малаха?

— Малахус Ки, ученик.

— Ученик?

— Он очень болен, — раздельно проговорил Логен. — Он может умереть.

— Ты сказал — болен? Может умереть, так?

— Да.

— Скажи-ка еще раз, как тебя…

— Лучше открой эту чертову дверь! — Логен тщетно грозил кулаком перед решеткой. — Прошу тебя!

— Мы не пускаем сюда кого попало… Погоди-ка. Покажи мне руки.

— Что?

— Твои руки.

Логен поднял вверх руки. Водянистые глаза медленно обвели взглядом его пальцы.

— Девять! Одного не хватает, видишь? — Логен сунул обрубок в окошечко.

— Девять, вот как? Нужно было сразу сказать.

Лязгнули засовы, и дверь медленно, со скрипом отворилась.

По ту сторону стоял старик в старинных доспехах, пригибаясь к земле под их тяжестью, и с подозрением смотрел на гостя. В руках он держал длинный меч, слишком тяжелый для него; острие бешено плясало в воздухе, несмотря на старание старика держать оружие прямо. Логен поднял вверх руки:

— Я сдаюсь.

Древний привратник не принял шутки. Он лишь угрюмо хмыкнул, когда Логен шагнул мимо него в проем, с усилием закрыл дверь и загромыхал засовами, потом без единого слова повернулся и зашаркал прочь. Логен последовал за ним по узкой лощине, вдоль которой стояли в ряд странные дома: они поблекли от непогоды, поросли мхом, наполовину врезались в крутые скалы, так что сливались со склоном горы.

На пороге одного из домов сидела и пряла женщина с суровым лицом. Она нахмурилась, когда Логен прошел мимо нее, неся на плече бездыханного ученика. Девятипалый улыбнулся ей; конечно, не красавица, но он уже так давно… Женщина скрылась в доме и ногой прихлопнула дверь, оставив прялку вращаться у порога. Логен вздохнул — старые чары не утратили силы.

Следующее здание оказалось пекарней с приземистой трубой, откуда валил дым. От запаха свежеиспеченного хлеба в пустом Логеновом желудке заурчало. На улице играли и смеялись двое темноволосых ребятишек, бегая вокруг корявого старого дерева. Логен вспомнил о собственных детях. Здешние на них не походили, но настроение все равно испортилось.

Логен признался себе, что немного разочарован. Он ожидал увидеть множество мудрецов или, по крайней мере, бородатых людей. Однако все вокруг выглядели как обычные крестьяне. Эта деревня не слишком отличалась от родной деревни Логена до прихода шанка. Он начал сомневаться, туда ли он попал, и тут дорога сделала поворот.

За поворотом на склоне горы он увидел три огромные башни, сужающиеся кверху. Они вырастали из одного основания и разделялись в вышине, увитые темным плющом. Башни выглядели еще более старыми, чем древний мост и дорога; такими же старыми, как сама гора. У их подножия сгрудились разнородные строения, беспорядочно разбросанные по сторонам широкого двора, где люди занимались повседневными делами. Худая женщина сбивала масло на крыльце. Коренастый кузнец пытался подковать беспокойную кобылу. Старый лысый мясник в заляпанном кровью переднике закончил разрубать на куски тушу какого-то животного и мыл в корыте окровавленные руки.

А на верхней площадке широкой лестницы, поднимавшейся к подножию самой высокой из трех башен, восседал величественный старик, одетый в белые одежды. У него была длинная борода, крючковатый нос и белые волосы, ниспадавшие из-под белой шапочки. Теперь Логен почувствовал удовлетворение: первый из магов, несомненно, выглядел внушительно. При виде гостя с учеником на плече старик спустился по лестнице и поспешил навстречу; белые одежды хлопали за его спиной.

— Положи его здесь, — показал он на небольшой участок травы возле колодца.

Логен встал на колени и опустил тело Ки на землю так бережно, как только мог, превозмогая боль в спине. Старик нагнулся над юношей и положил узловатую руку ему на лоб.

— Вот, я принес твоего ученика, — пробормотал Логен, хотя это было очевидно.

— Моего?

— А разве ты не Байяз?

Старик рассмеялся.

— О нет, нет! Я Уэллс, старший слуга.

— Я Байяз, — послышался голос сзади.

Давешний мясник не спеша направлялся к ним, вытирая руки о тряпку. Выглядел он лет на шестьдесят: крепко сложенный, с решительным лицом, изборожденным глубокими морщинами, и коротко стриженной седоватой бородкой вокруг рта. Он был совершенно лыс, и полуденное солнце ярко блестело на его загорелой макушке. Байяз не казался ни красивым, ни величественным, но, когда он подошел ближе, в нем проступило нечто особенное — уверенность, привычка повелевать. Этот человек отдавал приказы, и ему подчинялись.

Первый из магов взял левую руку Логена обеими ладонями и горячо пожал. Затем перевернул ее тыльной стороной вверх и исследовал обрубок пальца.

— Значит, Логен Девятипалый, кого называют также Девять Смертей. Я слышал немало рассказов о тебе, хотя и сижу безвылазно у себя в библиотеке.

Логен вздрогнул. Он мог себе представить, какого рода рассказы слышал его собеседник.

— Это было давно.

— Разумеется. У нас всех есть прошлое, не так ли? Я не сужу о людях по слухам.

И тут Байяз улыбнулся — широкой, белозубой, лучащейся улыбкой. Его лицо просияло, покрывшись дружелюбными морщинками, но глаза, глубоко посаженные и отливавшие зеленью, остались тверды. Тверды как камень. Логен ухмыльнулся в ответ, но уже понял, что не хотел бы стать врагом этого человека.

— И ты принес нашего заблудшего ягненка обратно в стадо. — Байяз сдвинул брови и взглянул на Малахуса Ки, неподвижно лежавшего на траве. — Как он?

— Я думаю, он будет жить, сэр, — сказал Уэллс. — Но его нужно унести в тепло.

Первый из магов щелкнул пальцами, и резкий треск пронесся по двору, отражаясь от строений.

— Кто-нибудь, помогите ему!

Кузнец шагнул вперед, взял юношу за ноги и вместе с Уэллсом внес ученика через высокую дверь внутрь библиотеки.

— Итак, мастер Девятипалый. Я позвал тебя, и ты откликнулся, и это говорит о твоих хороших манерах. Манеры на Севере, может быть, и не в моде, но ты должен знать, что я ценю их. На вежливость следует отвечать вежливостью, так я всегда думал… Но что там еще? — Старик-привратник снова спешил к ним через двор, совершенно запыхавшись. — Двое посетителей в один день? Что же нас ждет дальше?

— Мастер Байяз, — просипел привратник, — там перед воротами всадники, на хороших лошадях и отлично вооруженные! Они говорят, что у них срочное послание от короля Севера!

Бетод. Этого следовало ожидать. Духи сказали, что Бетод пожаловал себя золотой шапкой. Кто же еще рискнет назваться королем Севера? Логен сглотнул. После их последней встречи у него осталась только жизнь, ничего больше; однако это намного лучше того, что выпало многим другим.

— Ну так что, господин? — спросил привратник. — Велеть им убираться отсюда?

— Кто их предводитель?

— Какой-то разодетый парень с угрюмым лицом. Говорит, он сын этого короля, или что-то вроде того.

— Кальдер или Скейл? Они оба довольно угрюмы.

— Тот, кто моложе, я думаю.

Значит, Кальдер, и это уже удача. Парни друг друга стоят, но Скейл значительно хуже. Встреча с ними обоими — опыт, которого надо избегать. После некоторого размышления Байяз распорядился:

— Принц Кальдер может войти, но его люди пусть останутся за мостом.

— Хорошо, сэр. Значит, за мостом.

Привратник, сипло дыша, удалился.

Кальдеру это не слишком понравится, ясное дело. Логен развеселился, когда представил, как самозваный принц будет безуспешно вопить в то узенькое окошко.

— Он уже король Севера, ты можешь себе представить? — Байяз рассеянно глядел вдаль. — Я помню Бетода в те времена, когда он еще не был таким важным. Да и ты тоже. А, мастер Девятипалый?

Логен нахмурился. Он знал Бетода, когда тот был почти никем — вождем небольшого клана среди многих точно таких же. Логен пришел к нему за помощью против шанка, и Бетод не отказал, но назначил определенную цену. Цена казалась небольшой, и дело стоило того, чтобы ее заплатить. Требовалось всего лишь сразиться, убить нескольких человек. Логену легко давалось убийство, а Бетод казался человеком, за которого стоило драться, — смелый, гордый, безжалостный, амбициозный. Этими качествами Логен тогда восхищался; ему казалось, он обладал ими и сам. Однако время изменило их обоих, и цена с тех пор возросла.

— Прежде он был лучше, — размышлял Байяз, — но короны идут не всем. Ты знаком с его сыновьями?

— Лучше, чем хотелось бы.

Байяз кивнул:

— Они абсолютное дерьмо, правда? И боюсь, они уже никогда не исправятся. Только представь себе безмозглого болвана Скейла королем! Бр-р! — Волшебник содрогнулся. — Иногда я почти готов пожелать его отцу долгой жизни… Почти.

К ним подбежала маленькая девочка. Логен уже видел ее: она играла возле дерева при входе в долину. В руках девочка держала венок из желтых цветочков, который она протянула старому волшебнику.

— Я сама его сплела! — сказала она.

Логен уже слышал быструю дробь конских копыт, приближавшуюся по дороге.

— Для меня? Это просто чудесно! — Байяз взял цветы. — Превосходная работа, моя дорогая. Сам мастер Делатель не сумел бы сделать лучше.

Всадник с грохотом ворвался во двор, резко осадил лошадь и птицей слетел с седла. Это был Кальдер, и прошедшие годы отнеслись к нему мягче, чем к Логену. Он был с ног до головы одет во все черное, с опушкой из темного меха. Большой красный камень сверкал на его пальце, рукоять меча блистала золотом. Он вырос, раздался вширь, и хотя до размеров братца Скейла ему было далеко, все же мог считаться крупным мужчиной. Но его бледное гордое лицо оставалось почти тем же, какое помнил Логен. Тонкие губы кривились в постоянной высокомерной усмешке.

Он бросил поводья женщине, сбивавшей масло, и быстро зашагал через двор, сердито поглядывая вокруг. Его длинные волосы плескались на ветру. Кальдеру оставалось пройти около десятка шагов, когда он увидел Логена. Сын Бетода изумленно раскрыл рот, отступил на полшага назад и невольно потянулся к мечу. Затем улыбнулся холодной натянутой улыбкой.

— Так ты завел псов, а, Байяз? Вот за этим надо хорошо присматривать, он известен тем, что кусает руку хозяина. — Губы Кальдера скривились еще сильнее. — Я могу приструнить его для тебя, если хочешь.

Логен пожал плечами: оскорбления — удел дураков или трусов. Оба определения, возможно, подходили для Кальдера, но Логен не был ни дураком, ни трусом. Если хочешь убить, сразу приступай к делу, а не разводи болтовню. Лишние разговоры позволят противнику приготовиться, а это последнее, что тебе нужно. Логен не стал ничего говорить. Если Кальдер примет это за слабость, оно и к лучшему. Может быть, драки слишком часто находили Логена, но сам он давным-давно их не искал.

Второй сын Бетода направил свое презрение на первого из магов:

— Мой отец будет недоволен, Байяз! Моим людям пришлось ждать за воротами — значит, ты недостаточно уважаешь нас!

— Но уважения у меня действительно недостает, принц Кальдер, — сказал мудрец спокойно. — Прошу тебя, однако, не падать духом. Последнего из твоих гонцов не допустили даже за мост, так что, как видишь, мы продвигаемся вперед.

Кальдер насупился.

— Почему ты не ответил на призыв моего отца?

— Так много дел занимают мое время… — Байяз показал ему цветочный венок. — Это тоже не делается само, сам понимаешь.

Принца шутка не позабавила.

— Мой отец, — прогремел он, — Бетод, король Севера, приказывает тебе явиться к нему в Карлеон! — Кальдер прочистил горло. — Он не станет… — Кальдер закашлялся.

— Что? — переспросил Байяз. — Говори, говори, сынок!

— Он приказывает… — Принц снова закашлялся, захрипел, схватился рукой за горло.

Вокруг внезапно стало очень тихо.

— Приказывает, вот как? — Байяз сдвинул брови. — Приведи сюда великого Иувина из страны мертвых. Он может приказывать мне! Он один, и никто другой! — Он хмурился все сильнее, и Логен с трудом поборол странное желание попятиться. — Ты этого не можешь. Не может и твой отец, кем бы он себя ни мнил.

Кальдер медленно опустился на колени, его лицо исказилось, глаза наполнились слезами. Байяз внимательно оглядел его сверху донизу.

— Какое мрачное одеяние. Что, кто-нибудь умер? На-ка, возьми. — Он накинул цветочный венок на голову принца. — Добавим немного цвета, вдруг это улучшит твое настроение? Передай отцу, что он должен прийти сам. Я не трачу время на глупцов и младших сыновей. Я старомоден — предпочитаю говорить с головой лошади, а не с ее задницей. Ты понял меня, мальчик?

Кальдер медленно оседал на бок, его глаза выкатились из орбит и налились кровью. Первый из магов махнул рукой:

— Можешь идти.

Принц с хрипом глотнул воздуха, закашлялся и с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь и спотыкаясь, он подошел к своей лошади и взгромоздился в седло совсем не так прытко, как спускался с него. Уже направляясь к воротам, он метнул через плечо убийственный взгляд. Но поскольку лицо Кальдера было красным, как задница после отцовского ремня, этому взгляду не хватало должной внушительности. Логен поймал себя на том, что ухмыляется во весь рот. Давненько ему не доводилось так повеселиться.

— Как я понял, ты можешь говорить с духами.

Логен не ожидал такого поворота темы.

— А?

— Ты говоришь с духами, — повторил Байяз и покачал головой. — Это редкое умение в наши дни. Как они?

— Кто, духи?

— Да.

— Угасают.

— Скоро все заснут, да? Увы, магия утекает из мира. Таков установленный порядок вещей. Долгие годы мое знание росло, но мое могущество уменьшается.

— На Кальдера оно произвело впечатление.

— А! — отмахнулся Байяз. — Это ничто. Маленький фокус с воздухом и плотью, легче легкого. Поверь мне, магия убывает — это факт. Закон природы… Тем не менее есть множество способов разбить яйцо, не так ли, друг мой? Если одно орудие непригодно, попробуем другое.

Логен уже сомневался, понимает ли, о чем они говорят. Но он был слишком утомлен, чтобы переспрашивать.

— Да-да, конечно, — бормотал первый из магов. — Есть множество способов разбить яйцо… И к слову, ты выглядишь голодным.

Рот Логена наполнился слюной при одном упоминании о еде.

— Да, — промямлил он. — Да… Я бы съел чего-нибудь.

— Ну разумеется! — Байяз ласково похлопал его по плечу. — А потом, может быть, стоит помыться? Не то чтобы это кого-то раздражало… Но я не знаю ничего более умиротворяющего, чем горячая вода, если человек проделал долгий путь. А ты, как я подозреваю, проделал очень, очень долгий путь. Идем со мной, мастер Девятипалый. Ты здесь в безопасности.

Еда. Горячая вода. Безопасность. Логен с трудом сдерживался, чтобы не заплакать, входя вслед за стариком в библиотеку.

Добрый человек

За окнами стоял ужасно жаркий день. Солнце ярко светило сквозь частые переплеты, отбрасывая перекрещивающиеся узоры на деревянный пол комнаты для аудиенций. Послеполуденный воздух стал теплым и влажным, как суп, и душным, словно в кухне.

Фортис дан Хофф, лорд-камергер, краснолицый и потеющий в своей отороченной мехом парадной мантии, с полудня пребывал во все более и более дурном настроении. Харлену Морроу, его заместителю по аудиенциям, было еще труднее — в дополнение к жаре ему приходилось бороться еще и со своим ужасом перед Хоффом. Оба они страдали — каждый по-своему, но, по крайней мере, сидя.

Майор Вест в вышитом парадном мундире обливался ручьями пота. Он стоял неподвижно, в одном и том же положении — заложив руки за спину и стиснув зубы — уже почти два часа. Стоял и слушал, как лорд Хофф ворчит, рычит и кричит в свое удовольствие на просителей и на всех прочих, попавших в поле его зрения. Не в первый раз за этот вечер Вест страстно желал оказаться в парке — лежать под деревом с бокалом чего-нибудь покрепче. Или укрыться под каким-нибудь ледником. Где угодно, только не здесь.

Нести стражу во время этих кошмарных приемов — не самая приятная из обязанностей Веста, но могло быть и хуже. Майор думал о восьми солдатах, что стояли вдоль стен в полной амуниции. Он постоянно ждал, что вот-вот один из воинов сомлеет и с грохотом рухнет на пол, словно полный тарелок буфет, чем вызовет величайшее недовольство лорд-камергера. Но пока всем как-то удавалось держаться прямо.

— Почему в этой растреклятой комнате вечно неподходящая температура? — пожелал знать Хофф, словно жара оскорбляла его лично. — Полгода в ней слишком жарко, полгода — слишком холодно! Здесь нет воздуха, совершенно нет воздуха! Почему окна не открываются? Почему мы не можем заседать в более просторном помещении?

— Э‐э… — смущенно выдавил заместитель, сдвигая очки вверх по мокрому от пота носу. — Просьбы об аудиенциях всегда рассматривались именно здесь, милорд. — Он замялся под грозным взглядом своего начальника. — Э‐э… я думаю, такова, э‐э… традиция.

— Я и сам это знаю, болван! — рявкнул Хофф, лицо которого побагровело от жары и злости. — Разве здесь кто-нибудь спрашивал твоего дурацкого мнения?

— Да-да, то есть нет, конечно нет, — заикаясь, проговорил заместитель, — то есть я хочу сказать, вы совершенно правы, милорд…

Хофф сдвинул брови, покачал головой и обвел взглядом комнату в поисках чего-то, на что еще можно излить раздражение.

— Сколько еще нам предстоит сегодня терпеть?

— Э‐э… еще четверых, ваша милость.

— Черт побери! — прогремел камергер, ерзая в своем огромном кресле и оттягивая отороченный мехом воротник, чтобы впустить под одежду немного воздуха. — Это невыносимо!

Вест признал, что в глубине души полностью с ним согласен. Хофф схватил со стола серебряный кубок и с хлюпаньем засосал в себя огромный глоток вина. Пить он был горазд — собственно, он занимался этим целый день. Однако вино не улучшило его настроения.

— Кто следующий, болван? — вопросил он.

— Э‐э… — Морроу вгляделся сквозь очки в большой список, ведя по неровным строчкам испачканным в чернилах пальцем. — Добрый человек Хит[1], фермер из…

— Что? Фермер? Вы сказали — фермер? То есть мы должны сидеть в этой возмутительной жаре и выслушивать жалобы какого-то чертова простолюдина на то, что погода вредит его овцам?

— Видите ли, милорд, — пробормотал Морроу, — по всей видимости, э‐э, добрый человек Хит имеет, э‐э, законную жалобу на своего, э‐э, землевладельца, и…

— Да черт подери их всех! Я сыт по горло их жалобами! — Лорд-камергер глотнул еще вина. — Зовите этого дурака!

Двери открылись, и добрый человек Хит вошел в присутствие. Чтобы подчеркнуть распределение власти в комнате, стол лорд-камергера был установлен на высоком помосте, так что бедняга смотрел на него снизу вверх даже стоя. Лицо честное, но очень изможденное. Хит держал перед собой трясущимися руками помятую шляпу.

Вест неловко повел плечами, ощутив, как по спине пробежала капля пота.

— Ты добрый человек, так?

— Да, милорд, — пробормотал крестьянин с сильным простонародным выговором. — Я из…

Хофф оборвал его с отработанной грубостью:

— И ты предстал перед нами, ища аудиенции у его августейшего величества верховного короля Союза?

Хит облизнул губы. Вест подумал о том, какую дорогу проделал фермер, чтобы из него здесь делали дурака. Скорее всего, путь был очень долгим.

— Меня и мою семью согнали с земли. Землевладелец говорит, что мы не платили за аренду, но…

Лорд-камергер взмахнул рукой:

— Совершенно ясно, что это дело относится к ведению Комиссии по вопросам землевладения и сельского хозяйства. Его августейшее величество король заботится о благополучии всех своих подданных, какими бы ничтожными они ни были. — Вест чуть не вздрогнул, услышав столь пренебрежительный отзыв. — Однако нельзя ожидать, что он станет уделять личное внимание каждому пустяковому делу. Его время драгоценно, как и мое. Всего доброго.

Аудиенция закончилась. Двое солдат потянули на себя дверные створки, открывая дверь перед добрым человеком Хитом.

Лицо крестьянина смертельно побледнело, пальцы терзали поля шляпы.

— Но помилуйте, милорд, — заикаясь, проговорил он, — я уже был в Комиссии…

Хофф резко поднял голову и прервал спотыкающуюся речь фермера:

— Всего доброго, я сказал!

Плечи крестьянина опустились. Он в последний раз обвел взглядом комнату: Морроу с огромным интересом изучал что-то на дальней стене, не желая смотреть в глаза посетителю, а лорд-камергер испепелял Хита гневным взглядом, разъяренный непростительной потерей времени. Весту было очень не по себе от того, что он тоже участвует в этом. Хит повернулся и побрел прочь, понурив голову. Двери закрылись.

Хофф врезал кулаком по столу.

— Нет, вы это видели? — Он обвел потеющее собрание яростным взглядом. — Какая вопиющая наглость! Вы видели, майор Вест?

— Да, милорд камергер, я все видел, — натянуто ответил Вест. — Просто позор.

К счастью для него, Хофф не уловил истинного смысла его слов.

— Да, вы совершенно правы, майор Вест, просто позор! Почему, черт побери, смышленые молодые люди обязательно идут в армию? И кто только пускает сюда этих попрошаек, хотел бы я знать! — Он свирепо уставился на своего заместителя. Тот сглотнул и принялся перебирать документы. — Кто там следующий?

— Э‐э, — промямлил Морроу, — Костер дан Каулт, магистр гильдии торговцев шелком.

— Я знаю, кто он такой, черт побери! — гаркнул Хофф, вытирая с лица вновь выступивший пот. — Один другого стоит: если не чертов крестьянин, так чертов купец! — Обращаясь к солдатам у двери, он проревел таким громким голосом, чтобы его услышали в коридоре по ту сторону: — Давайте сюда старого мошенника!

Магистр Каулт являл собой зрелище, разительно отличающееся от предыдущего просителя: крупный, тучный человек с чертами лица настолько же мягкими, насколько жестко смотрели его глаза. Его пурпурное парадное одеяние, украшенное ярдами золотого шитья, было таким роскошным, что его постеснялся бы надеть сам император Гуркхула. Магистра сопровождали двое старших членов гильдии, наряженных ему под стать. Вест подумал: заработает ли добрый человек Хит за десять лет на такую мантию? Вряд ли; даже если бы его не согнали с земли.

— Милорд камергер, — речитативом произнес Каулт с изящным поклоном.

Хофф едва-едва обратил внимание на главу гильдии торговцев шелком: он лишь поднял одну бровь и чуть заметно скривил губы. Каулт ждал приветствия, подобающего его положению, но ничего подобного не последовало. Тогда он шумно откашлялся и проговорил:

— Я явился, чтобы просить аудиенции у его августейшего величества…

Лорд-камергер фыркнул:

— Целью этого заседания и является определить, кто достоин внимания его величества. Если бы вы не искали аудиенции, это означало бы, что вы ошиблись дверью!

Было очевидно, что беседа не увенчается успехом, как и предыдущая. В этом есть некая мерзкая справедливость, подумал Вест: с великими и малыми здесь обращаются абсолютно одинаково.

Магистр Каулт слегка сузил глаза, но продолжал:

— Достопочтенная гильдия торговцев шелком, чьим скромным представителем я являюсь…

Хофф шумно отхлебнул вина, и Каулт был вынужден на мгновение остановиться.

— Стала жертвой самого злонамеренного и вредоносного нападения…

— Будьте так добры, налейте! — взревел лорд-камергер, протягивая опустевший кубок Морроу.

Заместитель резво соскочил с кресла и схватил графин. Каулту снова пришлось стиснуть зубы и подождать, пока вино с бульканьем лилось в кубок.

— Продолжайте! — прокричал Хофф, взмахнув рукой. — Мы не можем тратить на вас целый день!

— Самого злонамеренного и скрытного нападения…

Лорд-камергер, сощурившись, взглянул вниз.

— Нападения, говорите вы? Нападения находятся в ведении городской стражи!

Магистр Каулт поморщился. Он и двое его компаньонов уже начали обливаться потом.

— Нет, я имею в виду нападение иного рода, милорд камергер: коварное и скрытное нападение, имеющее целью дискредитировать блистательную репутацию гильдии и причинить ущерб нашим деловым интересам как в свободных городах Стирии, так и внутри Союза. Нападение, спровоцированное определенными изменническими элементами внутри инквизиции его величества, и…

— Я услышал достаточно! — Лорд-камергер вскинул вверх свою массивную руку, призывая к молчанию. — Если дело касается торговли, его должна рассматривать Комиссия его величества по вопросам торговли и коммерции. — Хофф говорил медленно, тщательно выговаривая слова; так школьный учитель обращается к самому безнадежному из учеников. — Если оно касается закона, его должно рассматривать ведомство верховного судьи Маровии. Если оно касается внешних действий инквизиции, вам следует записаться на прием к архилектору Сульту. В любом случае дело едва ли требует личного внимания его августейшего величества.

Глава гильдии торговцев шелком открыл рот, но лорд-камергер не дал ему заговорить, повысив голос еще больше, чем прежде:

— Король содержит Комиссию, избирает верховного судью и назначает архилектора именно для того, чтобы не разбираться с каждой мелочью лично! Кстати, поэтому же он дарует привилегии определенным купеческим гильдиям, а вовсе не для того, чтобы набивать карманы, — его губы скривились в неприятной усмешке, — торговцев… Всего доброго!

Двери вновь распахнулись. Лицо Каулта побледнело от гнева при последнем замечании.

— Можете не сомневаться, лорд-камергер, — холодно произнес он, — мы станем искать удовлетворения в другом месте, и с величайшей настойчивостью.

Хофф очень долго не отводил от него гневного взгляда.

— Можете искать где хотите, — прорычал он, — и с той настойчивостью, с какой вам угодно. Но только не здесь! Всего… доброго!

Если бы фразой «Всего доброго!» можно было заколоть человека, глава гильдии торговцев шелком уже валялся бы мертвый на полу.

Каулт несколько раз мигнул, затем гневно повернулся и зашагал прочь с таким достоинством, какое только мог изобразить. Двое его лакеев следовали за ним по пятам, шелестя своими роскошными мантиями. Двери за ними захлопнулись.

Хофф снова ударил по столу кулаком.

— Возмутительно! — взорвался он. — Эта заносчивая свинья! Они думают, что можно попирать королевские законы, а если все оборачивается против них, искать у короля защиты?

— Э‐э… конечно нет, — промямлил Морроу. — Разумеется…

Лорд-камергер, не обращая внимания на своего заместителя, с насмешливой улыбкой повернулся к Весту.

— Сдается мне, я уже вижу стервятников, кружащих над их головами, несмотря на низкий потолок. Не правда ли, майор Вест?

— О да, милорд камергер, — пробормотал Вест.

Он чувствовал себя ужасно неуютно и желал, чтобы эта пытка поскорее закончилась и он вернулся домой к сестре. При мысли о ней сердце Веста сжалось: Арди стала еще своенравнее, чем прежде. Она умна, даже слишком умна, и ее ум может повредить ей. О, если бы она поскорее вышла замуж за честного человека и зажила счастливо! Положение самого Веста было достаточно шатким и без того, чтобы сестра устраивала здесь свои спектакли.

— Стервятники, стервятники, — бормотал Хофф себе под нос. — Отвратительные птицы, но и они иногда полезны. Кто там следующий?

Потеющий заместитель замялся, подыскивая нужные слова. Выглядел он еще более смущенным, чем прежде.

— К нам явилась группа… э‐э, дипломатов…

Лорд-камергер остановился, не донеся кубок до рта.

— Дипломатов? Откуда?

— Э‐э… От так называемого короля Севера Бетода.

Хофф разразился хохотом.

— Дипломатов? — кудахтал он, вытирая пот рукавом. — Дикарей, вы хотели сказать!

Заместитель неубедительно хихикнул:

— Да, милорд, ха-ха-ха! Дикарей, ну конечно же!

— Однако эти дикари опасны, а, Морроу? — рявкнул лорд-камергер, чье веселье внезапно испарилось. Заместитель, булькнув, оборвал смех. — Очень опасны! Нам нужно вести себя осторожно. Впустить их!

Послов оказалось четверо. Двое из них, пониже ростом, были огромными бородатыми людьми свирепого вида, сплошь в шрамах, в тяжелых помятых доспехах. Их, разумеется, разоружили перед воротами Агрионта, но от них все равно исходило ощущение опасности. Вест подумал, что бородатые воины, должно быть, сложили у входа гору своего тяжелого старого оружия. Именно такие люди собирались сейчас у границ Инглии, недалеко от дома Веста, в жадном ожидании войны.

С ними был человек постарше, тоже в помятом панцире, с длинными волосами и огромной седой бородой. Синевато-багровый шрам пересекал его лицо — прямо через глаз, слепой и белый. На губах старика, однако, сияла широкая улыбка, а его любезные манеры составляли контраст с мрачностью остальных послов, в том числе и четвертого члена делегации, шедшего позади всех.

Этому последнему пришлось пригнуться, чтобы пройти под притолокой высотой в добрых семь футов над полом. Он кутался в грубый коричневый плащ с капюшоном, так что лица его не было видно. Когда человек распрямился, комната вдруг показалась низкой и тесной. Рост посла казался устрашающим, но было и нечто другое — оно словно лилось от него тошнотворными волнами. Солдаты вдоль стен почувствовали это и беспокойно зашевелились, заместитель Хоффа занервничал и стал копаться в своих документах. Майор Вест, без сомнения, тоже ощутил влияние пришельца. Его кожа похолодела, несмотря на жару, и каждый волосок на теле поднялся дыбом под пропотевшим мундиром.

Только Хофф, казалось, ничего особенного не испытывал. Он оглядел четверых северян сверху донизу, сильно нахмурившись; судя по всему, гигант в капюшоне произвел на него не большее впечатление, чем добрый человек Хит некоторое время назад.

— Итак, вы пришли от Бетода… — Он покатал следующие слова во рту, прежде чем выплюнуть их в новоприбывших: — Короля Севера?

— Это так, — ответил улыбающийся старик, кланяясь с глубочайшим почтением. — Меня зовут Ганзул Белый Глаз.

Его голос звучал мягко и приятно, без какого-либо акцента — совсем не так, как ожидал Вест.

— И ты посол Бетода? — небрежно спросил Хофф и глотнул еще вина.

Впервые за день Вест радовался присутствию лорд-камергера. Однако когда он взглянул на человека в капюшоне, тревожное предчувствие вернулось к нему.

— О нет, — отозвался Белый Глаз. — Я не более чем переводчик. Вот посол короля Севера!

Его здоровый глаз нервно дернулся в сторону и вверх, указывая на темную фигуру в плаще, словно он и сам боялся своего спутника.

— Фенрис. — Он протянул «с» на конце имени так, что оно зашипело в воздухе. — Фенрис Ужасающий.

«Очень подходящее имя».

Майору Весту вспомнились песни, что он слышал в детстве, и рассказы о кровожадных великанах, живущих в горах на далеком Севере. В комнате воцарилось недолгое молчание.

— Хм-м, — проговорил лорд-камергер, оставшийся совершенно равнодушным. — И вы просите об аудиенции у его августейшего величества, верховного короля Союза?

— Именно так, милорд камергер, — ответил старый воин. — Наш господин Бетод чрезвычайно сожалеет о враждебности, возникшей между двумя нашими народами. Он всей душой желает наладить наилучшие отношения со своими южными соседями. Мы принесли вашему королю от нашего предложение мира, а также подарок, чтобы подтвердить нашу искренность. Ничего больше.

— Очень хорошо, — сказал Хофф, откидываясь на высокую спинку кресла с довольной улыбкой. — Вежливая просьба, вежливо переданная. Вы сможете увидеть короля завтра на открытом совете, где передадите ему ваше предложение и подарок перед лицом высочайших сановников государства.

Белый Глаз почтительно поклонился:

— Вы очень добры, милорд камергер.

Он повернулся и двинулся к двери, сопровождаемый двумя мрачными воинами. Фигура в плаще помедлила немного, затем тоже медленно развернулась и наклонилась, пролезая под притолокой. Лишь когда двери плотно закрылись, Вест смог вздохнуть свободно. Он тряхнул головой и пожал вспотевшими плечами. Вот тебе и песни о великанах! Здоровенный верзила в плаще, только и всего. Впрочем, если посмотреть, дверь-то действительно очень высокая…

— Вот! Вы видели, мастер Морроу? — Хофф был чрезвычайно доволен собой. — Едва ли их можно назвать дикарями, как вы пытались мне внушить! Я чувствую, мы скоро решим наши проблемы с Севером. Как вы считаете?

Заместитель не казался убежденным.

— Э‐э… да, милорд, разумеется.

— Вот именно! То, что городят наши пугливые горожане на Севере, — пустая болтовня, пессимистическая пораженческая чепуха. Война? Ба! — Хофф снова хлопнул ладонью по столу, так что вино выплеснулось из кубка на деревянную столешницу. — Да северяне не посмеют! Вот увидите, в следующий раз они придут к нам с петицией о вступлении в Союз! Посмотрим, прав ли я. Да, майор Вест?

— Э‐э…

— Замечательно! Превосходно! Хоть что-то сегодня получилось! Еще один проситель, и мы сможем выбраться из этой треклятой печки. Кто там остался, Морроу?

Заместитель нахмурился и сдвинул очки вверх по переносице, пытаясь справиться с непривычным именем.

— Э‐э… некто Йору Сульфур, ваша милость.

— Кто-кто?

— Или Сульфир, или Сульфор, или что-то вроде того.

— Никогда не слышал о таком, — проворчал лорд-камергер. — Что за человек? Южанин? Только, прошу, хватит с меня крестьян!

Заместитель вчитался в свои заметки и сглотнул.

— Это… посланник.

— Хорошо, но от кого?

Морроу прямо-таки съежился, будто ребенок, ожидающий шлепка.

— От Великого ордена магов! — выпалил он.

Последовало несколько мгновений изумленного молчания.

Брови Веста поползли вверх, рот открылся. Он подозревал, что точно так же изменились лица солдат у стены, скрытые от наблюдателей забралами шлемов. Он инстинктивно сморщился, предвкушая реакцию лорд-камергера, но Хофф удивил всех присутствующих, разразившись бурным хохотом.

— Превосходно! Наконец хоть какое-то развлечение! Здесь так давно не бывало магов! Впустить волшебника! Мы не должны заставлять его ждать!

Йору Сульфур несколько разочаровал их. Его простая поношенная одежда, пожалуй, выглядела едва ли лучше, чем платье фермера Хита. Его посох не имел ни золотого наконечника, ни сверкающего кристалла сверху. Его глаза не горели таинственным огнем. Совершенно обычный человек тридцати с небольшим лет. Он казался слегка усталым после долгого путешествия, но перед лицом лорд-камергера держался непринужденно.

— Добрый день всем вам, господа, — проговорил он, опираясь на посох.

Вест безуспешно пытался понять, откуда он родом. Не из Союза — его кожа была слишком смуглой; не из Гуркхула или далекого юга — для этого она была слишком светлой. Не с Севера и не из Стирии. Значит, из совсем далеких мест, но откуда? Разглядев его поближе, Вест заметил, что глаза у мага разного цвета: один голубой, другой зеленый.

— И вам тоже добрый день, сэр, — отозвался Хофф с улыбкой, на вид совершенно искренней. — Моя дверь всегда открыта для Великого ордена магов. Поведайте мне, имею ли я удовольствие беседовать с самим могущественным Байязом?

Сульфур выглядел озадаченным.

— Нет-нет, меня, наверное, неверно представили. Мое имя Йору Сульфур. Мастер Байяз лысый, — ответил он и провел рукой по своей курчавой каштановой шевелюре. — Здесь есть его статуя, снаружи, на проспекте. Но я имел честь обучаться под его руководством в течение нескольких лет. Это весьма могущественный и знающий мастер.

— Несомненно! Несомненно, он именно таков! И чем же мы можем вам служить?

Йору Сульфур откашлялся, словно собирался начать длинный рассказ.

— После смерти короля Гарода Великого Байяз, первый из магов, покинул Союз. Но он дал клятву, что когда-нибудь вернется.

— Да-да, это верно, — хохотнул Хофф. — Совершенно верно, это известно каждому школьнику.

— И он объявил, что, когда это произойдет, о его возвращении оповестит другой.

— Тоже правильно.

— Ну вот, — заключил Сульфур с широкой улыбкой, — я здесь.

Лорд-камергер взревел от хохота.

— Вы здесь! — прокричал он, колотя кулаком по столу.

Харлен Морроу тоже позволил себе слегка подхихикнуть, но немедленно замолчал, как только улыбка на лице Хоффа начала угасать.

— На протяжении того времени, что я занимаю пост лорд-камергера, у меня побывали три члена Великого ордена магов, просившие об аудиенции у короля. Двое были явными безумцами, еще один — исключительно смелым мошенником. — Он наклонился вперед, поставил локти на стол и сомкнул перед собой кончики пальцев. — Скажите мне, мастер Сульфур, магом какого рода являетесь вы?

— Ни тем ни другим.

— Понимаю. Но тогда у вас должны быть бумаги.

— Разумеется.

Сульфур вытащил из складок своей одежды маленькое письмо, запечатанное белой печатью с единственным непонятным символом, и небрежно положил его на стол перед лорд-камергером.

Хофф нахмурился. Подняв документ, он принялся вертеть его в руках. Тщательно изучил печать и, промокнув лицо рукавом, сломал ее, развернул толстую бумагу и стал читать.

Йору Сульфур не проявлял никаких признаков беспокойства. Казалось, даже жара не беспокоила его. Он расхаживал по комнате и кивал закованным в панцири солдатам, не смущаясь тем, что они не отвечали. Внезапно он повернулся к Весту:

— Ужасно жарко здесь, не правда ли? Удивительно, что никто из этих бедняг до сих пор не сомлел и не рухнул с грохотом на пол, словно полный тарелок буфет.

Вест моргнул. Именно об этом он не так давно подумал.

Лорд-камергер осторожно положил письмо на стол. Теперь он уже не веселился.

— Мне представляется, что открытый совет — не совсем то место, где можно обсудить это дело.

— Совершенно с вами согласен. Я надеялся на частную аудиенцию у лорд-канцлера Феекта.

— Боюсь, это невозможно. — Хофф облизнул губы. — Лорд Феект мертв.

Сульфур нахмурился.

— Это весьма прискорбно.

— Да, именно так. Мы все тяжело переживаем эту утрату. Возможно, я и еще несколько членов закрытого совета сумеем вам помочь.

Сульфур наклонил голову.

— Вверяю себя вашему руководству, милорд камергер.

— Я постараюсь устроить что-нибудь сегодня же вечером, попозже. А тем временем мы найдем вам жилье в пределах Агрионта… соответствующее вашему положению.

Он сделал знак страже, и двери отворились.

— Премного вам благодарен, лорд Хофф. Мастер Морроу… Майор Вест… — Сульфур одарил каждого из них по очереди любезным кивком, повернулся и вышел.

Двери снова закрылись, а Весту оставалось лишь гадать, откуда этому человеку известно его имя.

Хофф повернулся к своему заместителю:

— Немедленно идите к архилектору Сульту и передайте ему, что мы должны срочно встретиться. Затем пригласите верховного судью Маровию и лорд-маршала Варуза. Скажите, что нас ждет дело чрезвычайной важности. Ни слова никому, кроме этих троих. — Он потряс пальцем перед потным лицом Морроу. — Ни единого слова!

Заместитель потрясенно смотрел на него сквозь перекосившиеся очки.

— Живо! — рявкнул Хофф.

Морроу вскочил на ноги, споткнулся, наступив на подол своей мантии, и поспешил к боковой двери. Вест сглотнул, во рту у него пересохло.

Хофф обвел долгим суровым взглядом всех присутствующих в комнате.

— Никому ни слова о том, что здесь произошло, иначе последствия будут самыми серьезными для каждого из вас! А теперь прочь! Все прочь!

Солдаты, бряцая доспехами, немедленно устремились к выходу. Весту не требовалось дополнительного приглашения. Он поспешил за стражниками, оставив погрузившегося в раздумья лорд-камергера в одиночестве.

Майор затворил за собой дверь. Его мысли были мрачными и путаными: обрывки старых историй о магах, страхи по поводу войны на Севере, образ великана в капюшоне, возвышающегося под потолком… Какие странные, зловещие посетители приходили сегодня в Агрионт. Веста это тревожило. Он пытался отвлечься от забот и сказать себе, что все это глупости, но через несколько мгновений принялся думать о сестре, развлекавшейся где-то неподалеку.

Наверняка она сейчас вместе с Луфаром. Майор проклинал себя: за каким чертом он их познакомил? Ожидая приезда Арди, он ожидал встретить неловкую, болезненную, острую на язык девчонку, какую видел много лет назад. Когда же в его квартире объявилась эта женщина, он едва узнал ее. Именно женщина, а не девчонка, к тому же красивая. А Луфар самонадеян, богат, смазлив и имеет не больше самообладания, чем шестилетний ребенок. Вест знал, что сестра и Джезаль встречались уже не один раз. По-дружески, разумеется. У Арди здесь больше не было знакомых. Они просто друзья.

— Проклятье! — ругнулся Вест.

Это как поставить кошку перед миской со сливками и надеяться, что она не сунет туда язык! Почему, ну почему, черт побери, он не обдумал все хорошенько? Надо же своими руками устроить себе такую проблему! Но что он мог теперь поделать? Он горестно уставился на коридор перед собой.

Ничто так не помогает забыть собственное горе, как картина горя чужого, а добрый человек Хит являл собой воистину плачевное зрелище. Он в одиночестве сидел на длинной скамье, глядя в пространство, и лицо его было мертвенно-бледным. Должно быть, он сидел здесь все время, а мимо него проходили и торговцы шелком, и северяне, и посол от магов. Он ничего не ждал — просто ему было некуда больше идти. Вест взглянул в оба конца коридора: никого. Хит его не замечал; рот фермера был открыт, глаза остекленели, мятая шляпа лежала на коленях.

Вест никак не мог пройти мимо и оставить его в таком состоянии.

— Добрый человек Хит, — позвал он, приближаясь.

Крестьянин удивленно поднял голову, схватился за шляпу, порываясь встать, и забормотал какие-то извинения.

— Нет-нет, прошу вас, не вставайте. — Вест присел на скамью возле Хита. Майор опустил взгляд, не в силах посмотреть этому человеку в глаза. Повисла неловкая пауза. — У меня есть друг в Комиссии по вопросам землевладения и сельского хозяйства. Может быть, он сумеет что-то сделать для вас… — Он смущенно умолк, глядя вдоль коридора прищуренными глазами.

Фермер печально улыбнулся:

— Я буду очень вам благодарен за любую помощь.

— Да-да, разумеется, я сделаю все, что смогу.

Все равно ничего не выйдет, и они оба знали это. Вест скривился и закусил губу.

— А лучше возьмите вот это. — И он вложил свой кошелек в вялые, загрубелые пальцы крестьянина.

Хит посмотрел на него, полуоткрыв рот. Вест улыбнулся ему быстрой неловкой улыбкой и поднялся на ноги. Ему очень хотелось поскорее уйти.

— Сэр! — окликнул его добрый человек Хит, но Вест уже торопливо, не оборачиваясь, шел прочь по коридору.

Следующий в списке

«Зачем я делаю это?»

Очертания городского дома Виллема дан Робба на фоне ясного ночного неба казались вырезанными из черной бумаги. Это ничем не примечательное двухэтажное строение, обнесенное низкой стеной с воротами посередине, в точности такое же, как сотни других на этой улице.

«А наш старый друг Реус жил в большом роскошном особняке возле рынка. Роббу, пожалуй, стоило брать с него более крупные взятки. Еще более крупные. К счастью для нас, он этого не делал».

В других местах города проспекты были ярко освещены и полны пьяных гуляк вплоть до самого рассвета. Но эта уединенная боковая улочка располагалась далеко от ярких огней и пытливых глаз.

«Мы сможем работать без помех».

За углом здания, на верхнем этаже, в узком окне горела лампа.

«Хорошо. Наш друг дома. Но он еще не спит — нужно двигаться тихо».

Глокта повернулся к практику Инею и указал на торец дома. Альбинос кивнул и молчаливо скользнул через улицу.

Глокта подождал, пока тот доберется до стены и скроется в тени возле здания, затем повернулся к Секутору и показал на переднюю дверь. Глаза худощавого практика мгновение улыбались ему, потом Секутор шмыгнул прочь, пригибаясь к земле, перемахнул через низкую ограду и без единого звука приземлился на противоположной стороне.

«Пока что все отлично, но теперь моя очередь двигаться».

Глокта не знал, зачем он пошел. Иней с Секутором легко справились бы с Роббом сами, присутствие инквизитора лишь замедляло их действия.

«Я ведь, не ровен час, оступлюсь и плюхнусь на задницу, и этот идиот узнает о нашем присутствии. Так зачем же я пошел?»

Но Глокта знал зачем. В его груди уже вздымалось возбуждение. Это почти похоже на то, как быть живым.

Он приглушил стук своей трости, намотав на нее тряпку, чтобы иметь возможность дохромать до стены как можно осторожнее, не производя слишком много шума. К этому времени Секутор уже распахнул ворота, придерживая петлю рукой в перчатке, чтобы она не заскрипела.

«Тихо и аккуратно. Будь эта стена высотой в сотню футов, шансов перебраться через нее у меня оставалось бы ровно столько же, сколько сейчас».

Секутор стоял на коленях перед входной дверью, ковыряясь в замке. Он прижал ухо к деревянной панели, скосив глаза от напряжения, его руки в перчатках двигались ловко и проворно. Сердце Глокты часто колотилось, кожу покалывало от напряжения.

«Ах, этот азарт охоты!»

Раздался тихий щелчок, затем второй. Секутор опустил свои поблескивающие отмычки в карман, протянул руку и медленно, осторожно повернул дверную ручку. Дверь беззвучно распахнулась.

«Какой он все-таки умелый парень! Без него и Инея я был бы обычным калекой. Они — мои руки, мои пальцы, мои ноги. Но я — их мозг».

Секутор проскользнул внутрь, и Глокта последовал за ним, морщась от боли всякий раз, когда переносил тяжесть на левую ногу.

В коридоре было темно, но сверху на лестницу падал столб света и перила отбрасывали на деревянный пол странные, искаженные тени. Глокта показал наверх, на лестницу, Секутор кивнул и на цыпочках стал подкрадываться к ней, стараясь ступать рядом со стеной. Казалось, целая вечность ушла у него на то, чтобы добраться туда.

Ступенька тихо скрипнула, когда он ступил на нее своим весом. Глокта вздрогнул. Секутор замер на месте. Они ждали неподвижно, словно статуи. Сверху не доносилось ни звука. Глокта снова задышал. Секутор продолжил движение, медленно-медленно, мягко-мягко, шаг за шагом. Добравшись до верхней площадки, он прижался спиной к стене и осторожно заглянул за угол, затем сделал последний шаг и беззвучно исчез из виду.

Практик Иней возник из тени в дальнем конце коридора. Глокта взглянул на него, приподняв бровь; тот покачал головой.

«Внизу никого нет».

Глокта повернулся к входной двери и начал очень осторожно закрывать ее. Лишь когда она была плотно притворена, он потихоньку отпустил дверную ручку, позволив язычку замка тихо скользнуть в паз.

— Вам стоит посмотреть на это.

Глокта вздрогнул от неожиданно громкого звука, резко двинулся и ощутил, как спину прострелил разряд боли. Секутор стоял на лестнице, положив руки на бедра. Он повернулся и снова исчез в направлении источника света. Иней загрохотал по ступеням следом за ним, больше не скрываясь.

«Почему никогда нельзя остаться на нижнем этаже? Всегда приходится подниматься!»

По крайней мере, больше не нужно ступать тихо, карабкаясь вверх — правая нога поскрипывает, левая скребет по доскам. Коридор на верхнем этаже заливал яркий свет лампы из открытой двери в дальнем конце, и Глокта похромал туда. Переступив через порог, он остановился, переводя дыхание после подъема.

«Ох, боже мой, что за бардак!»

Большой книжный шкаф был выворочен из стены, и книги, раскрытые и закрытые, валялись по всему полу. На столе — опрокинутый стакан и пролитое вино, превратившее скомканные бумаги в мокрые красные тряпки. Кровать в совершенном беспорядке: покрывало наполовину содрано, подушки и матрас искромсаны, перья сыплются на пол. Платяной шкаф распахнут, одна дверца наполовину оторвана. Внутри висело несколько изодранных предметов одежды, но большая часть лежала кучей на полу перед ним.

Миловидный молодой человек с бледным лицом лежал на спине под окном, раскрыв рот и глядя в потолок. Его горло было не просто перерезано — рану нанесли так глубоко, что голова едва держалась на шее. Кровь забрызгала все кругом — порванную одежду, изрезанный матрас, само тело. На стене виднелась пара расплывчатых кровавых отпечатков ладони, на полу — огромная лужа крови.

«Он убит этой ночью. Может быть, несколько часов назад. Может быть, всего лишь несколько минут назад».

— Мне кажется, он не сможет ответить на наши вопросы, — сказал Секутор.

— Да уж. — Глокта обвел глазами разгромленную комнату. — Он, скорее всего, уже мертв. Но как это случилось?

Иней остановил на нем взгляд розовых глаз, приподнял белесую бровь и произнес:

— Яф?

Секутор взорвался пронзительным хохотом из-под своей маски. Даже Глокта позволил себе хихикнуть.

— Очевидно. Но как наш яд проник внутрь?

— Офкрыфое окно, — пробурчал Иней, показывая на пол.

Глокта проковылял в комнату, старательно обходя липкую мешанину крови и перьев.

— Итак, наш яд увидел, что горит лампа, как увидели и мы. Он влез в окно на нижнем этаже. Затем тихо поднялся по лестнице.

Глокта перевернул концом трости руки трупа.

«Несколько капель крови из шеи, но никаких повреждений на костяшках или кончиках пальцев. Он не сопротивлялся. Его застали врасплох».

Вытянув голову, Глокта наклонился вперед и всмотрелся в зияющую рану.

— Один мощный удар. Скорее всего, ножом…

— И Виллем дан Робб получил пробоину и дал течь, — подхватил Секутор.

— А у нас стало одним информатором меньше, — задумчиво продолжил Глокта.

В коридоре крови не было.

«Наш убийца постарался не промочить ноги, он весьма аккуратно обыскивал комнату, какой бы разгромленной она ни казалась. Он не был разгневан или испуган. Он просто работал».

— Работал профессионал, — пробормотал Глокта. — Он пришел сюда, чтобы убить. Покончив с делом, попытался инсценировать кражу со взломом. Не так ли? Но труп вряд ли удовлетворит архилектора. — Он взглянул на практиков. — Кто у нас следующий в списке?

На этот раз без сопротивления явно не обошлось.

«По крайней мере, с одной стороны».

Солимо Сканди лежал на боку лицом к стене, словно стыдился своей изрезанной и разодранной ночной рубашки. Его предплечья были покрыты глубокими порезами.

«Он безуспешно пытался защититься от клинка».

Он прополз через всю комнату, оставляя кровавый след на глянцевом отполированном деревянном полу.

«И безуспешно пытался выбраться отсюда».

Не удалось ни то ни другое. Четыре зияющие ножевые раны в спине остановили Сканди.

Глядя на окровавленное тело, Глокта почувствовал, как у него подергивается щека.

«Один труп мог быть совпадением. Два трупа — это уже заговор».

Его веки задрожали.

«Тот, кто это сделал, знал, что мы придем. Он знал, когда мы придем и за кем. Он на шаг опережает нас. Вполне вероятно, что наш список сообщников к этому времени превратился в список трупов».

Сзади что-то скрипнуло, и голова Глокты дернулась в ту сторону, вызвав резкую боль в онемевшей шее. Никого нет, просто открытая оконная рама колышется на сквозняке.

«Ну-ну, успокойся. Успокойся и подумай как следует».

— Похоже, что высокочтимая гильдия торговцев шелком решила сделать у себя небольшую уборку.

— Но как они могли узнать? — пробормотал Секутор.

«Действительно, как?»

— Видимо, они видели список Реуса или им рассказали, кто именно в нем упомянут. — Глокта облизнул беззубые десны. «А это означает…» — Внутри инквизиции кто-то стал слишком разговорчивым.

В кои-то веки глаза Секутора больше не улыбались.

— Если они знают, кто в списке, то они знают и тех, кто его написал. Они знают, кто мы такие!

«Еще три имени в списке, быть может? Где-нибудь в самом конце? — усмехнулся Глокта. — Как волнующе!»

— Ты боишься? — спросил он.

— Я не в восторге, могу вам сказать. — Практик кивнул на тело: — Нож в спину не входит в мои планы на ближайшее будущее.

— И в мои тоже, Секутор, поверь.

«Если я умру, то никогда не узнаю, кто нас предал. А я хочу узнать».

В этот ясный, безоблачный весенний день парк заполнили хлыщи и бездельники. Глокта неподвижно сидел на своей скамье в милосердной тени раскидистого дерева, разглядывая блестящую зелень, искристую воду, счастливых, пьяных, пестро одетых гуляк. Люди теснились на скамьях, расставленных вокруг озера, парочками и группами сидели на траве — пили, болтали, нежились на солнце. Казалось, все места вокруг были заняты.

Но никто не подходил и не садился рядом с Глоктой. Время от времени кто-нибудь спешил к его скамье, едва осмеливаясь поверить, что повезло найти свободное место; а потом они видели его. Их лица гасли, они поворачивали назад или проходили мимо, словно бы и не собирались садиться.

«Я отпугиваю людей, как чума. Возможно, это к лучшему. Мне ни к чему их общество».

Глокта наблюдал за группой молодых солдат в лодке посреди озера. Один из них встал, пошатываясь, и стал разглагольствовать о чем-то с бутылкой в руке. Лодка угрожающе закачалась, и товарищи закричали ему, чтобы он сел. Порывы их добродушного смеха, несколько задержанные расстоянием, доносил до Глокты ветерок.

«Дети, да и только. Как они молоды, как невинны. Таким же был и я, и не очень давно. Впрочем, кажется, что это было тысячу лет назад. Даже больше. Кажется, что это было в другом мире».

— Глокта!

Он поднял голову, прикрыв глаза ладонью. Это архилектор, он наконец пришел — высокая черная фигура на фоне синего неба. Глокта подумал, что Сульт выглядит более усталым, более морщинистым и осунувшимся, чем обычно. Архилектор холодно взирал на него сверху вниз.

— Надеюсь, что у вас что-то действительно интересное, — проговорил Сульт. Он отбросил полы своего длинного белого камзола и изящно опустился на скамью. — Простолюдины опять взялись за оружие, на этот раз под Колоном. Какому-то идиоту-землевладельцу вздумалось повесить парочку крестьян, и вот теперь нам приходится разбираться с ними! Разве это так сложно — управиться с клочком унавоженной земли и несколькими фермерами? Никто не заставляет тебя любить крестьян, но это не значит, что их надо вешать! — Его рот вытянулся в прямую жесткую линию. Архилектор сердито глядел на лужайку перед собой. — Надеюсь, у вас для меня что-то действительно интересное, черт подери!

«Что ж, постараюсь не разочаровать тебя».

— Виллем дан Робб мертв.

Словно для того, чтобы подчеркнуть слова инквизитора, пьяный солдат поскользнулся, перевалился через борт лодки и плюхнулся в воду. Через миг долетел захлебывающийся смех его товарищей. Глокта договорил:

— Он убит.

— Хм. Такое бывает. Возьмите следующего в списке. — Нахмурившись, Сульт поднялся на ноги. — Не думал, что вам потребуется мое одобрение на каждую мелочь. Именно поэтому я и выбрал вас для этой работы. Вы ведь знаете, что надо делать, так действуйте!

Сульт повернулся, собираясь уходить.

«Не надо спешить, архилектор. Вот чем опасны здоровые ноги: с ними начинаешь суетиться. Если же они тебя едва держат, ты не сойдешь с места до тех пор, пока не будешь абсолютно уверен, что пора идти».

— Со следующим в списке тоже случилось несчастье.

Сульт повернулся к нему, слегка приподняв бровь:

— Вот как?

— Это случилось со всеми, кто у нас записан.

Архилектор поджал губы и снова сел на скамью.

— Со всеми?

— Со всеми.

— Хм-м. Это интересно, — задумчиво произнес Сульт. — Торговцы шелком устроили чистку, вот как? Не ожидал, что они настолько безжалостны. Да, времена меняются, времена… — Он не закончил. Его брови медленно сошлись к переносице. — Вы думаете, кто-то выдал им список Реуса? И по-вашему, это сделал кто-то из наших. Вот почему вы попросили меня прийти сюда, верно?

«А ты думал, я просто не хочу карабкаться по лестницам?»

— Все они убиты, — проговорил Глокта. — Все до одного, кто был в нашем списке. В ту самую ночь, когда мы пришли за ними. Я не слишком верю в подобные совпадения.

«Архилектор ты или нет, в конце концов?»

Лицо Сульта сделалось очень мрачным.

— Кто видел признание Реуса? — спросил он.

— Я. Ну и двое моих практиков, разумеется.

— Вы им полностью доверяете?

— Полностью.

Повисла пауза. Лодка дрейфовала посреди озера, солдаты бросили весла и наперебой галдели, упавший в воду плескался и хохотал, поливая приятелей водой.

— Признание какое-то время лежало у меня в кабинете, — задумчиво сказал архилектор. — Кто-нибудь из моих людей мог увидеть его. Возможно.

— Вы им полностью доверяете, ваше преосвященство?

Повисла долгая ледяная пауза, в течение которой Сульт рассматривал Глокту.

— Они бы не осмелились. Они слишком хорошо меня знают, чтобы так рисковать, — сказал он наконец.

— Остается только наставник Калин, — спокойно произнес Глокта.

Губы архилектора едва двигались, когда он ответил:

— Вы должны быть осторожны, инквизитор, очень осторожны. Почва, на которую вы ступили, весьма зыбкая. Глупец не может стать наставником инквизиции, как бы ни казалось человеку извне. У Калина много друзей и в самом Допросном доме, и вне его. Могущественных друзей. Чтобы обвинить его, нужны самые убедительные доказательства. — Сульт внезапно замолчал, пережидая, пока небольшая компания дам пройдет мимо их скамьи. — Самые убедительные доказательства, — повторил он, когда дамы отошли за пределы слышимости. — Вы должны найти этого убийцу.

«Легче сказать, чем сделать».

— Разумеется, ваше преосвященство, но тем временем мое расследование оказалось в тупике.

— Не совсем. У нас по-прежнему есть карта, которую можно разыграть: сам Реус.

«Реус?»

— Но, архилектор, в настоящий момент он, должно быть, уже в Инглии! — воскликнул Глокта и подумал: «Потеет в каком-нибудь руднике. Если он вообще продержался до этого времени».

— О нет. Он здесь, в Агрионте, сидит под замком. Мне подумалось, что лучше немного попридержать его.

Глокта приложил все усилия, чтобы не выказать удивления.

«Умно. Очень умно. Архилектором, очевидно, тоже не может стать глупец».

— Реус станет вашей наживкой, — продолжал Сульт. — Я пошлю к Калину своего секретаря с посланием. Я напишу, что уступаю. Что я готов позволить торговцам шелком продолжать свою деятельность, но под более жестким контролем. Что в качестве жеста доброй воли я отпускаю Реуса на свободу. Если утечка информации действительно идет от Калина, то он сообщит гильдии об освобождении Реуса. Осмелюсь предположить, что они пошлют своего убийцу, дабы наказать Реуса за длинный язык. Осмелюсь также предположить, что вы сможете взять его при попытке это сделать. Если же убийца не появится — что ж, будем искать предателя в другом месте и при этом ничего не потеряем.

— Превосходный план, ваше преосвященство.

Сульт пронзил его холодным взглядом:

— Разумеется. Вам понадобится место, где вы сможете работать. Подальше от Допросного дома. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили необходимые средства и передали Реуса вашим практикам, а также дам знать, когда Калин получит информацию. Найдите убийцу, Глокта, и выжмите из него все. Жмите, пока из него не вылезут потроха!

Солдаты в бешено раскачивающейся лодке попытались втащить своего мокрого друга на борт; лодка опасно накренилась и вдруг перевернулась кверху килем, вывалив пассажиров в воду.

— Мне нужны имена, — шипел Сульт, сверля взглядом плещущихся солдат. — Имена, доказательства, документы и люди, которые смогут предстать перед открытым советом и назвать виновных.

Резким движением Сульт поднялся со скамьи.

— Держите меня в курсе, — закончил он.

Архилектор зашагал в сторону Допросного дома, хрустя гравием дорожки, и Глокта проводил его взглядом.

«Превосходный план. Я рад, что вы на моей стороне, архилектор. Вы ведь на моей стороне, не так ли?»

Солдатам удалось вытащить опрокинутую лодку на берег. Теперь они стояли рядом с ней, насквозь мокрые, и кричали друг на друга уже без прежнего добродушия. Одно позабытое весло по-прежнему плавало в воде; его понемногу сносило к тому месту, где из озера вытекал ручеек. Вскоре оно окажется под мостом, потом под мощными стенами Агрионта, а потом его вынесет наружу, в ров. Глокта наблюдал, как весло описывает в воде неспешные круги.

«Большая ошибка. Кто-то должен следить за мелочами. Их легко упустить из виду, но без весла лодка бесполезна».

Его взгляд стал блуждать по лицам гуляющих людей и набрел на миловидную парочку, сидевшую на скамье возле озера. Юноша что-то тихо говорил девушке, лицо его было печальным и искренним. Она быстро встала и пошла прочь, закрыв лицо руками.

«Ах, эти страдания покинутых любовников! Это чувство потери, этот гнев, этот стыд! Кажется, ты никогда не оправишься от удара. Какой поэт написал, что нет боли мучительнее, чем боль разбитого сердца? Сентиментальная чушь. Ему стоило бы побывать в императорских тюрьмах».

Глокта улыбнулся, открыв рот и облизнув пустые десны на месте недостающих передних зубов.

«Разбитое сердце со временем излечится, а выбитые зубы — никогда».

Глокта посмотрел на молодого человека: тот наблюдал за удалявшейся девушкой, и на его лице играла легкая улыбка.

«Вот ведь мерзавец! Интересно, разбил ли он столько же сердец, сколько я в дни моей молодости? Сейчас это кажется невозможным. У меня уходит целых полчаса на то, чтобы собраться с духом и встать с постели. В последнее время женщины плачут из-за меня, только когда я высылаю их мужей в Инглию…»

— Занд! — раздался голос.

Глокта повернул голову на призыв:

— Лорд-маршал Варуз, какая честь!

— О нет, бросьте, бросьте, — проговорил старый солдат, усаживаясь на скамью. Все его движения были быстрыми и отточенными, как у искусного фехтовальщика. — Вы хорошо выглядите, — сказал он, однако глядел при этом в сторону.

«Я выгляжу калекой, ты это хотел сказать?»

— Как поживаете, старый друг? — продолжал Варуз.

«Я калека, слышишь, ты, старый надутый осел! Друг, вот как? Столько лет прошло с тех пор, как я вернулся, и ты ни разу не разыскал меня, ни разу не справился обо мне. Это ты называешь дружбой?»

— Неплохо, благодарю вас, лорд-маршал.

Варуз беспокойно поерзал на скамье.

— Мой теперешний ученик, капитан Луфар… Вы, может быть, знаете его?

— Да, мы представлены.

— Вам стоило бы посмотреть на его упражнения! — Варуз печально покачал головой. — У него есть талант, без сомнения — хотя он никогда не сможет сравниться с вами, Занд…

«Ну, это как сказать. Надеюсь, настанет день, когда он станет таким же калекой, как и я».

— Но у него большой талант, вполне достаточный, чтобы победить. Вот только тратит он его не на дело. Очень разбрасывается.

«Какая трагедия! Я так расстроен, что меня сейчас стошнит. Стошнило бы, если бы я съел хоть что-нибудь сегодня утром».

— Он ленив, Занд, ленив и упрям. Ему не хватает отваги. Ему не хватает целеустремленности. Он не выкладывается так, как следовало бы, а время поджимает. Так вот, я подумал… если бы у вас нашлось время, разумеется… — Варуз на мгновение поймал взгляд Глокты. — Не могли бы вы поговорить с ним вместо меня?

«Я сгораю от нетерпения! Читать лекции твоему жалкому болвану — да это моя заветная мечта! Ах ты, самодовольный старый осел, да как ты смеешь? Ты заработал себе репутацию на моих успехах, а потом, когда мне потребовалась твоя поддержка, порвал со мной все отношения. Теперь же ты явился ко мне просить помощи и называешь меня другом?»

— Разумеется, маршал Варуз, я с радостью поговорю с ним. Для старого друга я готов на все.

— Замечательно, просто замечательно! Уверен, вы справитесь с этим лучше, чем я! Я занимаюсь с Луфаром каждое утро во дворе возле Дома Делателя. На том самом месте, где когда-то обучал вас… — Старый маршал запнулся и умолк.

— Я приду сразу же, как только позволят мои обязанности, — заверил Глокта.

— О да, разумеется, ваши обязанности…

Варуз уже поднимался со скамьи — ему явно не терпелось уйти. Глокта протянул ему руку, заставив старого солдата задержаться на мгновение.

«Не надо бояться, лорд-маршал, я не заразный».

Варуз осторожно тряхнул его руку, словно боялся оторвать ее, пробормотал какие-то извинения и зашагал прочь, высоко подняв голову. Вымокшие солдаты, весьма смущенные, поклонились и отдали честь, когда он проходил мимо.

Глокта вытянул ногу, раздумывая, стоит ему вставать или нет.

«И куда я пойду? Мир не рухнет, если я посижу здесь еще минутку. Спешить ни к чему. Ни к чему».

Предложение и дар

— И‐и… вперед! — проревел маршал Варуз.

Джезаль ринулся на него, отчаянно пытаясь как-то затормозить на краю бревна и не слететь на пол. Сделал пару неуклюжих выпадов, чтобы изобразить старание. Четыре часа тренировок уже измотали его, и он ощущал гораздо большую усталость, чем обычно.

Варуз нахмурился и отбил затупленный клинок Джезаля, двигаясь вдоль бревна без усилий, словно по дорожке в парке.

— И… назад!

Джезаль неловко попятился и нелепо замахал левой рукой, чтобы удержать равновесие. Его ноги выше коленей жутко болели от прикладываемых усилий. Ниже коленей все обстояло гораздо, гораздо хуже. Варузу было за шестьдесят, однако он не выказывал никаких признаков утомления — даже не вспотел, продвигаясь танцующим шагом вперед по бревну и рассекая воздух клинками. Сам же Джезаль хватал ртом воздух и отчаянно защищался левой рукой. Он почти потерял равновесие и шарил в воздухе правой ногой в поисках надежной поверхности бревна.

— И… вперед!

Чувствуя, как икры сводит мучительной судорогой, Джезаль с грехом пополам сменил направление и направил удар в сторону этого невыносимого старика, но Варуз не отступил. Он нырнул под безнадежный удар капитана и тыльной стороной руки сбил его ноги с бревна.

Джезаль испустил яростный вой; пространство двора вокруг него закачалось. Он больно ударился ногой о край бревна и растянулся на траве лицом вниз, врезавшись подбородком в землю так, что клацнули зубы. Джезаль перекатился на спину и остался лежать, задыхаясь, словно внезапно выдернутая из воды рыба. Ушибленная нога болезненно пульсировала. Значит, утром появится еще один безобразный синяк.

— Кошмар, Джезаль, просто кошмар! — вскричал старый солдат, ловко спрыгивая на траву. — Вы шатаетесь на бревне, словно это цирковой канат!

Джезаль, ругаясь, перевернулся и стал неловко подниматься на ноги.

— Это ровный и твердый дуб, достаточно широкий, чтобы на нем заблудиться! — Лорд-маршал проиллюстрировал свои слова, хлестнув по бревну своим коротким клинком так, что полетели щепки.

— Вы же сказали «вперед», — простонал Джезаль.

Варуз резко поднял брови.

— Неужели вы всерьез думаете, капитан Луфар, что Бремер дан Горст снабжает противников достоверной информацией о своих намерениях?

«Бремер дан Горст постарается победить меня, старый мешок с дерьмом! А ты вроде бы должен помогать мне победить его!» — подумал Джезаль.

Но он понимал, что лучше не говорить таких вещей, поэтому лишь тупо покачал головой.

— Нет! Нет, разумеется, он не делает этого! Напротив, он прилагает все усилия, чтобы обмануть и сбить с толку своих противников, как и должны поступать все великие фехтовальщики! — разглагольствовал лорд-маршал.

Он расхаживал взад-вперед перед капитаном, тряся головой. Джезаль снова подумал о том, не бросить ли все это. Ему до смерти надоело каждый вечер падать в кровать без сил в то самое время, когда полагалось бы только начинать веселую пирушку; надоело каждое утро вставать, превозмогая боль от ушибов, и отправляться на бесконечные четырехчасовые тренировки — пробежка, бревно, брус, позиции. Ему надоело хлопаться на задницу в поединках с майором Вестом. А больше всего ему надоело то, что им без конца помыкал этот старый болван.

— Жалкое зрелище, капитан, просто жалкое. Мне даже кажется, вы стали работать еще хуже, чем прежде…

Джезаль никогда не выиграет турнир. Никто этого не ждал, и меньше всех — он сам. Так почему бы не бросить безнадежную затею и не вернуться к картам и ночным попойкам? Ведь ничего другого он от жизни и не хотел. Но что выделит его из тысячи таких же благородных младших сыновей? Джезаль давно решил, что должен добиться чего-то особенного — стать лорд-маршалом, а затем лорд-камергером, человеком влиятельным и значительным. Он будет сидеть в большом кресле в закрытом совете и принимать важнейшие решения. Он представлял себе, как все ему прислуживают, улыбаются, ловят каждое его слово, а когда он проходит мимо, шепчут: «Вот идет лорд Луфар!» Сможет ли он жить счастливо, если навеки останется всего лишь более богатой, более умной, более красивой версией лейтенанта Бринта? О нет, об этом даже думать нельзя.

— Нам еще предстоит очень многое сделать, а времени недостаточно. Во всяком случае, если вы не измените отношение к тренировкам, — отчитывал его Варуз. — В спарринге вы выглядите жалко, ваша выдержка оставляет желать лучшего, а что касается устойчивости, об этом лучше вообще не говорить…

Что о нем подумают, если сейчас он откажется? Что сделает отец? Что скажут братья? Как насчет других офицеров? Его сочтут трусом. Кроме того, есть Арди Вест. Последние несколько дней мысли Джезаля были заняты ею. Будет ли она наклоняться к нему так же близко, если он бросит фехтовать? Будет ли разговаривать с ним тем же мягким голосом? Не перестанет ли смеяться его шуткам? Будет ли по-прежнему смотреть на него снизу вверх своими большими темными глазами? Джезаль почти чувствовал ее дыхание на своем лице…

— Ты слушаешь меня, парень? — прогремел Варуз. Его дыхание на своем лице Джезаль ощутил в полной мере, и вдобавок еще брызги слюны.

— Да, сэр! В спарринге выгляжу жалко, выдержка оставляет желать лучшего. — Джезаль нервно сглотнул. — Об устойчивости лучше не говорить.

— Именно! Я начинаю подозревать, что вам это все не очень-то нужно. Хотя в такое трудно поверить после тех хлопот, которые вы мне доставили. — Он свирепо глянул Джезалю в глаза. — А вы как считаете, майор?

Ответа не последовало. Вест откинулся в кресле, сложив руки на груди, и угрюмо уставился в пространство перед собой.

— Майор Вест! — гаркнул лорд-маршал.

Тот резко поднял голову, словно только сейчас обнаружил их присутствие:

— Простите, сэр, я немного задумался.

— Я заметил. — Варуз цокнул языком. — Похоже, сегодня утром никто не может сосредоточиться!

Джезаль почувствовал огромное облегчение, когда старик хотя бы ненадолго перенес свое раздражение на другого. Но радость продлилась недолго.

— Очень хорошо, — резко проговорил маршал. — Вы сами напросились. С завтрашнего дня будем начинать тренировки с плавания во рву. Проплыть пару миль — этого, полагаю, хватит.

Джезаль плотно стиснул зубы, чтобы не завопить.

— Холодная вода — великолепное средство для обострения чувств. Пожалуй, нам надо вставать пораньше, когда ваш ум наиболее восприимчив. Значит, перенесем начало на пять утра. И подумайте о том, капитан Луфар, ради чего вы здесь: ради победы на турнире или ради удовольствия от моего общества.

С этими словами маршал повернулся на каблуках и зашагал прочь.

Джезаль подождал, пока Варуз удалится, прежде чем дать волю чувствам. Едва убедившись, что старик его не услышит, он в ярости швырнул свои клинки в стену.

— Проклятье! — заорал он под грохот падающих на землю шпаг. — Дерьмо!

Он поискал глазами, что можно безболезненно пнуть, нацелился на стойку бревна, но не рассчитал силу удара и с трудом подавил желание ухватиться за ушибленную ногу и запрыгать на второй, как последний идиот.

— Дерьмо, дерьмо! — бушевал он.

К разочарованию Джезаля, Вест никак не ответил на его ярость. Майор встал, нахмурился и устремился следом за маршалом Варузом.

— Куда вы? — спросил капитан.

— Подальше отсюда, — бросил Вест через плечо. — Я увидел достаточно.

— Что это значит, черт побери?

Вест остановился, обернулся и взглянул на него:

— Вы удивитесь, но в мире есть более серьезные проблемы, чем эта.

Джезаль открыл рот, замер и только глядел, как майор уходит прочь.

— Да кто вы такой, черт возьми? — проорал капитан, когда уверился, что Вест уже далеко. — Дерьмо! Дерьмо!

Он подумал, не пнуть ли бревно еще разок, но не рискнул.

Джезаль возвращался в казармы в отвратительном настроении и поэтому старался держаться подальше от шумных кварталов Агрионта, поближе к тихим дорожкам и садикам у аллеи Королей. Он шел, мрачно глядя себе под ноги, чтобы избежать встреч со знакомыми. Однако удача была не на его стороне.

— Джезаль!

Его окликнул Каспа, вышедший прогуляться с какой-то пышно разодетой золотоволосой девицей. С ними была сурового вида женщина средних лет — без сомнения, гувернантка девицы или что-то в этом роде. Они как раз остановились полюбоваться небольшой скульптурой в одном пустынном дворике.

— Джезаль! — снова крикнул Каспа, размахивая над головой шляпой.

Спрятаться некуда. Джезаль наклеил на лицо фальшивую улыбку и подошел к ним. Бледная девица тоже улыбнулась ему. Возможно, она была очаровательна, но Джезаль этого не заметил.

— Опять тренировался, Луфар? — спросил Каспа.

Бессмысленный вопрос: капитан весь взмок и держал под мышкой пару фехтовальных клинков, и все прекрасно знали, что он фехтует каждое утро. Не требуется много ума, чтобы сделать правильный вывод.

— Да. Как ты догадался? — Джезаль не собирался слишком грубо обрывать разговор, поэтому сопроводил свои слова фальшивым смешком, и лица дам вновь просияли улыбками.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Каспа, всегда готовый стать мишенью для шуток. — Джезаль, познакомься с моей кузиной, леди Арисс дан Каспа. Арисс, это мой начальник, капитан Луфар.

Значит, это и есть знаменитая кузина. Одна из самых богатых наследниц в Союзе, к тому же из прекрасной семьи. Каспа вечно расписывал, какая она красавица, но Джезалю девица показалась бледной, костлявой и болезненной. Она слабо улыбнулась и протянула вялую белую руку. Капитан скользнул по ней губами в самом небрежном из поцелуев.

— Я очарован, — пробормотал он без всякого интереса. — Должен извиниться за свой внешний вид, я иду с тренировки.

— О да, — пропищала Арисс высоким пронзительным голосом. — Я слышала, что вы замечательный фехтовальщик!

Повисла пауза: девица думала, о чем бы еще поговорить. Наконец ее глаза загорелись.

— Скажите, капитан, фехтовать — это очень опасно?

Что за безвкусная чушь!

— О нет, миледи, мы ведь деремся тупым оружием.

Мог бы придумать ответ и получше, но будь он проклят, если станет прикладывать для этого усилия. Джезаль натянуто улыбнулся, кузина тоже. Повисла пауза, продолжение беседы было под угрозой.

Джезаль уже собирался принести извинения и удалиться, поскольку тема фехтования исчерпала себя, но Арисс отрезала ему путь к отступлению. Она задала новый вопрос:

— А скажите, капитан, правда ли, что на Севере скоро начнется война?

Конец фразы она произнесла совсем тихо, но дуэнья одобрительно покосилась на нее, явно восхищенная умением своей подопечной поддерживать беседу.

Только не это!

— Ну, мне кажется… — начал Джезаль.

Бледные голубые глаза леди Арисс выжидающе обратились к нему.

«Глупые голубые глаза, — подумал он. — Интересно, в чем она более невежественна — в фехтовании или политике?»

— А что думаете вы? — спросил он.

Лоб дуэньи покрылся легкими морщинками. Леди Арисс застигли врасплох, она даже слегка покраснела, подыскивая подходящий ответ.

— Ну, я бы сказала… Я уверена, что в конце концов… Все закончится хорошо?

«Благодарение Судьбам! — подумал Джезаль. — Мы спасены!»

Теперь нужно как можно скорее убираться отсюда.

— О, разумеется, все закончится хорошо. — Он заставил себя еще раз улыбнуться. — Знакомство с вами — огромное удовольствие, но боюсь, меня ждут мои обязанности. Я вынужден вас покинуть. — Он с ледяной чопорностью поклонился. — Лейтенант Каспа… Леди Арисс…

Каспа хлопнул его по руке с обычным дружелюбием. Его ничего не понимающая кузина неуверенно улыбнулась. Гувернантка нахмурилась, но Джезаль не обратил на нее внимания.

Он прибыл в Круг лордов как раз к тому времени, когда члены совета возвращались с обеденного перерыва. Сухо кивнул стражникам в вестибюле, вошел в огромную дверь и начал спускаться по центральному проходу. Беспорядочная толпа знатнейших людей королевства следовала за ним по пятам, и, пока Джезаль пробирался вдоль изгибающейся стены к своему месту за высоким столом, гулкое пространство заполнилось звуками шаркающих ног, бормотанием и перешептываниями.

— Джезаль, как прошла тренировка? — обратился к нему Челенгорм, в кои-то веки явившийся пораньше и воспользовавшийся возможностью поговорить, пока не пришел лорд-камергер.

— Бывало и лучше. А ты как?

— О, я отлично провел время! Встретил кузину Каспы. Ну эту, ты знаешь… — Он замялся, пытаясь вспомнить имя.

Джезаль вздохнул и подсказал:

— Леди Арисс.

— Точно, она самая! Ты ее видел?

— Мне выпало счастье наткнуться на них буквально несколько минут назад.

— Ух ты! — воскликнул Челенгорм, выпячивая губы. — Ну и как, правда потрясающая?

— Хм-м…

Джезаль отвел скучающий взгляд и принялся разглядывать людей в подбитых мехом мантиях. Как правило, в совете заседали нелюбимые сыновья или платные делегаты высокородных лордов. Мало кто из вельмож появлялся лично, если не имел на то важной причины. Многие не озаботились даже тем, чтобы прислать кого-то вместо себя.

— Клянусь, это одна из самых красивых девушек, каких я видел за свою жизнь! Каспа всегда превозносил ее до небес, но она оказалась еще лучше.

— Хм-м…

Советники стали рассаживаться по местам. Круг лордов был построен в виде театра, и знатнейшие дворяне Союза сидели там, где должна располагаться публика — на скамьях, составленных большим полукругом, с проходом в центре.

Как в настоящем театре, места в зале были разные: одни лучше, другие хуже. Лорды поскромнее сидели высоко и сзади; важность присутствующих возрастала по мере продвижения вперед. Передний ряд занимали главы самых известных семейств или те, кого они присылали вместо себя. Представители юга, прибывшие из Дагоски и Вестпорта, располагались слева, рядом с Джезалем. Далеко справа сидели их коллеги с севера и запада, из Инглии и Старикланда. Главные скамьи посередине предназначались для старой знати Срединных земель, являвшихся сердцем Союза. Подразумевалось, что Союз устроен именно так. Джезаль, пожалуй, был с этим согласен.

— Какая осанка, какое изящество! — продолжал изливаться Челенгорм. — Эти чудесные тонкие волосы, эта молочно-белая кожа, эти фантастические голубые глаза!

— И сколько денег, — вставил Джезаль.

— Ну и это тоже, — улыбнулся здоровяк. — Каспа говорит, что его дядюшка еще богаче, чем его отец, представляешь? И кузина — единственная дочь! Она унаследует все до последней марки. До последней марки! — Челенгорм едва сдерживал возбуждение. — Счастливчик тот, кому она достанется! Ну-ка, повтори, как ее зовут?

— Арисс, — кисло отозвался Джезаль.

Все лорды — или их доверенные лица — уже доплелись до своих сидений. Народу было мало, скамьи заполнены меньше чем наполовину. Впрочем, здесь никогда не собиралось больше. Если бы Круг лордов был настоящим театром, его владельцы сейчас отчаянно искали бы новую пьесу.

— Арисс, Арисс… — Челенгорм причмокнул губами, словно имя девицы имело сладкий привкус, и повторил: — Да, счастливчик тот, кому она достанется!

— Это точно, счастливчик.

«Во всяком случае, если разговорам он предпочитает деньги», — добавил про себя Джезаль. Он подумал, что предпочел бы жениться на гувернантке — она казалась более уверенной, чем воспитанница.

Лорд-камергер наконец-то вошел в зал и прошествовал к возвышению, где стоял высокий стол — примерно там располагалась бы сцена театра. Следом спешила свита одетых в черное секретарей и служащих, нагруженных толстыми фолиантами и стопками официальных бумаг. В своей малиновой парадной мантии, развевавшейся за плечами, лорд Хофф больше всего походил на какую-то редкую, величаво плывущую по воздуху птицу в сопровождении стаи назойливых ворон.

— Явился, старый кисель, — прошептал Челенгорм, бочком продвигаясь к своему месту на другом конце стола.

Джезаль заложил руки за спину и принял привычную позу: ноги вытянуты, подбородок высоко вздернут. Он обвел взглядом солдат, расставленных через равные интервалы вдоль полукруглой стены: все стояли совершенно неподвижно, в полной парадной амуниции, как обычно. Джезаль глубоко вздохнул и приготовился к нескольким часам отчаянной скуки.

Лорд-камергер упал в свое высокое кресло и приказал принести вина. Секретари распределились вокруг него, оставив в центре место для короля, который, как обычно, отсутствовал. Зашелестели документы, распахнулись тяжелые гроссбухи, заскрипели и застучали в чернильницах очиняемые перья. Оповеститель прошел к концу стола и ударил жезлом в пол, призывая к порядку. Перешептывания дворян и их уполномоченных, а также немногочисленных слушателей на галерее для публики постепенно смолкли, и в просторном помещении воцарилась тишина.

Оповеститель выпятил грудь.

— Я объявляю, что собрание открытого совета Союза… — проговорил он медленно и звучно, словно произносил торжественную речь на похоронах. После этого оповеститель сделал излишне долгую и значительную паузу. Лорд-камергер обратил на него гневный взгляд, но оповеститель не собирался лишать себя момента славы. Он заставил всех подождать еще немного, прежде чем наконец закончил: — Началось!

— Благодарю, — кисло сказал Хофф. — Если не ошибаюсь, мы как раз собирались выслушать лорд-губернатора Дагоски, когда нам пришлось прерваться для обеда.

Его голосу аккомпанировал скрип перьев, поскольку двое писцов записывали каждое его слово. Слабое эхо этих звуков смешивалось с эхом его голоса в огромном пространстве под потолком.

В переднем ряду, недалеко от Джезаля, с трудом поднялся на ноги пожилой человек, сжимавший дрожащими руками какие-то бумаги.

— Открытый совет, — протянул оповеститель так медленно, как только мог, — предоставляет слово Рашу дан Фуйлу, полномочному представителю Занда дан Вюрмса, лорд-губернатора Дагоски!

— Благодарю вас, сэр. — Дребезжащий голос Фуйла казался смехотворно слабым в этом огромном пространстве. Он едва доносился даже до Джезаля, стоявшего в десяти шагах от оратора. — Господа…

— Громче! — крикнул кто-то с задних рядов.

По залу пронеслась тихая рябь смешков. Старик откашлялся и сделал новую попытку:

— Господа, я явился сюда, чтобы передать вам срочное послание лорд-губернатора Дагоски.

Его голос вновь стих до первоначального, едва слышного уровня; каждое слово сопровождалось неустанным скрипом перьев. С галереи для публики доносились перешептывания, еще более затруднявшие задачу тем, кто хотел услышать речь губернатора.

— Угроза, которую представляет для этого великого города император Гуркхула, возрастает с каждым днем.

С дальнего конца зала, где сидели представители Инглии, раздался ропот смутного неодобрения, но основная часть советников просто скучала.

— Нападения на корабли, притеснение торговцев и демонстрации силы под нашими стенами вынудили лорд-губернатора послать меня…

— Нам повезло! — выкрикнул кто-то.

Последовала новая волна смешков, на этот раз более громких.

— Город выстроен на узком полуострове, — настойчиво продолжал старик, стараясь говорить так, чтобы его не заглушал все возрастающий шум на заднем плане, — который примыкает к территории, контролируемой нашими злейшими врагами, гурками, и отделен от Срединных земель многими лигами соленой воды! Наши оборонительные сооружения ненадежны. Лорд-губернатор отчаянно нуждается в дополнительных средствах…

Упоминание о деньгах вызвало в собрании немедленный гул голосов. Губы Фуйла по-прежнему шевелились, но услышать его больше не было никакой возможности. Лорд-камергер нахмурился и сделал глоток из своего кубка. Писец, что сидел дальше всех от Джезаля, положил перо и протирал глаза большим и указательным пальцами, испачканными в чернилах. Писец, сидевший ближе всех, как раз закончил последнюю строчку, и Джезаль вытянул шею, чтобы прочесть. Там было написано: «Шум, крики».

Оповеститель с явным удовольствием грохнул жезлом по полу. Шум понемногу стих, однако Фуйлом овладел приступ кашля.

Он попытался заговорить, но не смог. В конце концов он махнул рукой и сел на место с побагровевшим лицом, а его сосед принялся хлопать его по спине.

— Разрешите, лорд-камергер? — закричал светского вида молодой человек, сидевший в переднем ряду на другом конце зала. Он вскочил на ноги. Скрип перьев возобновился. — Мне кажется…

— Открытый совет, — вклинился оповеститель, — предоставляет слово Херцелю дан Миду, третьему сыну и полномочному представителю Федора дан Мида, лорд-губернатора Инглии!

— Мне кажется, — продолжал молодой красавец, слегка раздраженный тем, что его перебили, — наши друзья на юге только и ждут полномасштабной атаки со стороны императора!

Теперь выкрики несогласия раздались с другого конца зала.

— Атаки, которая никогда не осуществится! Разве мы не разгромили гурков несколько лет назад? Или память обманывает меня?

Возмущенные возгласы стали громче.

— Подобное паникерство пробьет брешь в ресурсах Союза! — Херцелю уже приходилось кричать, чтобы быть услышанным. — У нас в Инглии граница простирается на много миль, а солдат слишком мало, в то время как угроза, исходящая от Бетода и северян, более чем реальна! Если кто-то и нуждается в средствах…

Шум моментально усилился. За общим гомоном едва можно было разобрать отдельные выкрики:

— Слушайте, слушайте!

— Чепуха!

— Верно!

— Вранье!

Одни делегаты вскочили на ноги, вопя во всю глотку, другие энергично кивали, соглашаясь с оратором, третьи свирепо мотали головами. Кое-кто просто зевал и лениво поглядывал вокруг. Джезаль заметил парня в задних рядах — тот, без сомнений, крепко спал, рискуя свалиться на колени соседа.

Капитан устремил взгляд вверх — на лица, смотревшие с публичной галереи, и ощутил в груди странное стеснение: там стояла Арди Вест. Она смотрела вниз, прямо на него. Когда их глаза встретились, она улыбнулась и помахала рукой. Он и сам заулыбался; его рука уже поднималась, чтобы помахать в ответ, когда он вдруг вспомнил, где находится. Джезаль сунул руку за спину и нервно огляделся: все хорошо; никто из важных персон ничего не заметил. Впрочем, он все еще улыбался.

— Господа! — взревел лорд-камергер, стукнув пустым кубком об стол.

Такого громкого голоса Джезаль никогда не слышал — даже маршал Варуз мог бы поучиться у Хоффа. Спящий в заднем ряду проснулся и привстал, шумно дыша и моргая. Гвалт смолк почти немедленно. Лорды виновато озирались, словно шкодливые дети после окрика строгого учителя, и усаживались по местам. Перешептывания на галерее для публики утихли. Порядок был восстановлен.

— Господа! Могу заверить вас, что короля более всего заботит безопасность его подданных, где бы они ни находились! Союз никогда не допустит агрессии по отношению к своему народу и своей собственности! — Хофф подчеркивал каждую фразу ударом кулака по столу. — Ни со стороны императора Гуркхула, ни от этих северных варваров, ни от кого-либо другого!

И он врезал по столу с такой силой, что у одного из писцов чернила выплеснулись из чернильницы, залив аккуратно разложенные документы. Возгласы одобрения и поддержки приветствовали патриотическое выступление лорд-камергера.

— Что касается ситуации в Дагоске, — снова заговорил Хофф, и Фуйл, чьи легкие еще содрогались от сдерживаемого кашля, с надеждой поднял голову. — Разве этот город не обладает самыми мощными оборонными укреплениями в мире? Разве лет десять назад он не сопротивлялся гуркской осаде более года? Что стало с вашими стенами, сэр? Что с ними случилось?

В огромном зале воцарилась тишина, все напрягали слух в ожидании ответа.

— Но, лорд-камергер, — захрипел Фуйл, и его голос почти заглушило шуршание страницы, перевернутой одним из писцов, — наши оборонные сооружения в очень плохом состоянии. У нас не хватает солдат, чтобы надлежащим образом их содержать. И император знает об этом… Я прошу вас… — прошептал он еле слышно, потом разразился новым приступом кашля и рухнул на свое сиденье, сопровождаемый легкими смешками делегации Инглии.

Хофф нахмурился еще сильнее.

— Насколько я понимаю, оборонные укрепления должны содержаться в исправности на деньги, собираемые на местах, а также выручаемые с торговых пошлин достопочтенной гильдии торговцев пряностями. На протяжении последних семи лет эта гильдия работает в Дагоске по эксклюзивной и весьма выгодной лицензии. И если при таких условиях нельзя найти средства даже для того, чтобы отремонтировать стены… — Он окинул собрание мрачным взглядом. — Возможно, настало время предложить лицензию другим.

С галереи для публики послышался ропот.

— Так или иначе, корона сейчас не в состоянии позволить себе дополнительное расходы!

Недовольные свистки представителей Дагоски, одобрительные крики представителей Инглии.

— Теперь об особой ситуации в Инглии! — прогремел лорд-камергер, поворачиваясь в сторону Мида. — Полагаю, в скором времени мы услышим хорошие новости, и вы передадите их вашему отцу лорд-губернатору.

Волна возбужденного шепота поднялась к позолоченному куполу зала. Молодой красавец казался приятно удивленным, и это было вполне понятно: очень редкий случай — услышать на открытом совете хорошие новости. Или хоть какие-то новости.

Фуйл снова справился с кашлем и собрался что-то сказать, но был прерван тяжелыми ударами в огромную дверь, расположенную позади высокого стола. Все лорды подняли головы — удивленно и настороженно. Лорд-камергер улыбнулся с видом фокусника, проделавшего сложный трюк, и сделал знак охране. Тяжелые железные засовы были отодвинуты, и массивные инкрустированные двери медленно, со скрипом растворились.

Восемь рыцарей-телохранителей в блистающей броне, в великолепных пурпурных плащах с изображением золотого солнца на спине, скрыв лица под высокими отполированными шлемами, гулко прогрохотали по ступеням вниз и заняли места по обе стороны высокого стола. За ними по пятам шли четверо трубачей, которые проворно выступили вперед, поднесли к губам сияющие горны и разразились оглушительными фанфарами. Джезаль стиснул застучавшие зубы и прищурил глаза, выжидая, пока уляжется звонкое эхо. Лорд-камергер гневно обернулся к оповестителю, глядевшему на новоприбывших с открытым ртом.

— Ну? — прошипел Хофф.

Оповеститель очнулся:

— Э‐э… ну разумеется! Господа и дамы, мне выпала великая честь представить вам… — Он замолчал, набирая полную грудь воздуха. — Его императорское высочество, короля Инглии, Старикланда и Срединных земель, протектора Вестпорта и Дагоски, его августейшее величество Гуслава Пятого, верховного короля Союза!

В зале послышался шорох: каждый из присутствующих сполз со своего сиденья, опустившись на одно колено.

В двери медленно вплыл королевский паланкин, который несли на плечах еще шестеро безликих рыцарей. Сам король восседал наверху в золоченом кресле, обложенный пышными подушками. Он слегка покачивался из стороны в сторону и озирался вокруг. Выражение его лица было озадаченное, как у человека, уснувшего пьяным и проснувшегося в незнакомой комнате.

Он выглядел ужасно: непомерно тучный и расползшийся, словно громадная гора, укутанная в меха и красный шелк. Его голова ушла в плечи под тяжестью огромной сверкающей короны, выпуклые глаза казались остекленевшими, под ними залегли большие темные мешки. Розовый кончик языка беспрестанно метался по бледным губам. Толстые обвислые щеки и валик жира на шее создавали впечатление, будто лицо Гуслава слегка подтаяло и понемногу стекает с черепа.

Так выглядел верховный король Союза, и Джезаль наклонил голову еще ниже, когда паланкин приблизился.

— О, — промямлил его августейшее величество с рассеянным видом, словно что-то позабыл, — прошу вас, встаньте.

Зал снова наполнился шорохом, пока все поднимались и рассаживались по местам. Король повернулся к Хоффу, его лоб прорезали глубокие морщины. Джезаль услышал, как он тихо спросил:

— Почему я здесь?

— Северяне, ваше величество.

— Ах да! — Глаза короля прояснились. Он помолчал. — А что с ними такое?

— Э‐э…

Но лорд-камергер был избавлен от необходимости отвечать, поскольку в этот момент открылись двери в другом конце зала — те самые, через которые входил сюда Джезаль. Два очень необычных человека вступили в зал и направились к собранию по центральному проходу.

Один — убеленный сединами старый воин со шрамом, слепой на один глаз. Он нес в руках деревянный ларец. Другой был одет в плащ с капюшоном, полностью закрывавшим лицо, а ростом этот пришелец был настолько огромен, что с его появлением все пропорции в зале как будто исказились. Скамьи, столы, даже стражники внезапно показались маленькими, игрушечными копиями самих себя. По мере приближения великана несколько лордов, сидевших у самого прохода, съежились и отодвинулись подальше. Джезаль нахмурился; вид гиганта в капюшоне не обещал хороших новостей, что бы ни говорил Хофф. Гулкий купол помещения наполнился тревожными перешептываниями. Северяне тем временем уже стояли на вымощенном плитами полу перед высоким столом.

— Ваше величество, — проговорил оповеститель и склонился так низко, что ему приходилось поддержать себя, опершись на жезл, — открытый совет предоставляет слово Фенрису Ужасающему, посланнику Бетода, короля Севера, и его переводчику Ганзулу Белому Глазу!

Король, не обращая на оповестителя никакого внимания, беззаботно глазел в одно из больших окон в полукруглой стене — возможно, любовался тем, как свет проникает через восхитительные витражи. Однако когда к нему обратился старый одноглазый воин, он резко поднял голову и огляделся, качнув жирными щеками.

— Ваше величество, я явился к вам с братским приветствием от моего повелителя Бетода, короля Севера.

В Круге лордов воцарилось мертвое молчание, и скрип перьев звучал теперь неестественно громко. Старый воин с неловкой усмешкой кивнул в сторону огромной фигуры в капюшоне, стоящей рядом с ним:

— А Фенрис Ужасающий принес вам предложение от Бетода. От короля к королю. От Севера — Союзу. Предложение и дар.

Он поднял деревянный ларец, который держал в руках. Лорд-камергер самодовольно усмехнулся:

— Выскажите сначала ваше предложение.

— Это предложение мира. Вечного мира между двумя нашими великими народами.

Белый Глаз снова поклонился, и Джезаль признал, что его манеры безупречны. Совсем не то, чего ожидаешь от дикарей с холодного далекого Севера. Такие благообразные речи могли бы успокоить собрание, если бы не гигант в капюшоне, нависающий над одноглазым старцем подобно черной тени.

Тем не менее при упоминании о мире на лице короля появилась слабая улыбка.

— Это хорошо, — пробормотал он. — Превосходно. Мир. Отлично. Мир — это хорошо.

— Взамен он просит лишь одну маленькую вещь, — продолжал Белый Глаз.

Лицо лорд-камергера внезапно помрачнело, но было уже слишком поздно.

— Ему надо только назвать ее, — сказал король, снисходительно улыбаясь.

Человек в капюшоне сделал шаг вперед.

— Инглия, — прошипел он.

На какой-то миг все замерло, затем зал взорвался шумом. С галереи для публики донесся шквал недоверчивого смеха. Мид снова стоял на ногах и что-то кричал, его лицо побагровело. Фуйл, шатаясь, поднялся со скамьи, но упал обратно, задыхаясь от кашля. Гневные вопли дополнились насмешливым улюлюканьем. Король оглядывался по сторонам, как испуганный кролик.

Джезаль не отрывал глаз от человека в капюшоне. Он увидел, как огромная рука выскользнула из-под ниспадающего рукава и потянулась к застежке плаща. Джезаль удивленно моргнул. Кожа гиганта действительно была синяя? Или это обман зрения, луч света, пропущенный через витражное стекло? Плащ упал на пол.

Джезаль сглотнул. Его кровь громко стучала в висках. Такое же чувство испытываешь, когда смотришь на ужасную рану: чем больше отвращения, тем труднее отвести глаза. Смех затих, крики смолкли, огромное пространство стало ужасающе тихим.

Без плаща Фенрис Ужасающий казался еще огромнее. Он возвышался, как башня, над своим съежившимся переводчиком. Без всякого сомнения, это самый крупный человек, какого Джезаль когда-либо видел, — если это вообще человек. Его лицо находилось в непрестанном движении, оно подергивалось, ухмылялось. Его вытаращенные глаза дергались и мигали, обводя безумным взглядом собравшихся людей. Его тонкие губы то улыбались, то морщились, то вытягивались в одну суровую черту, ни на минуту не оставаясь в покое. Но все это выглядело почти нормальным по сравнению с другой его странностью.

Всю левую сторону тела Фенриса, от головы до пальцев ног, покрывали письмена.

Корявые руны были начертаны по левой половине его выбритой головы, на веке, на губах, на щеке, на ухе. Огромная левая рука стала синей от крошечных букв, вытатуированных повсюду, начиная с бугрящегося плеча до кончиков длинных пальцев. Даже его босая левая нога была исписана странными буквами. Громадный, не похожий на человека, разрисованный монстр стоял в самом сердце правительства Союза! Джезаль был потрясен.

Вокруг высокого стола стояли четырнадцать рыцарей-телохранителей — отлично обученные бойцы из знатных семей. Человек сорок стражников, таких же, как Джезаль, занимали места вдоль стен — все закаленные ветераны. Их силы превосходили двоих северян в соотношении больше чем двадцать к одному, к тому же они были вооружены самыми лучшими клинками из королевских арсеналов. Фенрис Ужасающий не имел никакого оружия. Невзирая на огромный размер и невероятный вид, он не мог представлять для них угрозу.

Однако Джезаль не чувствовал себя защищенным. Он чувствовал свое одиночество, слабость, беспомощность и ужасный страх. Кожу покалывало, во рту пересохло. Ему внезапно отчаянно захотелось бежать отсюда, спрятаться и никогда не вылезать из укрытия.

Это испытывал не только Джезаль и не только те, кто сидел за высоким столом. Гневный смех сменялся изумленным бормотанием по мере того, как разрисованный великан медленно двигался в центре круглого зала, обводя бегающим взглядом толпу. Мид растерял весь свой гневный запал и съежился на скамье. Двое высокопоставленных лиц в переднем ряду просто перелезли через спинки своих кресел, чтобы отойти подальше от Фенриса. Другие отводили взгляды или закрывали лица руками. Один из солдат уронил копье, и оно с громким стуком упало на пол.

Фенрис Ужасающий неспешно повернулся к высокому столу и поднял огромный татуированный кулак, раскрывая расщелину рта; его лицо передернулось отвратительной судорогой.

— Инглия! — завопил он еще громче и, бесспорно, еще ужаснее, чем это когда-либо удавалось лорд-камергеру.

Эхо его голоса отразилось от высокого купола зала и раскатилось вдоль изгиба стен, наполнив огромное пространство пронзительными отзвуками.

Один из рыцарей-телохранителей неловко попятился, с лязгом врезавшись закованной в латы ногой в край высокого стола.

Король подался назад и сжался в комок. Он прикрывал лицо рукой, выглядывая испуганным глазом в щель между пальцами. Корона на его голове ходила ходуном.

Один из писцов выронил перо из обессилевших пальцев. Рука другого, замершего с раскрытым ртом, по привычке двигалась по странице, коряво выписывая произнесенное слово по диагонали, поверх аккуратных строчек: «Инглия».

Лицо лорд-камергера покрыла восковая бледность. Он медленно протянул руку к своему кубку, поднес его к губам… Кубок был пуст. Хофф осторожно поставил его обратно на стол, но рука тряслась, и донышко задребезжало на деревянной поверхности. Он помолчал еще мгновение, тяжело дыша.

— Очевидно, что это предложение неприемлемо, — наконец проговорил он.

— Очень жаль, — отозвался Ганзул Белый Глаз. — Но еще остался наш подарок.

Все глаза обратились к нему.

— У нас на Севере есть обычай. Когда два клана разделяет кровь и есть угроза войны, каждая сторона выдвигает своего бойца, чтобы он сразился за свой народ. Таким образом спор может быть разрешен… одной-единственной смертью. — Он медленно поднял крышку деревянного ларца. Внутри лежал длинный нож с отполированным до зеркального блеска клинком. — Его мощь король Бетод прислал сюда Ужасающего не только в качестве своего посланника, но и в качестве своего бойца. Ужасающий будет сражаться за Инглию, если кто-нибудь из вас захочет помериться с ним силами. Тогда вы сможете не вступать в войну, которую никогда не выиграете. — Он протянул ларец разрисованному монстру. — Вот дар, который я принес вам от моего повелителя, и не может быть дара щедрее… Ваши жизни!

Правая рука Фенриса метнулась к ларцу и выхватила из него нож. Он высоко поднял его, и клинок блеснул в цветном луче света, падавшем из огромного окна. В этот миг рыцари должны были броситься вперед, Джезаль должен был вытащить шпагу, каждый должен был поспешить на защиту короля. Но никто не пошевелился. Все разинули рты и воззрились на этот поблескивающий стальной зуб.

Клинок устремился вниз. Он легко прошел сквозь кожу и плоть, пока лезвие не погрузилось по самую рукоять. Окровавленное острие показалось с тыльной стороны татуированной левой руки Фенриса. Лицо гиганта дернулось, но не больше, чем обычно. Клинок гротескно задвигался в его ладони, когда он вытянул пальцы и поднял левую руку вверх, чтобы люди могли ее видеть. Капли крови размеренно стучали по полу Круга лордов.

— Кто станет биться со мной? — вскричал великан, вытягивая шею с выступившими толстыми веревками жил. Его голос терзал слух.

Абсолютная тишина. Оповеститель, стоявший ближе всех к Ужасающему, опустился на колени, потерял сознание и повалился лицом вниз.

Фенрис взглянул на самого крупного из рыцарей, стоявших возле стола. Тот был на целую голову ниже его.

— Ты? — прошипел он.

Несчастный попятился, со скрежетом задевая закованной в доспехи ногой об пол. Без сомнения, он жалел, что не родился карликом.

На полу под локтем Фенриса разрасталась лужица темной крови.

— Ты? — рявкнул он дан Миду.

Молодой человек посерел и задрожал, стуча зубами.

Напряженный взор мигающих глаз великана прошелся по пепельным лицам всех, кто сидел за высоким столом. Джезаль ощутил, как у него перехватило горло, когда взгляд Фенриса встретился с его взглядом:

— Ты?

— Вообще-то я не против, но сегодня вечером я ужасно занят. Может быть, лучше завтра?

Это совсем не его голос. Он определенно не собирался говорить ничего подобного. Но кто же мог такое сказать? Слова самоуверенно и беззаботно всплыли к позолоченному куполу у него над головой.

Раздались отдельные смешки, даже крик «браво!» откуда-то с задних рядов, но взгляд Фенриса не оторвался от Джезаля ни на мгновение. Великан подождал, пока звуки замрут; затем его рот искривился в отвратительной усмешке.

— Ну, значит, завтра, — прошептал он.

В животе у Джезаля внезапно что-то мучительно перевернулось. Серьезность ситуации навалилась на него тонной камней. Неужели именно он? Он будет драться?

— Нет.

Это произнес лорд-камергер. Он был по-прежнему бледен, но в его голосе зазвучала прежняя сила. Джезаль взял себя в руки и стал мужественно сдерживать бунт своего кишечника.

— Нет! — снова рявкнул Хофф. — Не будет никаких дуэлей! Нет никакого спора, который надо разрешать! Инглия — это часть Союза согласно древнему закону!

Ганзул Белый Глаз тихо рассмеялся.

— Древнему закону? Инглия — это часть Севера. Две сотни лет назад там жили северяне, и жили свободно. Вам понадобилось железо, поэтому вы переплыли море, перерезали всех и украли их землю! Или это и нужно называть самым древним из законов: сильный берет у слабого то, что хочет? — Его глаза сузились. — Такой закон у нас тоже есть!

Фенрис Ужасающий вырвал нож из своей ладони. На плиты пола упало несколько последних капель крови — и все, не осталось ни раны, ни малейшей отметины на татуированной плоти. Нож со стуком упал на плиты и остался лежать в луже крови у ног великана. Фенрис в последний раз обвел собрание безумным взглядом, повернулся и зашагал через зал и вверх по проходу. Лорды и делегаты при его приближении отползали подальше.

Ганзул Белый Глаз низко поклонился.

— Возможно, придет время, и вы пожалеете о том, что не приняли наше предложение. Или наш подарок. Вы еще услышите о нас, — спокойно сказал он и поднял вверх три пальца, показывая их лорд-камергеру. — Когда настанет срок, мы пошлем вам три знака.

— Посылайте хоть триста, если вам угодно, — гаркнул Хофф, — но ваш балаган закончен!

Ганзул Белый Глаз кивнул, благожелательно улыбаясь.

— Вы еще услышите о нас, — повторил он.

Он повернулся и пошел вслед за Фенрисом Ужасающим к выходу из Круга лордов. Огромные двери со стуком захлопнулись. Перо ближайшего к Джезалю писца слабо царапало по бумаге: «Вы еще услышите о нас».

Федор дан Мид повернулся к лорд-камергеру. Он стиснул зубы, его красивые черты исказились от ярости.

— Это и есть ваши хорошие новости, которые я должен передать отцу? — завопил он.

Открытый совет взорвался — крики, рев, оскорбления. Полный хаос.

Хофф вскочил на ноги, опрокинув стул. Он говорил какие-то гневные слова, но даже его голос потонул в общем шуме. Разъяренный Мид повернулся к нему спиной и ринулся к выходу. Другие делегаты с инглийской стороны зала угрюмо поднялись с мест и пошли за сыном своего лорд-губернатора. Хофф смотрел им вслед, пепельно-серый от гнева, и беззвучно шевелил губами.

Джезаль видел, как король медленно убрал руку от лица и наклонился к лорд-камергеру.

— А скоро придут эти северяне? — шепотом спросил он.

Король Севера

Логен глубоко вдохнул, наслаждаясь забытым ощущением прохладного ветерка на свежевыбритом подбородке, и обратил взор на окружающий пейзаж.

Было ясно, самое начало дня. Рассветный туман почти рассеялся, и с балкона перед комнатой Логена, расположенной высоко над землей, в боковой части одной из башен библиотеки, открывался вид на мили вокруг. Впереди лежала огромная долина, резко разделяющаяся на разноцветные слои. Самый верхний слой, серый и одутловато-белый, — это покрытое облаками небо. Затем шла зубчатая линия черных утесов, окружавших озеро, а за ними проступали другие горы, тускло-коричневые. Дальше следовала темная зелень поросших лесом склонов и тонкая загибающаяся полоска серой гальки на берегу. И все это отражалось в тихом зеркале озера — перевернутый мир, наполненный тенями.

Логен опустил взгляд на свои руки, растопырив пальцы на выщербленном ветрами камне парапета. Ни грязи, ни засохшей крови под растрескавшимися ногтями. Руки были бледными, мягкими, розоватыми, незнакомыми. Даже струпья и ссадины на костяшках пальцев почти зажили. Так много времени прошло с тех пор, когда Логен в последний раз был чистым, что он уже забыл, каково это. Его новая одежда царапала кожу, лишенную обычного защитного слоя грязи, жира и засохшего пота.

Он глядел на спокойное озеро, дочиста вымытый и досыта накормленный, и чувствовал себя совсем другим человеком. Какое-то мгновение он сомневался, кем обернется этот новый Логен, но голый камень парапета по-прежнему глядел на него в прореху на месте недостающего пальца. Это нельзя исцелить. Он был все тот же Девятипалый, Девять Смертей, и всегда им останется. Разве что потеряет еще несколько пальцев. Но пахло от него теперь значительно лучше, этого нельзя не признать.

— Хорошо ли ты спал, мастер Девятипалый? — выглянул на балкон Уэллс.

— Как дитя.

У Логена не хватило духа сказать старому слуге, что он спал снаружи. В первую ночь он попробовал уснуть на кровати: крутился и ворочался, не в состоянии найти общий язык с непривычно мягким матрасом и теплыми одеялами. Потом он попробовал перелечь на пол. Это было уже лучше, однако воздух комнаты по-прежнему казался душным и затхлым. Потолок нависал над головой и, казалось, сползал все ниже, угрожая раздавить спящего всей тяжестью громоздящегося сверху камня. И только когда Логен, укрывшись старой курткой, улегся на жесткие плиты балкона — прямо под открытым небом с облаками и звездами, — сон пришел к нему. Некоторые привычки трудно преодолеть.

— К тебе посетитель, — сказал Уэллс.

— Ко мне?

В дверь спальни просунулась голова Малахуса Ки. Мешки под его глазами немного уменьшились, кожа уже не была бесцветной, а на кости наросло кое-какое мясо. Он больше не походил на живой труп — просто выглядел изможденным и больным, как в тот день, когда Логен впервые встретился с ним. Логен подозревал, что здоровым Ки и не был никогда.

— Ха! — воскликнул Логен. — Ты все-таки выжил!

Ученик мага утомленно кивнул и потащился через комнату к выходу на балкон. Он завернулся в толстое одеяло, которое волочилось по полу и мешало двигаться. Малахус спотыкающейся походкой вышел на воздух и остановился, раздувая ноздри и жмурясь на холодном утреннем воздухе.

Логен сам не ожидал, что так ему обрадуется. Он хлопнул его по спине, словно старого друга, возможно даже с излишним пылом. Ученика шатнуло вперед, он запутался ногами в одеяле и упал бы, если бы Логен не поддержал его.

— Я еще не совсем в форме, — пробормотал Ки, слабо улыбаясь.

— Ты выглядишь гораздо лучше, чем в последний раз, когда я тебя видел.

— И ты. Я вижу, ты расстался с бородой, да и с тем запахом тоже. Еще бы поменьше шрамов, и будет совсем цивилизованный вид.

Логен поднял вверх руки:

— Все, кроме этого.

Уэллс вынырнул из двери на яркий утренний свет. В руке он держал кусок ткани и нож.

— Могу ли я посмотреть на твою руку, мастер Девятипалый?

Логен почти забыл про порез. На повязке не было свежей крови, и когда он развернул ее, то увидел длинный красно-бурый струп от кисти почти до самого локтя, окруженный новой розовой кожей. Рана уже не болела, только чесалась. Порез пересекал два старых шрама. Один — рваный и серый, рядом с запястьем — он получил во время поединка с Тридуба много лет назад. Логен сморщился при воспоминании о той схватке. Откуда у него второй шрам, он не помнил. Это могло быть что угодно.

Уэллс нагнулся и ощупал кожу рядом с порезом. Ки настороженно выглядывал из-за его плеча.

— Все идет хорошо. Твои раны быстро заживают.

— У меня большой опыт.

Уэллс поднял голову, взглянул Логену в лицо и скользнул взглядом по отметине на лбу, уже превратившейся в розовую полоску.

— Я вижу, — отозвался он. — Будет ли глупо с моей стороны посоветовать тебе в будущем избегать острых предметов?

Логен рассмеялся:

— Поверишь или нет, но я и в прошлом всегда старался их избегать. Однако они, похоже, сами находят меня, несмотря на мои усилия.

— Что ж, — проговорил старый слуга, отрезая новую полосу материи и бережно обматывая ею предплечье. — Будем надеяться, это будет последняя твоя перевязка.

— Будем надеяться, — откликнулся Логен, сгибая и разгибая пальцы. — Будем надеяться.

Однако он очень сомневался в этом.

— Завтрак скоро подадут, — сказал напоследок Уэллс, оставляя Логена и Ки вдвоем на балконе.

Они немного постояли молча. Потом ветер с долины обдал их холодом, и Малахус поежился, плотнее закутываясь в одеяло.

— Скажи мне… Там, у озера… Ты ведь мог оставить меня. Я бы на твоем месте так и поступил.

Логен нахмурился. В прежние времена он бы сделал именно так и не вспомнил об этом после; но все меняется.

— Мне приходилось бросать людей, — ответил он. — И я чертовски устал от этого.

Ученик задумчиво сморщил губы и стал рассматривать долину, леса и дальние горы.

— Я никогда прежде не видел, как убивают человека.

— Тебе повезло.

— А ты, значит, видел много смертей?

Логен вздрогнул. В молодости он охотно ответил бы на такой вопрос. Он начал бы хвастаться, гордо перечислять сражения, в которых побывал, и названных, которых убил. Но в какой-то момент он перестал гордиться этими подвигами — он не осознал когда. Это происходило постепенно, по мере того как войны становились все более кровавыми, причины подменялись поводами, а друзья один за другим возвращались в грязь. Логен потер ухо и нащупал глубокую выемку, давным-давно проделанную мечом Тул Дуру. Он мог промолчать, но ему хотелось быть откровенным.

— Я участвовал в трех войнах, — начал он. — В семи больших сражениях. В бесчисленных рейдах, стычках, отчаянных оборонах и кровавых битвах всех сортов. Я сражался в пургу, в бурю, в полуночной тьме. Я сражался всю свою жизнь — то с одним врагом, то с другим, то с одним другом, то с другим. Я мало что знал, кроме войны. Я видел, как людей убивали за сказанное слово, за брошенный взгляд, вообще ни за что. Однажды женщина пыталась заколоть меня ножом за то, что я убил ее мужа, и я бросил ее в колодец. И это далеко не самое худшее. Жизнь для меня стоила меньше, чем грязь под ногами…

Я бился в десяти поединках и выиграл их все, но я сражался не на той стороне и исходил из ложных побуждений. Я был безжалостен, жесток и труслив. Я поражал людей в спину, сжигал, топил, заваливал камнями, убивал их спящими, безоружными, убегающими. Я и сам не раз убегал. Я мог обмочиться от страха. Я умолял, чтобы меня оставили в живых. Я получил много тяжелых ран, я кричал и плакал от боли, как младенец, у которого отобрали материнскую грудь. Не сомневаюсь, что мир был бы лучше, если бы меня убили много лет назад, но этого не случилось, и я не знаю почему.

Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на камне, чистые и розовые.

— Не много найдется людей, у которых на руках было бы больше крови, чем у меня. Я ни одного такого не знаю. Девять Смертей — так меня называют мои враги, а у меня их куча. Все больше врагов, все меньше друзей. Кровь не дает тебе ничего, кроме новой крови. Теперь она преследует меня, ходит за мной повсюду как тень, и так же, как от тени, я не могу от нее избавиться. Я и не должен от нее избавляться. Я заслужил ее, я получил по заслугам. Я всюду искал ее, и таково мое наказание.

Все было сказано. Логен глубоко, прерывисто вздохнул и уставился на озеро внизу. Он не решался взглянуть на человека рядом с собой, не хотел видеть выражение его лица. Приятно ли узнать, что у тебя в приятелях ходит Девять Смертей? Человек, унесший больше жизней, чем чума. Они никогда не смогут стать друзьями — слишком много трупов разделяет их.

А потом он почувствовал, как ладонь Ки хлопнула его по плечу.

— Ну, это все так, — сказал тот, улыбаясь от уха до уха, — но ты спас мне жизнь, и я чертовски благодарен тебе за это.

— В этом году я спас одного человека и убил лишь четверых. Я заново родился!

Они какое-то время смеялись вместе, и это было хорошо.

— Ну, Малахус, я вижу, что ты снова с нами! — раздался голос позади.

Они обернулись. Ки споткнулся об одеяло и зашатался. Первый из магов стоял в дверном проеме, одетый в длинную белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Логену он по-прежнему казался больше похожим на мясника, чем на волшебника.

— Мастер Байяз… э‐э… я как раз собирался повидать вас, — запинаясь, вымолвил Ки.

— Вот как? Значит, очень удачно сложилось, что я сам пришел к тебе, — ответил маг и шагнул на балкон. — Я так думаю: если человек чувствует себя достаточно здоровым для того, чтобы разговаривать, смеяться и выходить на открытый воздух, то он, несомненно, в силах читать, заниматься и развивать свой слабый ум. Что скажешь на это?

— Несомненно…

— Именно так! Скажи мне, как продвигаются твои занятия?

Несчастный ученик выглядел совершенно обескураженным.

— Но ведь они были в некотором роде… прерваны? — пробормотал он.

— То есть за то время, пока ты блуждал по горам, ты нисколько не продвинулся в изучении «Основ высокого искусства» Иувина?

— Э‐э… нет… нисколько не продвинулся.

— А твои знания в области истории — сильно ли они углубились, пока мастер Девятипалый тащил тебя на плечах в библиотеку?

— Э‐э… должен признаться… нет, не сильно.

— Но упражнения, медитации — конечно, ты практиковал их, лежа без сознания на прошлой неделе?

— Ну, э‐э… нет, боюсь, в бессознательном состоянии я… э‐э…

— Так ответь мне, много ли ты преуспел в учении? Или ты забросил занятия и отстал?

Ки уставился в пол.

— Я отставал еще тогда, когда уезжал отсюда.

— Но ты скажешь мне, где собираешься провести этот день?

Ученик поднял голову и с надеждой произнес:

— За моим столом?

— Превосходно! — Байяз широко улыбнулся. — Я собирался предложить то же самое, но ты опередил меня! Твое стремление учиться делает тебе честь!

Ки бешено закивал и поспешил к двери, волоча край своего одеяла по плитам пола.

— Бетод приближается, — буркнул Байяз. — Он будет здесь уже сегодня.

Улыбка Логена угасла, горло перехватило. Ему вспомнилась последняя встреча с самозваным королем Севера: он лежал, распростертый по полу в зале дворца Бетода в Карлеоне, избитый, сломленный и крепко закованный в цепи. Его кровь капала на солому, и он ждал смерти. А потом, без всяких объяснений, его отпустили. Вышвырнули из ворот вместе с Ищейкой, Тридуба, Слабейшим и остальными, приказав никогда не возвращаться. Никогда. Первый раз в жизни Бетод выказал толику милосердия. И последний — Логен не сомневался.

— Сегодня? — переспросил он, стараясь говорить спокойным голосом.

— Да, и очень скоро. Король Севера! Ха! Какая самонадеянность! — Байяз искоса взглянул на Логена. — Он собирается просить меня об услуге, и я бы хотел, чтобы ты при этом присутствовал.

— Ему это не понравится.

— Вот именно.

Ветер как будто стал холоднее. Все происходило слишком быстро — даже если позабыть о той встрече с Бетодом. Но если нужно что-то сделать, лучше действовать скорее, чем жить в страхе перед действием. Так сказал бы его отец. Поэтому Логен набрал в грудь воздуха, расправил плечи и проговорил:

— Я приду.

— Отлично. Теперь нам не хватает только одной вещи.

— Какой?

Байяз ухмыльнулся.

— Тебе нужно оружие.

В подвалах под библиотекой было сухо и темно, а путь по ним оказался очень, очень запутанным. Логен и маг взбирались вверх по ступенькам, потом спускались вниз, огибали углы, открывали двери, сворачивали то налево, то направо. Это место казалось настоящей западней. Логен боялся потерять из виду колеблющееся пламя факела, который нес волшебник, — без него можно запросто застрять в подземелье навсегда.

— Здесь внизу сухо. Сухо и хорошо, — говорил Байяз сам себе, и его голос разносился эхом по коридору, сливаясь с шорохом шагов. — Для книг нет ничего хуже сырости… И для оружия тоже.

Он внезапно остановился возле тяжелой двери, слегка толкнул ее, и она беззвучно распахнулась.

— Посмотри-ка! Ее не открывали годами, а петли до сих пор скользят как по маслу! Вот настоящее мастерство! Почему никому больше нет никакого дела до мастерства?

Не дожидаясь ответа, Байяз переступил порог, и Логен пошел за ним.

Факел волшебника осветил длинный низкий зал со стенами из грубо вытесанных каменных блоков; дальний конец помещения терялся в тени. Вдоль стен тянулись ряды полок, пол был завален ящиками и подставками, и прямо на них громоздилось огромное множество всевозможного оружия и доспехов. Клинки, пики, полированные металлические и деревянные поверхности отблескивали в пляшущем свете факела, когда Байяз медленно пробирался вперед между грудами оружия.

— Неплохая коллекция, — пробормотал Логен, следуя за магом сквозь эту неразбериху.

— В основном здесь старое барахло, но должны быть и кое-какие стоящие вещи. — Байяз взял в руки шлем, прилагавшийся к древним позолоченным латам, нахмурился и стал его рассматривать. — Что скажешь об этом?

— Я никогда не разбирался в доспехах.

— Да, пожалуй, по тебе заметно… Все это, осмелюсь сказать, очень хорошо, пока ты сидишь на лошади. Но если тебе предстоит путешествие на своих двоих, латы будут обузой. — Он кинул шлем обратно на подставку, но не отошел, а продолжал задумчиво рассматривать доспехи. — Слушай, а если его надеть, как же потом мочиться?

Логен нахмурился.

— Ну… — начал он, но Байяз уже двигался дальше, унося с собой свет.

— Ты в свое время, должно быть, попробовал в деле немало оружия, мастер Девятипалый. Что ты предпочитаешь?

— У меня почти не было собственного оружия, — ответил Логен, нагибаясь и пролезая под ржавой алебардой, склонившейся со стойки. — Боец на поединках никогда не знает, каким оружием ему придется сражаться.

— А, ну да, конечно.

Байяз взял в руки длинное копье со зловещим зазубренным наконечником и несколько раз взмахнул им в воздухе. Логен предусмотрительно отступил на шаг назад.

— Какая убийственная штука. С таким оружием можно припереть противника к стенке. Одна беда: человеку с копьем требуется много друзей, и всем им тоже нужны копья, — заключил Байяз, сунул копье обратно на полку и двинулся дальше. — Вот это выглядит устрашающе.

Маг взялся за узловатую рукоять огромной двусторонней секиры и попытался ее поднять.

— Черт! — воскликнул он; на его шее вздулись вены. — Тяжелая! — Он со стуком опустил секиру на место, отчего задрожала вся стойка. — Такой штукой можно убить человека. Рассечь его точно надвое! Если он согласится постоять спокойно.

— Вот кое-что получше, — сказал Логен.

Это был простой меч в ножнах из вытертой коричневой кожи.

— О да, несомненно! Гораздо, гораздо лучше. Этот клинок — работа Канедиаса, самого мастера Делателя, — отозвался Байяз. Он передал свой факел Логену и снял длинный меч с полки. — Тебе никогда не приходило в голову, мастер Девятипалый, что меч — особое оружие? Секиры, палицы и все такое прочее — они тоже грозные, тоже несут смерть. Но они висят на поясе, как бессловесные твари.

Байяз окинул взглядом эфес меча: цельный холодный металл, отмеченный неглубокими желобками для более прочного захвата, поблескивал в свете факела.

— Но меч… у меча есть голос.

— Что?

— Когда он в ножнах, он, разумеется, мало что может сказать. Но стоит положить руку на эфес, и он начинает шептать в ухо твоего врага. — Маг крепко обхватил пальцами рукоять. — Мягкое предупреждение. Слова предостережения. Ты слышишь их?

Логен медленно кивнул.

— А теперь, — вполголоса продолжал Байяз, — сравни это с мечом, наполовину вытащенным из ножен.

Около фута металла с лязгом выдвинулось из ножен; возле рукояти сияла единственная серебряная буква. Сам клинок был тусклым, но его лезвие отсвечивало холодным ледяным блеском.

— Так он говорит громче, не правда ли? Он угрожает. Он обещает смерть. Ты слышишь?

Логен снова кивнул, не отрывая взгляда от сверкающего лезвия.

— А теперь сравни это с мечом обнаженным!

Байяз с тихим звоном выхватил длинный клинок из ножен и поднял его так, что конец меча завис в воздухе в нескольких дюймах от Логенова лица.

— Теперь он кричит, не так ли? Он вызывает на бой! Он ревет, призывая к схватке! Ты слышишь это?

— М‐м‐м, — промычал Логен, отклоняясь назад. Он уставился на блестящее острие.

Байяз опустил меч и мягко убрал в ножны, к облегчению Логена.

— Да, у меча есть голос. Секиры и палицы тоже смертоносны, но меч — оружие изысканное, предназначенное для утонченных людей. Я думаю, что ты, мастер Девятипалый, утонченнее, чем выглядишь со стороны. — Байяз протянул меч Логену, который удивленно нахмурился. Его уличали во многих вещах, но в утонченности еще никогда. — Считай это подарком. В благодарность за твои хорошие манеры.

Логен ненадолго задумался. Он лишился настоящего оружия еще до того, как пересек горы, и не очень жаждал обрести его снова. Но Бетод наступает, он скоро будет здесь. Лучше иметь оружие, не желая того, чем желать, не имея. Гораздо лучше. Надо смотреть правде в глаза.

— Спасибо тебе, — сказал Логен, принимая у Байяза меч и отдавая ему факел. — Наверное…

В камине потрескивал небольшой огонь, а в комнате было тепло, спокойно и уютно.

Но Логен не чувствовал умиротворения. Нервный, издерганный и испуганный, как всегда перед поединком, он стоял возле окна и глядел на двор внизу. Бетод приближался, он был где-то там, снаружи: двигался по дороге через лес, или проезжал между двух камней, или пересекал мост, или въезжал в ворота.

Первый из магов не выказывал признаков тревоги. Он удобно устроился в кресле, положив ноги на стол рядом с длинной деревянной трубкой, и с легкой улыбкой листал маленькую книжку в белом переплете. Он был само спокойствие, и от этого Логен чувствовал себя еще хуже.

— Хорошая? — спросил Логен.

— О чем ты?

— О книге.

— О да. Это лучшая из книг — «Основы высокого искусства» Иувина, краеугольный камень моего ордена. — Байяз махнул свободной рукой в направлении полок, закрывавших две стены, где аккуратными рядами стояли несколько сотен точно таких же книжек. — Это все она. Одна книга.

— Одна? — Взгляд Логена скользнул по толстым белым корешкам. — Чертовски длинная книга! И ты все прочел?

Байяз усмехнулся:

— О да, и не один раз. Каждый, кто принадлежит к моему ордену, должен прочесть ее, а под конец сделать собственную копию. — Он перевернул книжку так, чтобы Логен мог видеть текст. Страницы были густо исписаны рядами аккуратных, но непонятных символов. — Эту написал я сам много лет назад. Тебе тоже стоит прочесть ее.

— Я вообще-то не силен в чтении.

— Вот как? — спросил Байяз. — Жаль.

Он перевернул страницу и продолжал читать.

— А как насчет вон той? — спросил Логен. Он заметил еще одну книгу, одиноко лежавшую на самой верхней полке: толстый черный том, потрепанный, с исцарапанной обложкой. — Ее тоже написал этот Иувин?

Байяз нахмурился и посмотрел на книгу.

— Нет. Эта написана его братом. — Он встал с кресла, дотянулся до тома и стащил его с полки. — Здесь знание другого рода…

Он выдвинул ящик стола, сунул туда черную книгу и задвинул ящик обратно.

— Пусть лучше полежит отдельно, — пробормотал он, усаживаясь обратно в кресло и вновь раскрывая «Основы высокого искусства».

Логен глубоко вдохнул и положил левую руку на рукоять меча. Металл холодил ладонь, и это ощущение не успокаивало. Логен отпустил меч, снова повернулся к окну и посмотрел в глубь двора. У него перехватило дыхание:

— Бетод. Он здесь.

— Отлично, отлично, — рассеянно пробормотал Байяз. — Кого он привел с собой?

Логен присмотрелся к трем фигурам во дворе.

— С ним Скейл, — ответил он мрачно. — И какая-то женщина. Я ее не узнаю. Они спешиваются. — Логен облизнул сухие губы. — Входят внутрь.

— Да-да, — проворчал Байяз. — Именно так и поступают люди, когда хотят встретиться. Постарайся успокоиться, друг мой. Дыши глубже.

Логен прислонился к беленой стене, сложил руки на груди и сделал глубокий вдох. Это не помогло: твердый комок беспокойства в его груди сжался еще сильнее. Он уже слышал тяжелые шаги в коридоре за дверью. Потом дверная ручка повернулась.

Скейл вошел в комнату первым. Старший сын Бетода был дородным даже в детстве, но с тех пор, как Логен видел его в последний раз, он растолстел чудовищным образом. Его голова, похожая на булыжник, как будто наросла на самой верхушке горы мускулов; череп у него был значительно уже шеи, мощная челюсть, плоский обрубок носа и самодовольные маленькие глазки навыкате. Тонкий рот кривила постоянная усмешка, совсем как у его младшего брата Кальдера, но в данном случае в ней было меньше коварства и куда больше жестокости. На его бедре висел тяжелый палаш, и Скейл ни на секунду не отнимал от него свою мясистую руку, злобно взирая на Логена и каждой порой источая ненависть.

Следом вошла женщина. Очень высокая, стройная и бледная, она выглядела болезненно. Ее раскосые глаза были столь же узкими и холодными, сколь глаза Скейла были выпученными и злыми. Густо наложенная на веки черная краска делала их еще уже и холоднее. На длинных пальцах сверкали золотые кольца, на тонких запястьях — золотые браслеты, на белой шее — золотые цепочки. Женщина обвела комнату ледяным взглядом голубых глаз, и каждая новая вещь, которую она замечала, поднимала ее к новым высотам отвращения и презрения: сперва мебель, затем книги, потом Логен, а больше всего — сам Байяз.

Самозваный король Севера вошел последним — внушительный как никогда, в богатом одеянии из дорогой узорной ткани и редкого белоснежного меха. На его плечах лежала тяжелая золотая цепь, а голову венчал золотой венец, где сиял алмаз размером с птичье яйцо. Морщин на улыбающемся лице Бетода прибавилось, волосы и бороду тронула седина, но он оставался высоким и энергичным. В его благообразном облике появилось больше властности, мудрости и даже величия. Он являл собой идеальный образ выдающегося, мудрого и справедливого властителя. Но Логен знал его слишком хорошо.

— Бетод! — приветливо сказал Байяз, захлопывая книгу. — Старый друг! Ты представить себе не можешь, как я рад видеть тебя снова.

Он убрал ноги со стола и продолжил, указывая на золотую цепь и сверкающий бриллиант:

— К тому же ты теперь достиг таких высот в этом мире! Помнится, в былые времена ты был счастлив повидаться со мной с глазу на глаз. Но великим людям необходима свита, и ты привел с собой… других людей. С твоим очаровательным сыном я, разумеется, знаком. Похоже, ты неплохо питаешься, да, Скейл?

— Принц Скейл! — прорычал чудовищный сынок Бетода и еще сильнее выпучил глаза.

— Гм-м, — протянул Байяз, приподняв бровь. — Но я не имел удовольствия встречаться с твоей спутницей…

— Меня зовут Кауриб.

Логен мигнул. Голос женщины был самым прекрасным звуком из всех, какие он когда-либо слышал, — успокаивающий, умиротворяющий, одурманивающий…

— Я колдунья, — пропела она, вскидывая голову с презрительной улыбкой. — Колдунья с крайнего севера.

Логен замер на месте с полуоткрытым ртом. Вся его ненависть мгновенно испарилась. Они все здесь друзья — даже больше чем друзья. Он не мог отвести глаз от женщины, не мог и не хотел. Остальные присутствующие в комнате пропали, и ему казалось, что Кауриб говорит с ним одним. Всем сердцем Логен желал, чтобы она никогда не останавливалась…

Однако Байяз только рассмеялся.

— Подумать только, настоящая колдунья, да еще и с золотым голосом! Восхитительно! Давненько не приходилось мне слышать такого. Но здесь он тебе не поможет.

Логен помотал головой, сбрасывая чары, и снова ощутил прилив ненависти. Это вернуло ему уверенность в себе.

— Скажи мне: чтобы стать колдуньей, надо учиться? Или дело в украшениях и большом количестве краски на лице? — продолжал Байяз. Глаза Кауриб сузились до убийственных голубых щелок, но первый из магов не дал ей возможности заговорить. — К тому же ты с крайнего севера. Только представить себе! — Байяз поежился. — Там, должно быть, ужасно холодно, особенно в это время года. От мороза соски так напрягаются, правда? А сюда явилась, чтобы погреться, или есть еще причина?

— Я иду туда, куда приказывает мой король, — прошипела она, еще выше вздергивая острый подбородок.

— Твой король? — переспросил Байяз и оглядел комнату, словно искал кого-то еще, кто прятался в углу.

— Мой отец теперь король Севера! — рявкнул Скейл. Он презрительно посмотрел на Логена. — А ты должен встать перед ним на колени, Девять Смертей! — И перевел наглый взгляд на Байяза: — И ты тоже, старик!

Первый из магов извиняющимся жестом развел руки:

— Ох, боюсь, мне ни перед кем не встать на колени. Слишком стар. Суставы не гнутся, понимаешь…

Пол дрогнул под тяжелым сапогом Скейла, который выругался и шагнул в сторону Байяза, но Бетод мягко положил руку на предплечье сына:

— Оставь, нет никакой необходимости, чтобы кто-то вставал на колени. — Его голос был холоден и ровен, как свежевыпавший снег. — Нам не подобает ссориться друг с другом. Разве наши интересы не совпадают? Мир! Мир на Севере! Я пришел сюда для того, чтобы просить тебя поделиться со мной твоей мудростью, Байяз, как делал это в прежние времена. Разве это неправильно — искать помощи у старого друга?

Ничто и никогда не звучало более искренне, более разумно, более доверительно. Но Логен знал Бетода слишком хорошо.

— Разве мир на Севере нарушен? — Байяз откинулся на спинку кресла, сцепив перед собой руки. — Разве междоусобицы не закончены? Разве ты не стал победителем? Разве ты не получил все, чего хотел, и даже больше? Король Севера, а? Какую еще помощь я могу тебе предложить?

— Я делюсь своими планами только с друзьями, Байяз, а ты в последнее время не был моим другом. Ты отослал назад моих посланников, даже моего сына. Ты оказываешь гостеприимство моим заклятым врагам. — Он сурово глянул на Логена и презрительно скривил губы. — Знаешь ли ты, с кем ты имеешь дело? Это же Девять Смертей! Животное! Трус! Клятвопреступник! Такую компанию ты теперь предпочитаешь? — Бетод повернулся обратно к Байязу, дружелюбно улыбаясь, но в его словах звучала явная угроза. — Боюсь, пришло время решать, со мной ты или против меня. Здесь нет середины. Либо ты разделишь со мной мое будущее, либо останешься пережитком прошлого. Выбирай, друг мой.

Логен уже видел прежде, как Бетод предлагал людям подобный выбор. Одни уступили. Другие лежат в земле.

Однако Байяз, по-видимому, был не из тех, кого можно торопить с ответом.

— Что же выбрать? — проговорил маг, медленно наклонился вперед и взял со стола свою трубку. — Будущее или прошлое?

Он прошел к очагу и присел на корточки, повернувшись спиной к своим гостям, взял с решетки тлеющий прутик и принялся раскуривать трубку. Казалось, целая вечность прошла, пока эта чертова штука разгорелась.

— С тобой или против тебя? — вслух размышлял он, возвращаясь к своему креслу.

— Ну так что? — требовательно спросил Бетод.

Байяз поднял глаза к потолку и выпустил тонкую струйку желтого дыма. Кауриб оглядывала старого мага сверху донизу с ледяным презрением, Скейл подергивался от нетерпения, Бетод ждал, слегка сощурив глаза. В конце концов Байяз испустил глубокий вздох.

— Что ж, хорошо, — сказал он. — Я с тобой.

Бетод широко улыбнулся, и Логен испытал приступ жесточайшего разочарования. От первого из магов он ожидал большего. Чертовски глупо, но Логен до сих пор не разучился надеяться на лучшее.

— Вот и хорошо, — довольно отозвался король Севера. — Я знал, что ты способен смотреть на вещи с моей точки зрения. — Он медленно облизал губы, словно изголодавшийся человек при виде вкусной еды. — Я собираюсь вторгнуться в Инглию.

Байяз приподнял бровь, потом засмеялся, потом захохотал, молотя кулаком по столу.

— Ох, вот это здорово, нет, это действительно здорово! — восклицал он. — Ты обнаружил, что мирная жизнь не подходит для твоего королевства, да, Бетод? Кланы не привыкли дружить, а? Они по-прежнему ненавидят друг друга и тебя. Я прав?

— Ну, — усмехнулся Бетод, — они действительно строптивы.

— Ручаюсь, что так! Но если послать их воевать с Союзом, они объединятся! Им придется действовать вместе против общего врага. А если ты победишь? Ты станешь человеком, который совершил невозможное! Человеком, который выгнал проклятых южан с северных земель! Тебя будут любить или еще сильнее бояться. А если ты проиграешь — что ж, тебе удастся хотя бы на время примирить враждующие кланы и использовать их силу в своих интересах. Теперь я вспомнил, почему ты мне всегда нравился! Превосходный план!

Бетод самодовольно приосанился.

— Разумеется. И мы не проиграем. Союз слаб, самонадеян, неподготовлен. С твоей помощью…

— С моей помощью? — прервал Байяз. — Ты хочешь слишком многого.

— Но ты же…

— Я соврал. — Маг пожал плечами. — Ведь я лжец.

Байяз поднес трубку ко рту. Воцарилось изумленное молчание. Затем глаза Бетода сузились. Глаза Кауриб раскрылись. Тяжелый лоб Скейла покрылся морщинами от удивления. На лицо Логена медленно вернулась улыбка.

— Лжец? — прошипела колдунья. — Да ты хуже, чем лжец!

Ее голос по-прежнему звучал напевно, но теперь это была другая песня — жесткая, пронзительная, убийственно-острая.

— Ты старый червяк! Прячешься за своими стенами, за своими слугами, за своими книгами! Твое время давно ушло, глупец! У тебя нет ничего, только слова и пыль!

Первый из магов невозмутимо сложил губы трубочкой и выпустил струйку дыма.

— Только слова и пыль! Старый червяк! Ну что ж, мы еще посмотрим. Мы еще придем в твою библиотеку!

Волшебник аккуратно положил на стол трубку, из которой вился прозрачный дымок.

— Мы придем в твою библиотеку, мы разрушим твои стены, мы предадим мечу твоих слуг и сожжем твои книги! Мы…

— Тихо.

Теперь Байяз насупился и выглядел еще мрачнее, чем во время недавнего разговора с Кальдером. Логену снова захотелось отступить назад — захотелось сильнее, чем в прошлый раз. Он поймал себя на том, что оглядывает комнату в поисках места, где можно укрыться. Губы Кауриб продолжали шевелиться, но из ее горла вылетал лишь бессмысленный хрип.

— Вы разрушите мои стены, вот как? — проговорил Байяз.

Его седеющие брови сошлись к переносице, кожу между ними прорезали глубокие жесткие морщины.

— И убьете моих слуг? — спросил Байяз.

В комнате вдруг стало очень холодно, несмотря на горящие в очаге поленья.

— И сожжете мои книги, да? — прогремел Байяз. — Ты слишком много болтаешь, ведьма!

Колени Кауриб подогнулись. Она медленно сползла вниз по стене, цепляясь белой рукой за косяк и звеня всеми своими цепочками и браслетами.

— Слова и пыль, вот что я такое? — Байяз поднял вверх четыре пальца. — Четыре дара ты получил от меня, Бетод: солнце зимой, грозу летом и еще две вещи, о которых ты никогда бы не узнал, если бы не мое искусство! А что ты дал взамен? Озеро и долину, и без того мне принадлежавшие, и еще лишь одно! — Бетод посмотрел на Логена, но тут же отвел глаза. — Ты мой должник. Но ты посылаешь ко мне гонцов, предъявляешь требования и осмеливаешься приказывать! Такие манеры мне не нравятся.

Скейл наконец понял, что происходит, и вытаращил глаза от возмущения.

— Манеры? — вскричал он. — Какое дело королю до манер? Король сам берет все, что захочет! — И сделал тяжелый шаг по направлению к столу.

Огромный и злобный Скейл легко мог бы забить ногами упавшего. Но Логен пока не упал и падать не собирался, и ему до тошноты надоела похвальба этого надутого болвана. Он шагнул вперед, заступая принцу дорогу, и положил ладонь на рукоять своего меча.

— Хватит, — сказал он.

Принц сверху донизу оглядел Логена своими выпученными глазами, поднял мясистый кулак и сжал огромные пальцы так, что побелели костяшки.

— Не искушай меня, Девятипалый, жалкая дворняжка! Твои дни давно в прошлом! Я раздавлю тебя, как яйцо!

— Можешь попытаться, но я не позволю тебе. Ты знаешь, каков я в бою. Еще один шаг, и я буду биться с тобой, опухший хряк!

— Скейл! — рявкнул Бетод. — Нам здесь больше нечего делать, все ясно. Мы уходим.

Толстый принц выпятил мощную глыбу своей челюсти, сжимая и разжимая возле боков огромные руки. Он сверлил Логена взглядом, и в его глазах сквозила самая лютая животная ненависть. Затем он презрительно хмыкнул и отвернулся.

Байяз наклонился вперед.

— Ты говорил, что принесешь Северу мир, Бетод, а что ты сделал? Ты громоздишь одну войну на другую! Страна истекает кровью от твоей гордыни и твоей жестокости! Король Севера? Ха! Ты не стоишь того, чтобы тебе помогать! Подумать только, я надеялся на тебя!

Бетод нахмурился, его глаза оставались холодны, как алмаз у него на лбу.

— Ты сделал меня своим врагом, Байяз, а я очень опасный враг. Самый опасный из возможных. Ты еще пожалеешь о том, что совершил сегодня. — Он обратил презрительный взгляд на Логена. — А что до тебя, Девятипалый, ты больше не дождешься от меня милости! Отныне любой человек на Севере станет твоим врагом! Тебя будут ненавидеть, за тобой будут охотиться, тебя будут проклинать, куда бы ты ни отправился! Я сам прослежу за этим!

Логен пожал плечами: ничего нового. Байяз поднялся со своего кресла.

— Ну что ж, ты высказался, а теперь забирай свою ведьму, и выметайтесь отсюда! — приказал он.

Кауриб, спотыкаясь и ловя воздух ртом, первой выбралась за дверь. Скейл на прощанье окинул Логена свирепым взором, повернулся и загромыхал прочь. Самозваный король Севера вышел последним. Он качал головой, и в его глазах горела смертельная ненависть. Когда шаги троицы затихли в коридоре, Логен перевел дыхание, расправил плечи и снял ладонь с рукояти меча.

— Ну, — весело сказал Байяз, — вроде бы все прошло неплохо.

Дорога между двумя дантистами

Полночь уже миновала, и Прямой проспект заливала темнота. Темнота и вонь. Здесь, возле порта, всегда воняло: застоявшейся соленой водой, тухлой рыбой, дегтем, потом и конским дерьмом. Через несколько часов эта улица вновь наполнится шумом и суетой, зазвучат крики разносчиков, носильщики с руганью потащат грузы, появятся торговцы, сотни повозок и телег загромыхают по грязным булыжникам. Хлынет бесконечный поток народа — те, кто спешит сойти с корабля или взойти на корабль, люди со всех концов мира, слова на всех языках, какие существуют под солнцем. Но ночью здесь спокойно. Спокойно и тихо.

«Тихо, как в могиле, а пахнет еще хуже».

— Это здесь, — проговорил Секутор, направляясь к темному тупику узенького переулка, зажатого между двумя нависающими пакгаузами.

— Были проблемы? — спросил Глокта, ковыляя следом.

— Почти никаких, — ответил практик и поправил свою маску, чтобы через нее мог проникать воздух.

«Должно быть, под маской очень душно, там на ней скапливается пот, и она затрудняет дыхание. Неудивительно, что у всех практиков скверный характер».

— Проблемы были только у матраса, — продолжал Секутор. — Реус изрубил его ножом в лохмотья, пока не получил от Инея по голове. Интересное дело: стоит этому парню долбануть кого-нибудь по голове, как все проблемы тут же исчезают.

— А что с Реусом?

— Пока жив.

Свет от лампы Секутора упал на груду гниющего мусора. В темноте послышался писк крыс, спешивших убраться с дороги.

— Ты знаешь все подходящие закоулки, Секутор?

— Ну да. За это вы мне и платите, инквизитор.

Его грязный черный сапог неосторожно ступил в вонючее месиво и вырвался оттуда с чавкающим звуком. Глокта осмотрительно прохромал кругом, свободной рукой поднимая повыше полы своего пальто.

— Я вырос неподалеку, — продолжал практик. — Здесь люди не задают вопросов.

— Задаем только мы.

«У нас всегда есть вопросы».

— Точно. — Секутор приглушенно хихикнул. — Мы же инквизиция!

В свете его лампы показались помятые железные ворота и высокая стена, утыканная по верху ржавыми остриями.

— Вот это место.

«Да, судя по виду, место вполне подходящее».

Воротами, очевидно, пользовались нечасто: бурые петли протестующе завизжали, когда практик отпер замок и распахнул тугую створку. Глокта осторожно переступил через лужу, собравшуюся в яме перед воротами, и выругался: его пола все же попала в грязную воду.

Петли завизжали снова, когда Секутор, наморщив лоб от усилия, подпихнул тяжелую створку на место. Затем он поднял колпак с лампы, осветив широкий внутренний двор, заросший сорняками, засыпанный мусором и дровами.

— Ну вот мы и пришли, — объявил Секутор.

Когда-то, похоже, здание было по-своему величественным.

«Сколько стоили все эти окна? И все эти скульптурные работы? На посетителей наверняка производило впечатление богатство хозяина дома, если не его вкус».

Но так было в прошлом. Теперь окна заколочены прогнившими досками, скульптурные завитушки задушены мхом и покрыты слоем птичьего помета. Зеленый мрамор, тонким слоем облицовывавший колонны, потрескался и местами отвалился, открывая выщербленную штукатурку. Все осыпалось, рушилось и разлагалось. Отколовшиеся детали фасада лежали на земле, отбрасывая длинные тени на высокие стены двора. Половина головы разбитого херувима печально взирала снизу на хромавшего мимо Глокту. Он ожидал увидеть грязный пакгауз или сырой подвал возле самой воды, но никак не это.

— Что это за место? — спросил он, разглядывая полуживой дворец.

— Его построил один купец много лет назад. — Секутор поддел ногой обломок скульптуры, и тот со стуком откатился в темноту. — Богатый человек, очень богатый. Захотел поселиться поближе к своим складам и пристаням, чтобы присматривать за делами. — Практик начал подниматься по замшелым ступеням к огромной и облезлой парадной двери. — Ему казалось, что идея приживется, но как это могло случиться? Кто бы захотел жить в таком месте без особой надобности? Ну а потом купец потерял все свои деньги, как обычно и бывает с купцами. Кредиторам пришлось немало повозиться, чтобы найти покупателя.

Глокта посмотрел на чашу сломанного фонтана, до середины заполненную стоячей водой.

— Ничего удивительного.

Лампа Секутора едва освещала зияющее пространство холла. Две огромные и крутые изогнутые лестницы вырисовывались в полумраке напротив них. На уровне второго этажа вдоль стен проходил широкий балкон, но большая его часть обрушилась, проломив гнилые доски пола внизу, так что одна из лестниц обрывалась прямо в воздух. Сырой пол был завален кусками штукатурки, упавшими с крыши плитами сланца и старыми балками. Их покрывали серые брызги птичьего помета. Ночное небо заглядывало внутрь сквозь зияющие отверстия в крыше. До Глокты доносилось тихое воркование голубей среди темных стропил и размеренные звуки капающей воды.

«Какое место! — Глокта сдержал улыбку. — Оно в некотором роде напоминает меня самого. Мы оба когда-то были великолепны, и у нас обоих лучшие дни далеко позади».

— Здесь достаточно просторно, как вы думаете? — спросил Секутор, пробираясь среди мусора к зияющему дверному проему под сломанной лестницей. Лампа практика отбрасывала на ходу причудливые косые тени.

— Да, пожалуй. Если у нас не окажется больше тысячи узников одновременно.

Глокта ковылял вслед за Секутором. Он тяжело опирался на трость, озабоченный тем, куда поставить ногу на осклизлом полу.

«Сейчас я поскользнусь и хлопнусь на задницу прямо посреди птичьего дерьма. Вот будет здорово!»

Арка вела в полуразрушенный коридор, где гнилая штукатурка отваливалась большими кусками, обнажая влажные кирпичи. По обе стороны один за другим открывались сумрачные дверные проемы.

«В таких местах чувствительные люди начинают нервничать. Им мерещатся неприятные вещи в этих комнатах, сразу за границей света от лампы. Им приходит в голову, что там, в темноте, творятся мрачные дела. — Глокта посмотрел на Секутора, который беспечно шагал впереди, еле слышно насвистывая что-то под маской, и нахмурился. — Но у нас нервы крепкие. Возможно, мы и есть те самые неприятные вещи. Возможно, мы и творим эти мрачные дела».

— Насколько велик этот дом? — спросил Глокта.

— Тридцать пять комнат, не считая помещений для прислуги.

— Целый дворец! Как, черт возьми, тебе удалось отыскать его?

— Я иногда ночевал здесь раньше. После того, как умерла моя мать. Я нашел способ пробраться внутрь. Крыша тогда была почти целая, и спать было сухо. Сухо и почти безопасно.

«Ах, какая у тебя была тяжелая жизнь! Сделаться палачом и убийцей — большой шаг вперед, не так ли? Каждый человек находит себе оправдание, и чем более подлым он становится, тем трогательнее у него история. Интересно, какую историю мог бы рассказать я?»

— Ты изобретателен, Секутор.

— За это вы мне и платите, инквизитор.

Перед ними открылось большое пространство — гостиная, кабинет, может быть, танцевальный зал. С заплесневелых стен свисали панели с облезающей позолотой, некогда великолепные. Секутор подошел к одной из них, еще державшейся, и сильно толкнул ее. Раздался тихий щелчок, и панель распахнулась внутрь, открыв за собой темный арочный проем.

«Потайная дверь? Как восхитительно! Как зловеще. И как кстати!»

— Этот дом полон неожиданностей, как и ты, — сказал Глокта, мучительно ковыляя к открывшемуся проходу.

— И вы не поверите, сколько я за него заплатил.

— Мы купили его?

— О нет. Его купил я. На деньги Реуса. А теперь сдаю вам в аренду. — Глаза Секутора искрились в свете лампы. — Это золотая жила!

— Ха! — хохотнул Глокта, осторожно спускаясь по ступенькам.

«Ко всему прочему у него и деловая хватка имеется! Может быть, настанет день, когда я буду работать на архилектора Секутора? Случались вещи и более необычные».

Собственная тень маячила перед Глоктой, уходя в темноту. Он боком, как краб, слезал вниз по лестнице, нащупывая правой рукой щели между неровными каменными блоками, чтобы обеспечить себе хоть какую-то опору.

— Подвалы уводят от здания на целые мили, — бормотал сзади Секутор. — У нас есть собственный доступ к каналам и к сточным трубам, если они вас интересуют.

Они миновали темное отверстие слева, затем еще одно справа, понемногу спускаясь все ниже и ниже.

— Иней мне сказал, отсюда можно добраться до самого Агрионта, ни разу не выйдя на поверхность.

— Это нам пригодится.

— Да. Если удастся выдержать подземное зловоние.

Лампа Секутора осветила тяжелую дверь с маленьким зарешеченным окошечком.

— Ну вот, мы снова дома, — сказал он и постучал: четыре быстрых удара. Через миг в окошке мелькнуло прикрытое маской лицо практика Инея, внезапно вынырнувшее из темноты. — Это всего лишь мы.

В глазах альбиноса не проявилось ни единого намека на теплоту или узнавание.

«Но так с ним всегда».

Тяжелые засовы с той стороны двери лязгнули, и она легко распахнулась навстречу гостям.

Здесь стояли стол и стул, по стенам висели свежие факелы, еще не зажженные.

«Здесь ведь было темно, как в яме, пока мы не появились со своей маленькой лампой».

Глокта посмотрел на альбиноса и спросил:

— Ты что, так и сидел в темноте? — Массивный практик только пожал плечами, и Глокта покачал головой. — Иногда я беспокоюсь за тебя, практик Иней. Правда беспокоюсь.

— Он здесь, внизу, — проговорил Секутор, направляясь по коридору.

Его шаги гулко стучали по каменным плитам пола. Когда-то здесь, видимо, находился винный погреб: по обеим сторонам располагались камеры с цилиндрическими сводами, заделанные толстыми решетками.

— Глокта! — Пальцы Салема Реуса плотно обхватили прутья решетки, из-за которой выглядывало его лицо.

Глокта остановился перед камерой, давая отдых пульсирующей болью ноге.

— Реус, как поживаешь? Не ожидал, что снова увижу тебя так скоро.

Торговец сильно исхудал, его кожа стала дряблой и бледной, на ней до сих пор виднелись поблекшие отметины синяков.

«Он выглядит не слишком хорошо. Точнее сказать, он выглядит плохо».

— Что происходит, Глокта? Прошу тебя, объясни, почему я здесь?

«Ну-ну, почему бы и не объяснить?»

— Кажется, у архилектора на твой счет имеются кое-какие планы. Он хочет, чтобы ты дал показания. — Глокта наклонился к прутьям и шепотом закончил: — Перед открытым советом.

Реус побледнел еще больше.

— А потом что? — спросил он.

— Потом посмотрим.

«Инглия, Реус, Инглия!»

— Что, если я откажусь?

— Откажешься исполнить волю архилектора? — Глокта рассмеялся. — Нет-нет, Реус, ты не сделаешь такую глупость!

Он отвернулся от него и зашаркал вслед за Секутором.

— Ради всего святого! Здесь темно!

— Ничего, постепенно привыкнешь! — отозвался Глокта через плечо.

«Удивительно, к чему только люди не привыкают».

В последней из камер находился их недавний пленник. Его приковали цепью к скобе, вделанной в стену, раздели и, разумеется, набросили на него мешок. Он был низеньким и крепким, несколько полноватым, со свежими ссадинами на коленях — полученными, без сомнения, когда его швырнули на грубый каменный пол.

— Значит, вот наш убийца. Не так ли?

Заслышав голос Глокты, человек поднялся на колени и рванулся вперед, натягивая цепь. Немного крови просочилось спереди сквозь его мешок и засохло, оставив бурое пятно на холстине.

— Весьма отталкивающий субъект, — заметил Секутор. — Сейчас, правда, он уже выглядит не таким грозным.

— Как всегда, когда они попадают к нам. Где мы будем работать?

Глаза Секутора заулыбались еще больше.

— О, ручаюсь, вам там понравится, инквизитор.

— Немного театрально, — заключил Глокта, — но от этого ничуть не хуже.

В просторном круглом помещении с куполообразным потолком всю длину изгибающейся стены занимала фреска. Сюжет ее был таков: на траве лежит тело человека, израненного и истекающего кровью, позади виден лес; одиннадцать фигур уходят прочь — шестеро с одной стороны, пятеро с другой, в профиль, в неестественных позах, в белых одеждах, с неразличимыми лицами. Они смотрят на другого человека — одетый в черное, он распростер руки, а за его спиной полыхает море ярко раскрашенного огня. Резкий свет шести светильников не льстил мастерству художника.

«Не шедевр, конечно; картинка для украшения стены, а не искусство. Но эффект весьма необычный».

— Понятия не имею, что бы это могло быть, — заявил Секутор.

— Маффер Велафель, — промычал практик Иней.

— Разумеется, — отозвался Глокта, не сводя глаз с темной фигуры на стене и языков пламени позади нее. — Тебе нужно учить историю, практик Секутор. — Инквизитор повернулся и указал на умирающего человека на стене напротив: — Это Канедиас, мастер Делатель. А это великий Иувин, которого он убил. — Он обвел рукой фигуры в белом. — А вот ученики Иувина, маги. Они спешат отомстить за него.

«Эти сказки годятся лишь на то, чтобы пугать детей».

— Кто же станет платить за то, чтобы ему намалевали такое дерьмо на стенах подвала? — спросил Секутор, качая головой.

— О, подобные вещи в свое время нравились людям. Во дворце есть комната с такой же росписью. Здесь только копия, причем дешевая, — ответил Глокта. Он взглянул на окутанное тенью лицо Канедиаса, мрачно взиравшее с фрески, и окровавленное тело на противоположной стене. — Однако в ней есть нечто тревожное, не правда ли? — «Точнее, было бы, если бы меня это хоть отчасти волновало». — Кровь, огонь, смерть, отмщение. Не представляю, зачем рисовать это у себя в подвале. Возможно, у нашего купца была своя темная сторона.

— У людей с деньгами всегда есть темные стороны, — сказал Секутор. — А кто эти двое?

Инквизитор нахмурился, вглядываясь в картину. Две маленькие, почти неразличимые фигуры виднелись под руками Делателя, по одной с каждой стороны.

— Как знать? — отозвался он. — Может, это его практики.

Секутор засмеялся. Даже из-под маски Инея раздался тихий звук вроде выдоха, хотя в его глазах не было заметно ни тени улыбки.

«Ого! Да он, похоже, не на шутку развеселился».

Глокта прошаркал к столу, расположенному в центре комнаты. Два стула стояли лицом друг к другу по разные стороны его полированной поверхности. Один был дешевым и жестким, из тех, что можно увидеть в подвалах Допросного дома, зато другой представлял собой нечто внушительное: настоящее кресло, почти трон, обитый коричневой кожей, с приветственно раскинутыми подлокотниками и высокой спинкой. Глокта прислонил свою трость к столу и осторожно опустился на сиденье, чувствуя боль в позвоночнике.

— Превосходное кресло! — выдохнул он, медленно опуская спину на мягкую кожу и вытягивая ногу, пульсирующую болью от долгого перехода.

Он ощутил легкое сопротивление и заглянул под стол. Там стояла небольшая скамеечка той же работы, что и кресло.

Глокта откинул голову назад и рассмеялся:

— Ох, как здорово! Не стоило так беспокоиться. — Он поставил ногу на скамеечку с удовлетворенным вздохом.

— Это самое меньшее, что мы могли сделать, — возразил Секутор. Он скрестил руки на груди и прислонился к стене рядом с окровавленным телом Иувина. — Мы получили неплохой доход с вашего друга Реуса, очень неплохой. Вы всегда хорошо относитесь к нам, и мы не забываем этого.

— Уф, — подтвердил Иней, кивая.

— Вы меня балуете. — Глокта погладил полированное дерево подлокотника.

«Мальчики мои. Что бы я делал без вас? Лежал бы дома в постели, не иначе, а мать хлопотала бы надо мной и беспокоилась о том, как теперь найти для меня хорошую невесту».

Он посмотрел на инструменты, разложенные на столе. Здесь, разумеется, была его коробка и еще несколько предметов, истертых от долгого употребления, но по-прежнему в высшей степени полезных. Пара щипцов с длинными ручками привлекла его особое внимание. Он поднял голову и взглянул на Секутора:

— Зубы?

— По-моему, подойдет для начала.

— Согласен. — Глокта облизнул собственные беззубые десны и по очереди хрустнул костяшками пальцев. — Что ж, пусть будут зубы.

Как только кляп вынули, убийца принялся орать на них по-стирийски. Он брызгал слюной, ругался и безуспешно пытался избавиться от цепей. Глокта не понимал ни единого слова.

«Однако, я полагаю, смысл понятен. Скорей всего, он кричит нечто в высшей степени оскорбительное — что-нибудь насчет наших матерей, и так далее. Только оскорбить меня непросто».

Это был сурового вида человек: лицо рябое от оспы, нос сломан, причем явно не один раз, и совершенно потерял форму.

«Какое разочарование! Я‐то надеялся, что торговцы шелком найдут что-нибудь более высококачественное, хотя бы для такого случая. Но купцы есть купцы. Всегда думают только о выгоде».

Практик Иней положил конец потоку нечленораздельных оскорблений, тяжело ударив пленника под дых.

«Это на минуту лишит его дыхания: как раз хватит, чтобы вставить первое слово».

— Ну ладно, — произнес Глокта, — довольно этой бессмыслицы. Мы знаем, что ты профессионал, которого послали смешаться с толпой и сделать дело. И вряд ли бы тебе это удалось, если бы ты не умел говорить по-нашему. Я прав?

К узнику вернулось дыхание.

— Чума вас забери, проклятые ублюдки! — хрипло выговорил он.

— Превосходно! Всеобщий вполне подойдет для наших бесед. Чувствую, что мы не ограничимся только одним разговором. Хочешь ли ты узнать что-нибудь, прежде чем мы начнем? Или сразу приступим к делу?

Пленник с подозрением покосился на фигуру мастера Делателя, маячившую за головой Глокты.

— Где я?

— Мы рядом с Прямым проспектом, возле самой воды. — Глокта поморщился: ногу свело внезапной судорогой. Он осторожно распрямил колено и подождал, пока не услышал щелчок сустава, прежде чем продолжить: — Как тебе известно, Прямой проспект — одна из крупнейших артерий нашего города, идущая прямо через его сердце, от Агрионта до берега моря. Проспект пересекает множество районов, на нем стоят замечательные здания. Самые известные городские адреса находятся совсем рядом. Однако для меня это не более чем дорога между двумя дантистами.

Глаза пленника сузились, взгляд забегал по разложенным на столе инструментам.

«Он больше не ругается. Кажется, упоминание о зубных врачах привлекло его внимание».

— Там, на другом конце проспекта, — Глокта указал на север, — в одном из фешенебельных кварталов, напротив общественного парка, в прекрасном белом доме возле самого Агрионта находится заведение мастера Фаррада. Может быть, ты слышал о нем?

— Иди ты в щель мохнатую!

Глокта приподнял брови: «О, если бы!»

— Мастера Фаррада называют лучшим дантистом в мире. Кажется, он родом из Гуркхула, но предпочел избежать тирании императора ради того, чтобы присоединиться к нашему Союзу и жить в свое удовольствие, избавляя наиболее зажиточных горожан от ужасов зубной боли. Когда я вернулся после моей поездки на Юг, родные надеялись, что он сможет чем-то мне помочь. — Глокта широко улыбнулся, показывая убийце, в чем заключалась проблема. — Но, разумеется, помочь он ничем не смог. Императорские палачи позаботились об этом. Но он чертовски хороший дантист, так все говорят.

— И что с того?

Глокта перестал улыбаться и продолжил:

— А на другом конце Прямого проспекта, возле самого моря, среди грязи, отбросов и вони, сижу я. Жилье здесь, конечно, подешевле, но я не сомневаюсь: когда мы проведем какое-то время вместе, ты поймешь, что я не менее талантлив, нежели глубокоуважаемый мастер Фаррад. Просто мои таланты развиваются в ином направлении. Добрый доктор облегчает боль пациентов, а я стал дантистом, — Глокта медленно наклонился вперед, — другого профиля.

Убийца расхохотался ему в лицо:

— Ты думаешь напугать меня этим мешком на голове и мерзкой мазней на стене? — Он обвел взглядом Инея и Секутора. — Да вы просто банда сумасшедших!

— Ты думаешь, мы тебя пугаем? Мы трое? — Глокта позволил себе небольшой смешок. — Ты сидишь здесь один, безоружный, совершенно беспомощный. Кто знает, где ты находишься, кроме нас троих, и кому есть до этого дело? У тебя нет никакой надежды на спасение или бегство. Мы все профессионалы. Полагаю, ты уже догадываешься, что тебя ждет. — Глокта вяло усмехнулся. — Не валяй дурака! Конечно, ты нас боишься. Должен признать, ты хорошо скрываешь страх, но это не продлится долго. Очень скоро настанет момент, когда ты будешь умолять, чтобы тебя засунули обратно в мешок.

— Вы ничего не добьетесь от меня, — прорычал убийца, глядя ему прямо в глаза. — Ничего.

«Крепкий орешек. Но нетрудно казаться крепким орешком, пока не началась работа. Уж я‐то знаю».

Глокта нежно потер свою ногу. Кровь уже циркулировала свободно, боль почти ушла.

— Мы начнем с самого простого. Имена — вот все, что я сейчас хочу знать. Только имена. Почему бы не начать с твоего? Его, по крайней мере, ты не можешь не знать.

Он подождал. Секутор с Инеем глядели сверху вниз на пленника: зеленые глаза улыбались, розовые — нет. Молчание.

— Ну хорошо, — вздохнул Глокта.

Иней упер кулаки по обе стороны челюсти убийцы и начал давить, пока тот не раскрыл рот. Секутор засунул между его зубов щипцы и раздвинул челюсти еще шире — достаточно широко, чтобы тот почувствовал неудобство. Убийца выпучил глаза.

«Больно, да? Но это еще ничто, поверь мне».

— Следи за его языком, — сказал Глокта. — Он еще должен поговорить с нами.

— Не беспокойтесь, — пробормотал Секутор, заглядывая пленнику в рот и тут же отстраняясь. — Ух! Ну и воняет!

«Жаль, конечно, но я не особенно удивлен. Здоровый образ жизни — редкость среди наемных убийц».

Глокта медленно поднялся на ноги и, хромая, обошел вокруг стола.

— Итак, — промурлыкал он, протянув руку к инструментам, — с чего бы начать?

Он выбрал одну из игл, наклонился вперед, крепко ухватившись второй рукой за набалдашник трости, и принялся аккуратно зондировать зубы пленника.

«Да, зубы у него оставляют желать лучшего. Пожалуй, я предпочел бы свои».

— Ну ничего себе, да они же в ужасном состоянии! Прогнили насквозь. Вот почему у тебя изо рта так воняет. Этому нет оправданий для человека твоего возраста.

— А‐а‐а! — завопил убийца, когда Глокта дотронулся до нерва. Он попытался что-то сказать, но со щипцами во рту из этого вышло меньше толка, чем у практика Инея.

— Спокойно, спокойно, у тебя была возможность сказать свое слово. Может быть, позже тебе представится еще одна. Я пока не решил. — Глокта положил иглу обратно на стол, печально покачивая головой. — Твои зубы — это позор. Отвратительно! Решительно заявляю, что они вот-вот выпадут сами по себе. И знаешь что? — продолжал он, беря со стола маленький молоточек и зубило. — Мне кажется, тебе будет гораздо лучше без них.

Плоскоголовые

Наступило серое утро, в лесу было холодно и мокро. Ищейка сидел и думал о том, что раньше все было лучше, чем сейчас. Так он сидел, следил за вертелом, поворачивал его время от времени и старался не слишком нервничать из-за того, что приходится долго ждать. Тул Дуру не помогал ему в этом. Он расхаживал взад-вперед по траве, огибая древнюю груду камней и снова поворачивая назад, — стаптывал свои огромные сапоги, нетерпеливый, как бешеный волк. Ищейка смотрел, как Тул вышагивает: топ, топ, топ. Он давно понял, что великие бойцы хороши только для одного дела: для боя. Для всего остального, особенно для ожидания, они ни к черту не годятся.

— Может, присядешь, Тул? — спросил Ищейка. — Удобных камней здесь полно. У огня теплее, и все такое. Сядь, дай своим топталкам отдохнуть, а то я начинаю дергаться.

— Ты мне предлагаешь сесть? — прогремел гигант, сворачивая к Ищейке и нависая над ним, словно огромный дом. — Как я могу сидеть, да и ты тоже?

Потом он нахмурился, принялся разглядывать развалины и всматриваться в чащу из-под тяжелых бровей.

— Ты уверен, что это правильное место?

— Это правильное место. — Ищейка уставился на каменную россыпь, отчаянно надеясь, что не ошибается. Однако он не мог отрицать, что ни единого знака пока не видно. — Придут они, придут, не волнуйся.

«Если их всех не поубивали», — добавил он мысленно. У него хватило ума не произносить это вслух. Он провел достаточно времени бок о бок с Тул Дуру Грозовой Тучей, чтобы знать: этого парня лучше не волновать понапрасну, если не хочешь, чтобы тебе проломили голову.

— Уж лучше бы они приходили поскорее, вот что. — Огромные руки Тула сжались в кулаки, вполне подходящие для того, чтобы крошить скалы. — Мне не по вкусу сидеть тут без дела, задницу проветривать!

— Мне тоже, — сказал Ищейка, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Но не надо кипятиться, парень. Они подойдут очень скоро, как мы и планировали. Место то самое.

Он поглядел на кабана, что шипел на вертеле, роняя в огонь капли сочной подливки. Рот наполнился слюной, в ноздрях стоял запах жаркого… и чего-то еще, кроме этого. Всего лишь слабая струйка. Ищейка поднял голову, нюхая воздух.

— Ты что-то учуял? — спросил Тул, вглядываясь в деревья.

— Да, вроде бы.

Ищейка наклонился и поднял с земли свой лук.

— Что там? Шанка?

— Не знаю. Может быть.

Он еще раз понюхал воздух. Пахло человеком, к тому же давно не мытым…

— Мать вашу, я мог бы убить вас обоих!

Ищейка резко обернулся и чуть не упал, с трудом удержав в руке лук. Он увидел Черного Доу меньше чем в десяти шагах с подветренной стороны — тот подкрадывался к костру с неприятной усмешкой на губах. За его плечом стоял Молчун, чье лицо было по обыкновению непроницаемым, как стена.

— Ах вы, ублюдки! — взревел Тул. — Я чуть не обделался из-за этих ваших штучек!

— Ну и отлично, — насмешливо отозвался Доу. — Тебе не помешало бы сбросить немного веса.

Ищейка перевел дыхание и бросил лук на землю. Приятно убедиться, что они ждали на правильном месте, но не стоило ему так пугаться. Он все время дергался с тех самых пор, как увидел Логена падающим за край того обрыва. Логен просто рухнул туда, и ничего нельзя с этим поделать. Такое может случиться с кем угодно и в любое время — смерть. Это факт.

Молчун перебрался через наваленные камни, поприветствовал Ищейку еле заметным кивком и уселся рядом с ним.

— О, мясо! — гаркнул Доу, проталкиваясь мимо Тула. Потом плюхнулся возле костра, оторвал от туши ногу и впился в нее зубами. Вот и все их приветствие после разлуки длиной в месяц или даже больше.

— Правду говорят: богат тот, у кого есть друзья, — пробормотал Ищейка вполголоса.

— Что ты сказал? — с подозрением буркнул Доу, озираясь вокруг холодными глазами. Его рот был полон кабаньего мяса, грязный щетинистый подбородок блестел от жира.

Ищейка поднял раскрытые ладони в примиряющем жесте.

— Ничего такого, на что стоило бы обижаться.

Он провел достаточно времени бок о бок с Черным Доу, чтобы знать: лучше самому перерезать себе глотку, чем заставлять этого подонка злиться.

— Были какие-нибудь проблемы с тех пор, как мы разделились? — спросил он, чтобы переменить тему.

Молчун кивнул:

— Кое-какие были.

— Клятые плоскоголовые! — рявкнул Доу, и кусочки мяса из его рта полетели в лицо Ищейке. — Они повсюду, чтоб им провалиться! — Он махнул кабаньей ногой, словно клинком. — С меня достаточно этого дерьма! Я возвращаюсь на юг. Здесь чертовски холодно, и повсюду шныряют эти клятые твари! Я иду на юг!

— Ты что, боишься? — спросил Тул.

Доу повернулся к нему, глядя снизу вверх с широкой желтозубой улыбкой, и Ищейка поморщился. Это чертовски глупый вопрос. Если есть кто-то, кто ничего не боялся никогда в жизни, так это Черный Доу. Он просто не знал, как это — бояться.

— Боюсь горстки шанка? Я? — Доу неприятно рассмеялся. — Мы тут устроили им кое-чего, пока вы двое дрыхли. Некоторые получили от нас теплые постельки и теперь спят в них. Может, даже слишком теплые.

— Мы их сожгли, — пояснил Молчун. Он уже наговорил столько, сколько обычно ему хватало на целый день.

— Да! Сожгли целую кучу этих ублюдков! — просипел Доу, ухмыляясь так, словно никогда не слышал шутки смешнее, чем горящие трупы. — Нет, я их не боюсь, верзила. Не больше, чем тебя. Но я не собираюсь сидеть и поджидать их, пока Тридуба будет вытаскивать свою старую обвисшую задницу из постели! Я иду на юг!

И он оторвал зубами новый кусок мяса.

— Ну-ка, у кого тут обвисшая задница?

Ищейка расплылся в улыбке: к костру, широко шагая, подходил Тридуба. Ищейка вскочил с места и схватил старого приятеля за руку. И Форли Слабейший тоже с ним! Ищейка хлопнул малыша по спине и чуть не сбил с ног — так он обрадовался, что они все живы и сумели продержаться еще месяц. Да и вождь у костра не помешает. Все сразу же повеселели, заулыбались, принялись жать друг другу руки. Кроме Доу, разумеется, — тот продолжал сидеть как сидел, глядя в огонь и обсасывая свою кость. Лицо его было кислым, как молоко недельной давности.

— Как здорово, парни, снова видеть вас всех вместе! — Тридуба снял свой огромный круглый щит с плеча и прислонил его к разрушенному куску древней стены. — Ну, как вы тут?

— Проклятый холод, — отозвался Доу, даже не подняв голову. — Мы идем на юг.

Ищейка вздохнул. Всего десять минут они вместе и уже ссорятся. Трудно им придется без Логена — тот умел улаживать ссоры. Бойцы в команде были своенравны и склонны к кровопролитию.

Тридуба, впрочем, не спешил с ответом. Как всегда, он взял минуту на размышление. Он любил так делать — брать минуту на размышление. Именно это и делало его столь опасным.

— Идете на юг, вот как? — проговорил Тридуба после того, как хорошенько обмозговал вопрос. — И давно ли вы решили?

— Ничего мы еще не решили, — сказал Ищейка, снова показывая открытые ладони. Он чувствовал, что теперь часто придется это делать.

Тул Дуру кинул мрачный взгляд в спину Доу.

— Абсолютно ничего! — пророкотал он, сильно раздосадованный тем, что кто-то принимает за него решения.

— Ничего — это хорошо. — Тридуба говорил медленно и размеренно, как растет трава. — Я что-то не припоминаю, чтобы у нас в отряде принимали решения без вождя.

Доу ни на секунду не задумался. Он никогда не медлил с ответом. Именно это делало его таким опасным. Он вскочил на ноги, швырнул кость на землю и надвинулся на Тридуба с угрожающим видом.

— Я… говорю… на юг! — прорычал он. Его глаза выпучились, словно пузыри на поверхности похлебки.

Тридуба не отступил ни на шаг. Отступление — совсем не в его духе. Он немного помедлил, разумеется обдумывая, что делать дальше, а затем шагнул вперед и оказался нос к носу с Доу.

— Если ты хотел иметь право решать, ты должен был побить Девятипалого, а не сдаваться ему, как все остальные, — прогремел он.

Лицо Черного Доу при этих словах стало темным, как деготь. Он не любил, когда ему напоминали о поражениях.

— Девять Смертей вернулся в грязь! — рявкнул он. — Ищейка видел это, ведь так?

Тот был вынужден кивнуть.

— Верно, — буркнул он.

— Ну так и покончим на этом! Нет смысла ошиваться на Севере рядом с плоскоголовыми, снующими вокруг наших задниц! Я говорю — на юг!

— С Девятипалым, может быть, и покончено, — сказал Тридуба, в упор глядя на Доу, — но не с твоим долгом ему. Почему он решил, что такому никудышному человеку, как ты, стоит сохранить жизнь, я понять не могу. Но он назвал вторым меня, — он постучал по своей широкой груди, — а это значит, что решать мне! Мне, и никому другому!

Ищейка предусмотрительно отступил назад. Эти двое явно готовились к драке, и ему не хотелось оказаться в общей свалке с разбитым носом. Такое уже не раз случалось. Форли взял на себя восстановление мира.

— Эй, парни, вот этого не надо, — сказал он тихо и ласково. Может, он не мастак по части убийств, этот Форли, но зато чертовски хорош, когда надо остановить других мастаков, чтобы они не поубивали друг друга. Ищейка от всего сердца пожелал ему удачи. — Бросьте. Почему бы вам…

— Заткни свою поганую пасть, ты! — гаркнул Доу, яростно тыча грязным пальцем ему в лицо. — Кому нужны твои слова, Слабейший?

— А ну оставь его! — прогремел Тул, поднося огромный кулак к его подбородку. — Не то я дам тебе повод покричать!

Ищейка едва осмеливался поднять голову. Доу и Тридуба вечно задирали друг друга, они быстро воспламенялись и так же быстро угасали. Грозовая Туча был животным совсем другого порядка. Если этот здоровенный бык начнет сердиться, его уже не успокоить — по крайней мере, пока не соберется человек десять с мотком крепкой веревки. Ищейка попытался представить, что сделал бы сейчас Логен. Он-то сумел бы остановить ссору, если бы не был мертв.

— Дерьмо! — вскричал Ищейка, резко вскочив на ноги у костра. — Клятые шанка кишмя кишат повсюду, куда ни плюнь! И даже если мы разберемся с ними, у нас остается Бетод, о котором тоже надо думать! В мире полно проблем и без того, чтобы мы создавали их сами! Логена больше нет, а Тридуба второй после него — вот все, что я готов услышать!

Он ткнул пальцем — в неопределенном направлении, ни на кого не указывая, — и стал ждать, отчаянно надеясь, что его речь возымеет действие.

— Верно, — буркнул Молчун.

Форли часто-часто закивал, словно дятел:

— Ищейка прав! Ссориться друг с другом нам нужно не больше, чем чтоб у нас члены отсохли! Тридуба второй. Он теперь вождь!

На мгновение наступила тишина, и Доу устремил на Ищейку свой холодный и пустой убийственный взгляд — так кот смотрит на зажатую в лапах мышь. Ищейка сглотнул. Немногие из людей способны выдержать взгляд Черного Доу. Он получил свое прозвище, потому что о нем шла чернейшая слава. Он приходил внезапно в темноте ночи и оставлял после себя дочерна сгоревшие деревни. Таковы были слухи, и таковы же факты.

От Ищейки потребовалось все его хладнокровие, чтобы не отвести глаза. Он уже был готов сделать это, когда Доу отвернулся и стал рассматривать остальных ребят, одного за другим. Мало кто из обычных людей отважился бы ответить на подобный взгляд, но здесь собрались не обычные люди. Трудно найти под солнцем более отчаянный отряд. Ни один из них не дрогнул. Не считая, разумеется, Форли Слабейшего: тот опустил глаза еще прежде, чем до него дошла очередь.

Убедившись, что все против него, Доу расплылся в беззаботной улыбке, словно никакой проблемы никогда и не было.

— Ну ладно, — сказал он, обращаясь к Тридуба; казалось, весь его гнев мгновенно испарился. — Что мы тогда будем делать, вождь?

Тридуба оглядел лесную чащу. Он понюхал воздух, пососал губу. Он поскреб в бороде, давая себе минуту на размышление. Он задумчиво оглядел каждого из бойцов. А потом сказал:

— Мы идем на юг.

Как всегда, Ищейка учуял их раньше, чем увидел. Нюх у него был отличный — из-за этого он и получил свое прозвище. Но, говоря по чести, их учуял бы любой. Они, черт побери, воняли.

На лужайке их было двенадцать: сидели, ели, что-то болтали на своем мерзком грубом языке. Огромные кривые желтые зубы, вместо одежды — обрывки прелого меха, вонючие шкуры, куски ржавых доспехов. Они, шанка.

— Клятые плоскоголовые, — пробормотал про себя Ищейка.

Он услышал позади тихое шипение, обернулся и увидел Молчуна, который выглядывал из-за куста. Ищейка поднял вверх раскрытую руку: «остановиться»; постучал по макушке своего черепа: «плоскоголовые»; поднял сжатый кулак и затем еще два пальца: «двенадцать»; и показал обратно на тропу по направлению к остальным. Молчун кивнул и исчез в зарослях.

Ищейка кинул последний взгляд на шанка, проверяя, не заметили ли они чего-то подозрительного. Они не заметили, так что он скользнул обратно за дерево и двинулся прочь.

— У них лагерь возле дороги. Я видел двенадцать, но может оказаться и больше.

— Ищут нас? — спросил Тридуба.

— Может быть, но если так, то они не особенно стараются.

— Их можно как-нибудь обойти? — спросил Форли, вечно стремившийся избежать драки.

Доу, вечно стремившийся в драку влезть, сплюнул на землю:

— Двенадцать — ничто! Мы сделаем их без проблем!

Ищейка поглядел на Тридуба: тот раздумывал, пользуясь моментом. Двенадцать — это не ничто, и они все это знали. Но, возможно, лучше разобраться с врагами на месте, чем оставлять их гулять на свободе за своей спиной.

— Что будем делать, вождь? — спросил Тул.

Тридуба решительно поднял голову и скомандовал:

— Оружие.

Только самый глупый боец не следит за чистотой и боеготовностью оружия. Ищейка осматривал свое не больше часа назад. Сделать это еще раз — не смертельно, а вот пренебрежение может стоить жизни.

Послышались шорохи кожаных ножен, стук дерева и лязг металла. Ищейка посмотрел на своих товарищей. Молчун звенел тетивой и проверял оперение стрел. Тул Дуру провел большим пальцем по лезвию огромного тяжелого меча размером почти в рост Форли и принялся кудахтать, как курица, обнаружив крошечное пятнышко ржавчины. Черный Доу протирал тряпкой наконечник секиры, глядя на лезвие нежно, как любовник. Тридуба подтянул пряжки на ремнях щита и несколько раз махнул клинком в воздухе, сверкнув начищенным металлом.

Ищейка вздохнул, подтянул потуже ремни, крепившие гарду на левом запястье, и проверил дерево своего лука на трещины. Посмотрел, все ли его ножи там, где должны быть. Лишних ножей не бывает, сказал однажды Логен; Ищейка запомнил это наизусть. Он взглянул, как Форли неловкими руками достает короткий меч и беззвучно шевелит губами. Глаза Слабейшего блестели от страха. Это зрелище заставило нервы Ищейки затрепетать, и он окинул взглядом остальных: грязные, покрытые шрамами, суровые лица, густые бороды. Он не заметил никакого намека на страх, хотя здесь нечего стыдиться. У разных людей разные пути, сказал ему как-то Логен, и иногда нужно испугаться, чтобы стать отважным. Это он тоже запомнил наизусть.

Он подошел к Форли и хлопнул его по плечу.

— Иногда нужно бояться, чтобы быть отважным, — проговорил он.

— К чему это?

— Так говорят. По-моему, неплохо сказано. — Ищейка наклонился ближе, чтобы никто не услышал. — Потому что лично я готов в штаны наложить от страха.

Ему казалось, что именно так поступил бы Логен, и теперь, когда Логен вернулся в грязь, эта обязанность перешла к нему. Форли ответил неуверенной полуулыбкой, очень быстро соскользнувшей, после чего его лицо стало еще более испуганным, чем прежде. Что ж, не всегда удается сделать все до конца.

— Ладно, парни, — произнес Тридуба, когда снаряжение было проверено и разложено по местам. — Вот как мы это сделаем. Молчун, Ищейка — по разные стороны их лагеря, за деревьями. Ждете сигнала, потом стреляете в любого плоскоголового с луком. Если промахнетесь, бейте ближайшего.

— Хорошо, вождь, — сказал Ищейка, а Молчун кивнул.

— Тул, мы с тобой идем с фронта, только подожди сигнала, хорошо?

— Хорошо, — пророкотал гигант.

— Доу, вы с Форли зайдете с тыла. Ты выйдешь, когда увидишь, что пошли мы. Только на этот раз подожди, пока мы двинемся! — прошипел Тридуба, тыча в него толстым пальцем.

— Конечно, вождь. — Доу пожал плечами, словно он всегда делал то, что ему говорили.

— Ну, тогда все, — кивнул Тридуба. — Кому-то что-то неясно? Остались пустые головы у костра?

Ищейка отрицательно покачал головой. Остальные последовали его примеру.

— Отлично. Тогда еще одна последняя вещь. — Командир наклонился вперед, по очереди заглядывая каждому в лицо. — Сперва… дождитесь… моего… чертова… сигнала!

Лишь когда Ищейка уже сидел за кустом с луком в руках и наложенной на тетиву стрелой, до него вдруг дошло: он понятия не имеет, что это за сигнал. Он поглядел на шанка: они по-прежнему, ничего не подозревая, рычали, кричали и гремели посудой на лужайке. Во имя мертвых, как же ему хотелось отлить! Вечно его тянет отлить перед дракой. Кто-нибудь говорил, какой будет сигнал? Он не помнил.

— Дерьмо, — прошептал он.

И как раз в этот момент Доу выпрыгнул из-за деревьев с секирой в одной руке и мечом в другой.

— Клятые плоскоголовые! — заорал он, награждая ближайшего к себе шанка мощным ударом по голове, так что кровь забрызгала всю лужайку.

Шанка — насколько вообще можно судить об их эмоциях — выглядели сильно удивленными. Ищейка решил, что это вполне сойдет за сигнал.

Он прицелился в ближайшего плоскоголового, потянувшегося за большой дубинкой. Стрела с характерным тупым стуком поразила шанка под мышку.

— Ха! — вскричал Ищейка.

Он увидел, как Доу проткнул еще одного мечом со спины, но тут показался другой здоровенный шанка, готовый бросить копье. Из-за деревьев, описав дугу, вылетела стрела, пронзившая шею твари. Плоскоголовый издал дикий вопль и опрокинулся на спину. Этот Молчун — чертовски хороший стрелок.

А вот и Тридуба с ревом выскочил из зарослей с другой стороны поляны, застав шанка врасплох. Он врезал одному из них щитом по затылку, и тот рухнул лицом в костер. Тридуба рубанул мечом другого. Ищейка выпустил вторую стрелу, и она воткнулась в брюхо плоскоголовому. Шанка упал на колени, и мгновением позже Тул снес ему голову мощным ударом меча.

Теперь, когда к схватке присоединились остальные бойцы, все пошло быстрее: удар, вскрик, скрежет, грохот. Кровь лилась, свистело оружие, тела падали слишком быстро, чтобы Ищейка успевал пустить в них стрелу. Трое воинов сжали последних вопящих и бормочущих шанка в кольцо: Тул Дуру размахивал огромным мечом, держа их на расстоянии, Тридуба нырнул вперед и подрубил ноги одному, а Доу срубил другого, пока тот оглядывался.

Последний плоскоголовый с воем помчался в сторону деревьев. Ищейка выстрелил в него, но поторопился, и стрела прошла мимо. Она едва не попала в ногу Доу, который, к счастью, ничего не заметил. Шанка уже почти скрылся в зарослях, но внезапно издал вопль, упал на спину и забился в судорогах. Это Форли, прятавшийся в кустах, заколол его своим коротким мечом.

— Я убил одного! — закричал Слабейший.

На время воцарилась тишина. Ищейка выбрался на лужайку, и бойцы стали осматриваться, проверяя, все ли враги поражены. Потом Черный Доу поднял над головой окровавленную секиру и издал жуткий рев:

— Мы их перебили, черт побери!

— Ты чуть не перебил всех нас, идиот! — рявкнул Тридуба.

— А?

— Как насчет долбаного сигнала, а?

— Мне показалось, что ты кричал!

— Ничего подобного!

— Нет? — спросил Доу с видом крайнего изумления. — А кстати, что у нас было сигналом?

Тридуба испустил тяжелый вздох и закрыл лицо руками.

Форли по-прежнему взирал на свой меч.

— Я убил одного! — опять сказал он.

Теперь, когда схватка закончилась, Ищейка не мог больше терпеть — он повернулся и стал мочиться на ближайшее дерево.

— Мы их сделали! — заорал Тул, хлопнув его по спине.

— Осторожно! — взвыл Ищейка, облив ногу мочой.

Все захохотали над этим происшествием, и даже Молчун хмыкнул себе под нос.

Тул потряс Тридуба за плечо:

— Мы их сделали, вождь!

— Да, сделали, — ответил тот с кислым видом. — Но осталась еще куча других. Их тысячи. И пока они здесь, по эту сторону гор, они не успокоятся. Рано или поздно шанка двинутся на юг. Может быть, нынешним летом, когда откроются перевалы, или позже. Но ждать осталось недолго.

Ищейка взглянул на бойцов: все тревожно переминались после маленькой речи вождя. Сияние победы продлилось недолго. Так бывало всегда. Он посмотрел на мертвых плоскоголовых, лежавших на земле, изрубленных и окровавленных, распростертых и скорчившихся. Теперь победа казалось ничтожной.

— Разве мы не должны рассказать об этом, Тридуба? — спросил он. — Разве мы не должны попытаться предупредить кого-нибудь?

— Верно. — Тридуба улыбнулся скупой печальной улыбкой. — Но кого?

Деяния истинной любви

Джезаль понуро брел по серому Агрионту с фехтовальными клинками в руке: зевающий, спотыкающийся, недовольный, до сих пор не пришедший в себя после вчерашней бесконечной тренировки. Он не встретил ни одного прохожего, пока тащился на ежедневную пытку у лорд-маршала Варуза. Не считая необычно раннего чириканья какой-то пташки и запинающегося шарканья собственных сапог, он не слышал ни звука. Все еще спали. В это время и полагалось спать — ему в первую очередь.

Он протащил свои ноющие ноги через арку и дальше по проходу. Солнце едва поднялось над горизонтом, и открывшийся взору Джезаля двор заполняли глубокие тени. Щурясь в полумраке, он разглядел Варуза: тот сидел у стола в ожидании. Черт побери! Джезаль надеялся, что в кои-то веки пришел первым! Эта старая сволочь вообще спит когда-нибудь или нет?

— Лорд-маршал! — крикнул Джезаль, припуская неубедительной рысцой.

— О нет. Не сегодня.

По шее Джезаля пробежал холодок. Этот голос не принадлежал его наставнику по фехтованию, но в нем было что-то неприятно знакомое.

— Маршал Варуз этим утром занят более важными делами.

В тени у стола сидел инквизитор Глокта, улыбаясь снизу вверх своей отвратительной зияющей усмешкой. По коже Джезаля от отвращения побежали мурашки. Едва ли такое необходимо человеку с утра. Он перешел на шаг и остановился перед столом.

— Вам, несомненно, доставит большое удовольствие известие о том, что сегодня у вас не будет ни пробежек, ни плавания, ни бревна, ни тяжелого бруса, — продолжал калека. — Вам не понадобится даже это. — Он махнул своей тростью в сторону фехтовальных клинков Джезаля. — Сегодня мы просто поболтаем. И все.

Идея провести пять мучительных часов с Варузом внезапно показалась Джезалю очень соблазнительной, но он не собирался выказывать недовольство. Он с громким лязгом швырнул клинки на стол и небрежно упал во второе кресло под взглядом Глокты, внимательно наблюдавшего за ним из тени. Джезаль тоже уставился на инквизитора, надеясь каким-то образом доказать свое превосходство, но попытка оказалась тщетной. Уже после нескольких секунд разглядывания этого изможденного лица, этой беззубой ухмылки, этих лихорадочно горящих провалившихся глаз он почувствовал, что поверхность стола интересует его гораздо больше.

— Итак, расскажите мне, капитан, почему вы занялись фехтованием?

Значит, это игра. Небольшая партия, только два игрока. И все, что будет сказано, несомненно, дойдет до Варуза. Джезалю надо вести себя очень осторожно: сосредоточиться и следить за тем, чтобы не раскрыть своих карт.

— Ради моей чести, ради чести моей семьи и чести моего короля, — холодно ответил он. Пусть хромой паскудник попробует придраться к такому ответу.

— Ага, то есть вы пошли на это ради процветания своего народа? Вы, должно быть, чрезвычайно сознательный гражданин. Какая самоотверженность! Какой пример для всех нас! — Глокта фыркнул. — Прошу вас! Если хотите лгать, то хотя бы выбирайте ту ложь, какую сами считаете убедительной. Подобный ответ — оскорбление для нас обоих.

Да как смеет беззубый калека, давно ни на что не годный, разговаривать в таком тоне? Джезаль был готов встать и уйти, послав к черту Варуза с его омерзительным осведомителем! Он сжал подлокотники кресла, чтобы подняться, когда внезапно поймал взгляд Глокты: инквизитор улыбался ему, и улыбался насмешливо. Уйти сейчас — значит признать поражение. И правда, зачем он занялся фехтованием?

— Этого хотел мой отец.

— Вот как? Как я вам сочувствую! Преданный сын, связанный неумолимым чувством долга, вынужден воплощать в жизнь амбиции своего отца! Знакомая история. Словно уютное старое кресло. Говорим то, что от нас хотят услышать, да? Этот ответ уже лучше, но все же он далек от истины.

— Может быть, вы сами скажете? — угрюмо буркнул Джезаль. — Если вы так много знаете об этом.

— Хорошо, скажу. Люди не фехтуют ради своего короля или своей семьи. И даже ради поддержания физической формы, предвосхищая вашу попытку привести этот довод. Они делают это ради известности, ради славы! Они занимаются фехтованием ради собственной карьеры. Они фехтуют только ради самих себя. Уж я‐то знаю.

— Что вы можете знать? — фыркнул Джезаль. — В вашем случае это вряд ли могло принести пользу!

Он немедленно пожалел о сказанном. Проклятый болтливый язык, от него вечно одни неприятности! Однако Глокта снова мерзко осклабился.

— Это приносило мне немалую пользу до того, как я угодил в императорские темницы. Что вы можете сказать в оправдание своей лжи?

Джезалю не нравилось то, как развивается разговор. Он привык к легким победам за карточным столом, к плохим игрокам. Его ловкость притупилась. Сейчас лучше временно спасовать и как следует изучить нового противника. Капитан стиснул зубы и промолчал.

— Разумеется, чтобы выиграть турнир, требуется тяжелая работа. Вам стоило бы посмотреть, как трудился наш общий друг Коллем Вест! Он целые месяцы потел и бегал кругами, терпя насмешки окружающих. Какой-то выскочка, болван из простонародья, вздумал состязаться со своими господами, — вот что мы думали о нем. Он путал позиции, спотыкался на бревне, над ним потешались все, кому не лень. Это продолжалось снова и снова, день за днем. Однако посмотрите на него теперь. — Глокта постучал пальцем по своей трости. — И посмотрите на меня. Похоже, ему довелось смеяться последним, а, капитан? Это доказывает только одно: сколь многого можно добиться, если поработать. У вас вдвое больше таланта, чем у Веста, да еще благородное происхождение. Вы можете позволить себе работать в десять раз меньше. Но ведь вы вообще не хотите прилагать усилий!

Джезаль не смог вынести этого:

— Никаких усилий? Да разве я не терплю каждый день эти пытки…

— Пытки? — резко переспросил Глокта.

Джезаль слишком поздно осознал, какое неудачное слово выбрал.

— Ну, — промямлил он, — я хотел сказать…

— Я достаточно разбираюсь и в фехтовании, и в пытках. Уж поверьте мне, — уродливая ухмылка инквизитора стала еще шире, — это совершенно разные вещи.

— Э‐э… — пробормотал Джезаль, все еще не в силах восстановить равновесие.

— У вас есть амбиции. И есть средства, чтобы их реализовать. Немного постараться — и все получится. Несколько месяцев тяжелой работы, а потом вам уже не придется работать никогда и ни над чем, если вы так хотите. Несколько коротких месяцев, и вы устроите свою жизнь. — Глокта облизнул беззубые десны. — Если не случится ничего непредвиденного, разумеется. Вам представилась редкостная возможность. На вашем месте я бы ухватился за нее. Впрочем, не знаю — возможно, вы не только лжец, но и дурак?

— Я не дурак, — холодно ответил Джезаль. Других слов он не нашел.

Глокта поднял брови, затем поморщился и тяжело оперся на трость, медленно заставляя себя встать.

— Что ж, бросайте дело, если хотите. Пожалуйста, я не настаиваю. Прожигайте жизнь, напивайтесь и болтайте о разном дерьме с младшими офицерами. Множество людей были бы счастливы жить такой жизнью. Множество людей, которым никогда не предоставлялось такой возможности, какая предоставлена вам.

Бросайте это дело. Лорд-маршал Варуз будет разочарован, как и майор Вест, и ваш отец, и все остальные. Но прошу вас, поверьте моим словам… — Глокта наклонился к Джезалю, по-прежнему улыбаясь своей отвратительной улыбкой. — Мне на это совершенно наплевать. Всего доброго, капитан Луфар!

И Глокта, хромая, направился к проходу под аркой.

После этой милой беседы у Джезаля неожиданно появилось несколько часов свободного времени. Однако он был не в том состоянии духа, чтобы насладиться ими. Он бродил по пустынным улицам, площадям и садам Агрионта, угрюмо размышлял о словах хромого инквизитора и проклинал Глокту. Джезалю никак не удавалось выкинуть из головы прошедший разговор, он прокручивал его в мозгу снова и снова, фразу за фразой, находил новые аргументы, которые следовало произнести — если бы они вовремя пришли на ум.

— А, капитан Луфар!

Джезаль вздрогнул и оглянулся. Незнакомый человек сидел на росистой траве под деревом и улыбался ему снизу вверх. В руке у незнакомца было недоеденное яблоко.

— Раннее утро — наилучшее время для прогулки, так я считаю, — продолжал он. — Все спокойное, серое, чистое и пустое… Ничего похожего на безвкусные вечерние розовые краски. Когда вокруг шум, гам, суматоха, люди бегают туда-сюда — как можно спокойно думать среди такой суеты? И вот я вижу, что вы придерживаетесь того же мнения! Как замечательно! — Он с хрустом откусил большой кусок яблока.

— Мы знакомы?

— О нет, нет, — отозвался человек, поднимаясь на ноги и стряхивая землю с задней части своих штанов, — еще нет. Меня зовут Сульфур. Йору Сульфур.

— Вот как? И что привело вас в Агрионт?

— Можно сказать, что я прибыл сюда с дипломатической миссией.

Джезаль оглядел Сульфура, пытаясь угадать, откуда он родом.

— С миссией от?..

— От моего господина, разумеется, — ответил посол, что нисколько не помогло Джезалю.

Капитан заметил, что глаза у незнакомца разного цвета. Весьма неприятная черта, подумал Джезаль и спросил:

— И кто ваш господин?

— О, он очень мудрый и могущественный человек. — Йору Сульфур доел яблоко, выбросил огрызок в кусты и вытер руки о рубашку. — Я вижу, вы фехтовали?

Джезаль взглянул на клинки, которые держал в руках.

— Да, — ответил он и внезапно осознал, что наконец принял решение, — но в последний раз. Я решил бросить фехтование.

— О нет, только не это! — Странный незнакомец схватил Джезаля за плечо. — О нет, нет, вы не должны так поступать!

— Что?

— Нет-нет! Мой господин будет в ужасе, если об этом узнает! Просто в ужасе! Если вы откажетесь от фехтования, вы откажетесь и от множества других вещей! Понимаете, ведь именно так завоевывают внимание публики. В конечном счете все решают люди, и без простонародья нет знати. Абсолютно никакой знати! Все решают они!

— Что? — Джезаль принялся оглядывать парк в надежде найти стражника и сообщить ему, что по Агрионту бродит опасный безумец.

— Нет-нет, вы не можете бросить фехтование! Я не хочу слышать об этом! Ни в коем случае! Уверен, в конце концов вы все же передумаете. Вы должны!

Джезаль стряхнул руку Сульфура со своего плеча.

— Кто вы такой?

— Сульфур, Йору Сульфур, к вашим услугам. Надеюсь увидеть вас снова на турнире, капитан. Если не раньше!

И он двинулся прочь, помахав Джезалю через плечо. Тот глядел ему вслед, приоткрыв рот, потом воскликнул:

— Проклятье! — и швырнул свои клинки на траву.

Похоже, сегодня все сговорились влезать в его дела. Даже безумные бродяги в парке.

Едва дождавшись, чтобы не прийти слишком рано, он отправился к Весту. Майор всегда выслушивал его с сочувствием; к тому же Джезаль надеялся, что друг поможет ему сообщить плохие новости маршалу Варузу. Джезаль очень хотел по возможности избежать тяжелых сцен. Он постучал, подождал, потом постучался еще раз. Наконец дверь отворилась.

— О, капитан Луфар! Какая невероятная честь для нас!

— Арди, — пробормотал Джезаль, не ожидавший встречи. — Я очень рад снова видеть вас!

В кои-то веки он говорил искренне. Она очень заинтересовала его, вот в чем дело. Это казалось новым и необычным: всерьез заинтересоваться женщиной. Арди была чертовски хороша, без сомнений, и с каждой новой встречей все сильнее привлекала Джезаля. Разумеется, между ними ничего не может быть, поскольку Вест — его лучший друг и все такое прочее. Но если просто любоваться на нее, от этого никому не будет вреда, правда?

— Э‐э… а вашего брата здесь нет? — спросил он.

Арди со скучающим видом опустилась на диванчик возле стены и вытянула ноги в небрежной позе.

— Он ушел. Не знаю куда. Вечно он занят. Ему некогда возиться со мной, — ответила она.

Ее щеки разрумянились больше обычного. Джезаль увидел стоявший рядом с Арди графин: пробка вынута, и вина осталось только половина.

— Вы пьете?

— Немного. — Она прищурилась на полупустой бокал у своего локтя. — Я просто скучаю.

— Ведь сейчас нет и десяти утра!

— А что, до десяти скучать запрещено?

— Вы понимаете, о чем я говорю.

— Оставьте морализаторство моему братцу, ему это более подходит. И выпейте тоже. — Она махнула рукой в сторону бутылки. — Судя по вашему виду, вам не повредит.

Что ж, это было правдой. Джезаль налил себе бокал и опустился на стул лицом к Арди. Она разглядывала его из-под полуопущенных тяжелых век. Ее рука протянулась к бокалу на столе. Там же лежала толстая книга обложкой вниз.

— Что вы читаете? — спросил Джезаль.

— «Падение мастера Делателя» в трех томах. Считается классическим историческим произведением. Утомительная чепуха, и ничего больше. — Она презрительно фыркнула. — Толпа мудрых магов, суровые рыцари с большими мечами и прекрасные дамы с большими грудями. Магия, жестокость и любовные приключения в равных долях. Полное дерьмо.

Она смахнула книгу со стола, и та шлепнулась на ковер, шелестя страницами.

— Но вы могли бы найти себе какое-то занятие.

— Вот как? И что бы вы предложили?

— Ну, мои кузины вышивают…

— Идите в задницу!

— Хм. — Джезаль улыбнулся. Ее ругательства теперь звучали совсем не так обидно, как при их первой встрече. — А чем вы занимались дома, в Инглии?

— Ах, дома… — Она откинула голову на спинку дивана. — Там мне казалось, что я живу очень скучно. Я не могла дождаться, когда попаду сюда, в самое сердце мира. Теперь я не могу дождаться, когда вернусь обратно. Выйду за какого-нибудь фермера. Нарожаю ему дюжину ублюдков. По крайней мере, мне будет с кем поговорить. — Она закрыла глаза и вздохнула. — Но Коллем меня не отпустит. Он чувствует ответственность за меня теперь, когда наш отец умер. Ему кажется, что в Инглии слишком опасно, и он не хочет, чтобы северяне изрубили меня в капусту. Но на этом его ответственность кончается. Он не считает, что нужно уделить мне хоть десять минут своего времени. Так что, похоже, я застряла здесь вместе со всеми вашими самодовольными снобами.

Джезаль беспокойно поерзал на стуле.

— Вест неплохо со всем справляется…

— О, еще бы! — фыркнула Арди. — Коллем Вест славный парень! Он ведь победил на турнире, да? Первым прошел сквозь брешь при Ульриохе! Правда, у него нет знатных предков, и он никогда не сравняется с вами, но он очень славный для простолюдина! Жаль, что сестра у него нагловата, да еще и не в меру умная. Говорят, — тут она перешла на шепот, — что она даже выпивает, представляете? Эта девица совершенно не знает своего места. Позор! Лучше делать вид, что ее не существует. — Арди снова вздохнула. — Да, чем скорее я вернусь домой, тем лучше будет для всех.

— Мне это не принесет радости.

Черт! Неужели он сказал это вслух?

Арди рассмеялась, но не слишком весело.

— Конечно, ужас как благородно с вашей стороны говорить так. Кстати, почему вы не на тренировке?

— Маршал Варуз сегодня занят. — Джезаль мгновение помедлил. — Собственно, сегодня в роли моего учителя по фехтованию выступил ваш друг Занд дан Глокта.

— Правда? Он, должно быть, сказал вам что-то особенное?

— Да, разные вещи… Он назвал меня дураком.

— Подумать только!

Джезаль нахмурился.

— Ну да. В общем… Фехтование надоело мне не меньше, чем вам — эта книга. Именно об этом я и хотел поговорить с вашим братом. Я решил бросить тренировки.

Арди разразилась хохотом — всхлипывающим, булькающим, задыхающимся. Все ее тело сотрясалось, вино выплеснулось из бокала и лужицей растеклось по полу.

— И что же здесь смешного?

— Да просто… — Она утерла слезу. — Просто мы с Коллемом поспорили. Он уверял, что вы продержитесь, так что теперь я на десять марок богаче!

— Не сказал бы, что мне нравится быть объектом вашего пари, — резко сказал Джезаль.

— Не сказала бы, что меня это хоть сколько-нибудь волнует.

— Для меня все очень серьезно!

— Ничего подобного! — отрезала она. — Вот для моего брата все действительно было серьезно: у него не оставалось другого выхода! Если между твоим именем и фамилией не стоит «дан», никто тебя не замечает. Кому это знать лучше, чем мне? Вы — единственный человек, кто потратил на меня хоть какое-то время, когда я приехала сюда. Да и то только потому, что Коллем вас заставил. У меня почти нет денег и совсем нет родословной, я не существую для таких, как вы. Мужчины не обращают на меня внимания, женщины просто делают вид, что я не существую. У меня здесь нет ничего и никого. И вы считаете, что вам тяжело жить? Помилуйте! Может быть, мне стоит заняться фехтованием, — с горечью произнесла она. — Спросите при случае лорд-маршала, не возьмет ли он еще одного ученика? У меня хоть будет с кем поговорить!

Джезаль моргнул. Это уже не интересно — это грубо.

— Постойте, ведь вы же представления не имеете, что это такое…

— Ой, да перестаньте вы хныкать! Сколько вам лет, пять? Может быть, пора пойти к мамочке и пососать сиську, деточка?

Он едва верил своим ушам. Как она смеет?

— Моя мать умерла, — сказал он.

Ха! Это заставит ее почувствовать себя виноватой, принудит извиниться…

Не сработало.

— Умерла? Значит, ей повезло: не надо выслушивать ваше дурацкое нытье! Все вы, избалованные богатенькие мальчики, одинаковы. Получаете все, чего захотите, и закатываете истерику, если приходится самим наклоняться, чтобы это поднять! Вы просто жалки. Меня от вас блевать тянет!

Джезаль выпучил глаза. Лицо горело, словно его отхлестали по щекам. Уж лучше бы отхлестали. С ним никогда никто так не говорил. Никогда! Это еще хуже, чем Глокта. Гораздо хуже и совершенно неожиданно. Джезаль осознал, что сидит с полуоткрытым ртом. Он закрыл его, крепко сжал зубы, с размаху поставил свой бокал на стол и поднялся, чтобы уйти. Он уже повернулся к выходу, когда дверь внезапно распахнулась, и Джезаль оказался лицом к лицу с майором Вестом. Мужчины уставились друг на друга.

— Джезаль, — проговорил Вест, глядя на него сначала с удивлением, а потом, увидев раскинувшуюся на диване сестру, с легким подозрением. — Что ты здесь делаешь?

— Э‐э… Я, собственно, хотел поговорить с тобой.

— Вот как?

— Да. Но это подождет. У меня дела.

И Джезаль, протиснувшись мимо друга, вылетел в коридор.

— Что это все значит? — услышал он за спиной голос Веста. — Ты пьяна?

С каждым шагом ярость Джезаля возрастала, пока он не почувствовал, что вот-вот задохнется от гнева. Он стал жертвой нападения, подвергся диким и несправедливым обвинениям! Капитан остановился посреди коридора, трясясь от злости, раздувая ноздри, до боли сжимая кулаки и тяжело дыша, словно пробежал десять миль. И это сделала женщина! Женщина! Безродная простолюдинка! Да как она посмела? А он потерял с ней столько времени, смеялся ее шуткам, находил ее привлекательной! Она должна быть благодарна, что ее вообще заметили!

— Стерва! Долбаная сука! — прокричал Джезаль.

Он страстно захотел вернуться и сказать ей это в лицо, но было поздно. Он огляделся по сторонам в поисках чего-то, что можно разбить. Как отплатить ей? Чем?

И тут Джезаля осенило. Он докажет, что она ошибается!

Да. Он докажет, что они оба ошибаются — и Арди, и эта хромоногая гадина Глокта. Они увидят, как упорно Джезаль может работать! Они увидят, что он не дурак, не лжец, не избалованный ребенок. Эта идея нравилась ему все больше. Он выиграет проклятый турнир — вот что он сделает. И сотрет с их лиц улыбки. Капитан быстрым шагом двинулся по коридору, чувствуя, как в его груди зарождается странное новое чувство.

Стремление к цели — вот что это было. Возможно, еще не слишком поздно для пробежки.

Как дрессируют собак

Практик Иней стоял возле стены абсолютно неподвижно и абсолютно безмолвно, едва заметный в глубокой тени, словно был частью здания. За прошедший час с лишним альбинос ни разу не двинулся, не пошевельнул ногой, не моргнул; Глокта даже не замечал, чтобы он дышал. Остановившиеся глаза практика всматривались в перспективу улицы перед ними.

Сам Глокта тихо ругался, беспокойно ерзал, морщился, почесывал лицо, посасывал беззубые десны.

«Что их задерживает? Еще несколько минут, и я засну, упаду в этот вонючий канал и утону. Вот будет удачно! — Он посмотрел на маслянистую зловонную воду, плескавшуюся внизу. — Тело обнаружат в порту, раздутое от морской воды, и никакой возможности его опознать…»

Иней дотронулся в темноте до его руки и показал большим белым пальцем вдоль улицы. Трое человек медленно двигались по направлению к ним, ступая кривовато, как люди, что проводят много времени на борту корабля и привыкают удерживать равновесие на качающейся палубе.

«Итак, вот половина нашей маленькой компании. Лучше поздно, чем никогда».

Трое моряков прошли до середины моста через канал и остановились в ожидании шагов за двадцать от Глокты с практиком. Инквизитор слышал, как они разговаривали: тон наглый, самоуверенный, с простонародным выговором. Он отодвинулся подальше в тень, цепляясь за стену.

С противоположной стороны послышались другие шаги — торопливые. Появились еще два человека, которые быстро шли по улице. Один, очень высокий и худощавый мужчина в дорогой меховой куртке, все время подозрительно оглядывался по сторонам.

«Это, должно быть, и есть Гофред Хорнлах, крупный торговец шелком. Тот, кто нам нужен».

У второго на поясе висел меч, и он с трудом тащил на плече большой деревянный сундук.

«Слуга, телохранитель или то и другое вместе. Он не представляет интереса».

Эти двое подошли к мосту, и Глокта почувствовал, как волосы на его затылке становятся дыбом. Хорнлах обменялся несколькими словами с одним из моряков — с тем, который носил окладистую каштановую бороду.

— Готов? — шепнул Глокта Инею.

Практик кивнул.

— Стойте! — завопил Глокта во все горло. — Именем его величества!

Слуга Хорнлаха развернулся кругом, с грохотом уронив сундук на мост; его рука потянулась к мечу. Из сумрака с другой стороны дороги послышался тихий звон спущенной тетивы. Лицо слуги приняло удивленное выражение, он всхрапнул и повалился лицом. Практик Иней быстрым шагом вышел из тени, мягко топая ногами по дороге.

Хорнлах расширенными глазами посмотрел вниз, на труп своего телохранителя, потом поднял взгляд на огромного альбиноса. Наконец он повернулся к морякам.

— Помогите мне! — крикнул он. — Остановите его!

— Это вряд ли, — улыбнулся в ответ их вожак.

Двое его приятелей не спеша перешли на другое место, перекрыв мост. Торговец шелком отпрянул и сделал несколько неуверенных шагов по направлению к теням у канала с другой стороны. Секутор возник перед ним из дверного проема, держа арбалет на плече.

«Если заменить арбалет букетом цветов, Секутор будет выглядеть так, словно идет на свадьбу. Никогда не подумаешь, что он только что убил человека».

Окруженный Хорнлах мог лишь тупо озираться, кося широко раскрытыми от страха и удивления глазами на двух приближавшихся практиков и Глокту, хромавшего за ними следом.

— Но я же заплатил вам! — в отчаянии крикнул Хорнлах морякам.

— Ты заплатил за место, — ответил их капитан. — За преданность плата отдельная.

Большая белая ладонь практика Инея хлопнула купца по плечу, принудив опуститься на колени. Секутор подошел к телохранителю, поддел тело грязным носком сапога и перевернул вверх лицом. Труп уставился остекленевшими глазами в ночное небо; оперение арбалетной стрелы торчало из его шеи. Кровь, вытекшая у него изо рта, при лунном свете казалась черной.

— Мертв, — буркнул Секутор, хотя это было очевидно.

— Попадание стрелы в шею часто приводит к таким последствиям, — заметил Глокта. — Убери его, ладно?

— Хорошо.

Секутор взял телохранителя за ноги и подтащил к парапету моста, потом перехватил под мышками и, крякнув, перевалил тело в воду.

«Так гладко, так чисто, так умело. Сразу видно, что он делает это не в первый раз».

Раздался всплеск, и тело погрузилось в гнилую воду под мостом. Иней уже крепко связал руки Хорнлаха за спиной и надел на него мешок. Он потянул пленника вверх, заставляя встать, и тот завопил. Глокта приковылял к троим морякам; его ноги онемели после долгого неподвижного стояния в переулке.

— Ну вот и все, — проговорил он, вытащил тяжелый кошелек из внутреннего кармана пальто и задержал его, покачивая, над выжидающей ладонью капитана. — Скажи-ка мне, что произошло сегодня ночью?

Старый моряк улыбнулся, его обветренное лицо пошло морщинами, словно старый сапог.

— У меня портился груз, и нам позарез надо было отплыть с первым приливом, я так ему и сказал. Мы прождали его полночи у этого вонючего канала. И можете себе представить — этот гад так и не показался!

— Очень хорошо. Именно такую историю я бы и рассказал в Вестпорте, если бы кто-нибудь начал задавать вопросы.

Капитан обиженно вскинулся:

— Но ведь все так и было, инквизитор! Какую еще историю я могу рассказать?

Глокта уронил кошелек ему в ладонь. Внутри звякнули монеты.

— С благодарностью от его величества.

Капитан взвесил кошелек в руке.

— Всегда рад оказать услугу его величеству!

Он и два его товарища повернулись, сверкнув желтозубыми улыбками, и двинулись к набережной.

— Ну, отлично, — сказал Глокта. — Продолжим.

— Где моя одежда? — вопил Хорнлах, извиваясь на стуле.

— Приношу свои извинения. Я знаю, это очень неприятно, но под одеждой скрывается слишком многое. Оставь человеку одежду, и ты оставишь ему гордость, достоинство и все прочее, без чего ему лучше обойтись. Я никогда не допрашиваю узников, пока их не разденут. Вы помните Салема Реуса?

— Кого?

— Салема Реуса. Один из ваших людей, тоже торговец шелком. Мы забрали его за то, что он уклонялся от королевских налогов. Он сделал признание и назвал имена некоторых людей. Я хотел поговорить с ними, но все они оказались мертвы.

Глаза купца забегали.

«Обдумывает варианты, прикидывает, много ли мы знаем».

— Люди то и дело умирают, — ответил Хорнлах.

Глокта взглянул на фреску с изображением окровавленного тела Иувина: стена за спиной пленника была залита ярко-красной краской.

«Люди то и дело умирают».

— Разумеется, но не всегда такой жестокой смертью. У меня сложилось впечатление, что кто-то хотел их убрать. Что кто-то приказал их убрать. И мне кажется, что это были вы.

— У вас нет доказательств! Нет доказательств! Вам не сойдет с рук!

— Доказательства не значат ничего, Хорнлах, но я окажу вам любезность. Реус остался жив. Кстати, он здесь, немного дальше по коридору. Друзей у него не осталось, так что он болтает напропалую, называет подряд всех торговцев шелком, каких только вспомнит. Или каких только вспомним мы, если на то пошло.

Пленник сощурился, но не отвечал.

— С его помощью нам удалось поймать Карпи.

— Карпи? — переспросил купец, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно.

— Вы, конечно, помните вашего наемного убийцу? Такой слегка обрюзгший стириец? Рябой, много сквернословит? Его мы тоже взяли. Он рассказал нам все. Как вы его наняли, сколько заплатили, что поручили сделать. Все. — Глокта улыбнулся. — У него превосходная память для убийцы, он помнит любую подробность.

Теперь появился страх, самые первые его приметы, но Хорнлах быстро оправился.

— Это оскорбление моей гильдии! — закричал он, собрав все чувство собственного достоинства, какое оставалось у него, раздетого и привязанного к стулу. — Мой господин Костер дан Каулт никогда не спустит этого, а он близкий друг наставника Калина!

— Плевать на Калина, с ним уже покончено. К тому же Каулт считает, что вы сейчас спокойно почиваете на борту корабля, удаляющегося в сторону Вестпорта, где мы вас не достанем. Не думаю, что вас станут искать на протяжении нескольких недель. — Лицо торговца поблекло. — А за это время может случиться многое… очень многое.

Язык Хорнлаха метнулся, облизнув губы. Он быстро глянул вверх, на Инея с Секутором, и слегка наклонился к Глокте.

«Ага. Настало время для торговли».

— Инквизитор, — вкрадчиво проговорил Хорнлах, — за свою жизнь я узнал одну вещь: каждый человек чего-то хочет. Каждый имеет свою цену, не так ли? А у нас глубокие карманы. Все, что угодно, только скажите. Только скажите! Чего вы хотите?

— Чего я хочу? — переспросил Глокта и тоже наклонился вперед, как заговорщик.

— Да. К чему вы клоните? Чего вы хотите?

Хорнлах уже хитро улыбался.

«Как ни странно, но тебе не удастся выкупить себя».

— Я хочу, чтобы мне вернули мои зубы.

Улыбка купца стала таять.

— Я хочу, чтобы мне вернули мою ногу.

Хорнлах сглотнул.

— Я хочу, чтобы мне вернули мою жизнь.

Узник побледнел как мертвец.

— У вас этого нет? Что ж, возможно, меня удовлетворит ваша голова на колу. У вас нет ничего для меня, несмотря на ваши глубокие карманы.

Хорнлах дрожал мелкой дрожью.

«С хвастовством покончено? С торговлей тоже? Тогда можно начинать».

Глокта взял лежавший перед ним лист бумаги и прочел первый вопрос.

— Ваше имя?

— Послушайте, инквизитор, я…

Иней ахнул по столу кулаком, и Хорнлах съежился на стуле.

— Отвечай на вопрос, мать твою! — рявкнул ему в лицо Секутор.

— Гофред Хорнлах, — всхлипнул купец.

— Хорошо, — кивнул Глокта. — Вы являетесь старшим членом гильдии торговцев шелком?

— Да, да!

— Фактически одним из помощников магистра Каулта?

— Вы и сами знаете, что да!

— Верно ли, что вы вместе с другими торговцами шелком составили заговор, чтобы причинить ущерб интересам его величества короля? Верно ли, что вы наняли убийцу, чтобы умышленно лишить жизни десятерых подданных его величества? Верно ли, что вам отдал соответствующее распоряжение сам магистр Костер дан Каулт, глава гильдии торговцев шелком?

— Нет! — завопил Хорнлах голосом, визгливым от ужаса.

«Это не тот ответ, который нам нужен».

Глокта взглянул на практика Инея. Огромный белый кулак врезался в живот купца; тот тихо охнул и сполз на бок.

— Вы знаете, моя мать держит собак, — сказал Глокта.

— Собак! — прошипел Секутор в ухо задыхающегося купца, подпихивая его обратно на сиденье.

— Она их очень любит. Учит их проделывать всевозможные штуки. — Глокта выпятил губы. — Вы знаете, как дрессируют собак?

Дыхание еще не вернулось к Хорнлаху, он сидел, пошатываясь на стуле, со слезящимися глазами, не способный говорить.

«Это стадия рыбы, внезапно вытащенной из воды. Рот открывается и закрывается, но звука нет».

— Повторение, — произнес Глокта. — Повторение, повторение и повторение. Вы должны заставить собаку проделать трюк сотню раз, а потом начать сначала. Повторение — вот корень дрессировки. А если вы хотите, чтобы собака лаяла по вашему сигналу, вы должны использовать хлыст. Я хочу, чтобы вы полаяли для меня, Хорнлах, перед открытым советом.

— Вы спятили! — прохныкал купец, обводя их взглядом. — Вы все сумасшедшие!

Глокта обнажил пустые десны.

— Если вам угодно. Если это вам поможет. — Он снова взглянул на бумагу в своей руке. — Ваше имя?

Узник сглотнул.

— Гофред Хорнлах.

— Вы являетесь старшим членом гильдии торговцев шелком?

— Да.

— Фактически одним из помощников магистра Каулта?

— Да!

— Верно ли, что вы вместе с другими торговцами шелком составили заговор, чтобы причинить ущерб интересам его величества короля? Верно ли, что вы наняли убийцу, чтобы умышленно лишить жизни десятерых подданных его величества? Верно ли, что вам отдал соответствующее распоряжение сам магистр Костер дан Каулт, глава гильдии торговцев шелком?

Хорнлах в отчаянии обвел взглядом пространство вокруг себя. Иней смотрел на него, и Секутор смотрел на него.

— Ну? — настаивал Глокта. Купец закрыл глаза.

— Да, — прошептал он.

— Что-что?

— Да!

Глокта улыбнулся.

— Превосходно. Итак, скажите мне… Ваше имя?

Чаепитие и месть

— Прекрасный край, не правда ли? — сказал Байяз, оглядывая холмистую равнину по обеим сторонам дороги.

Копыта лошадей неторопливо стучали по мягкой земле, их размеренный звук противоречил тревожному настроению Логена.

— Разве?

— Ну, он, конечно, суровый — для тех, кто не знает, чем он живет. Непокорный и ничего не прощающий. Но есть в нем особое благородство. — Первый из магов обвел рукой вокруг себя, с удовольствием вдыхая холодный воздух. — В нем есть честность, цельность. Лучшая сталь — не та, что сияет ярче всех. — Он обернулся на Логена, мягко покачиваясь в седле. — Уж ты-то должен знать.

— Я не могу сказать, что вижу здесь что-то красивое.

— А что же ты видишь?

Логен обежал взглядом крутые травянистые склоны, где чередовались пятна осоки и бурого утесника, серые скалы и группы деревьев.

— Я вижу хорошее место для сражения, — ответил он. — При условии, что ты придешь сюда первым.

— Правда? Почему?

Логен указал на бугристую вершину неподалеку:

— Если разместить лучников там, на утесе, их не будет видно с дороги, а в этих скалах можно спрятать пехоту. Легковооруженных воинов можно оставить на склонах, чтобы заманить врага дальше, на крутые вершины. — Он кивнул в сторону колючих зарослей, покрывавших нижнюю часть склона. — Надо подождать, пока они пройдут немного вперед, а как только начнут продираться через кусты, накрыть их стрелами. Никому мало не покажется: сверху лучники стреляют быстрее и дальше, стрелы вонзаются глубже. Они разобьют строй противника. Когда враги доберутся до скал, они будут вымотаны как собаки, и их дух ослабеет. Вот тогда и пора нападать. Отряд карлов внезапно появится из-за этих камней — свежие бойцы, полные сил, азартные, вопящие как бесы.

Логен сощурил глаза, рассматривая склон холма. Ему доводилось и участвовать в таких внезапных атаках, и отражать их. В обоих случаях воспоминания не были приятными.

— Если у них все же останутся силы на сопротивление, конники вон в тех деревьях закончат дело. Когда на тебя неожиданно налетают несколько названных, несколько отборных воинов — это страшная штука. Враги обратятся в бегство. Но поскольку к тому времени они устанут, то не сумеют бежать быстро. Значит, можно будет захватить пленных, а пленные — это выкуп или по меньшей мере враги, которых легко убить. Здесь будет побоище или победа, достойная хорошей песни. Зависит от того, на чьей стороне окажешься. Вот что я здесь вижу.

Байяз улыбнулся, кивая головой в такт медленному движению своей лошади, и заметил:

— Кажется, Столикус сказал, что если место сражения не станет военачальнику лучшим другом, оно станет его худшим врагом?

— Я никогда не слышал о таком человеке, но он был совершенно прав. Здесь хорошее место для битвы при условии, что ты придешь сюда первым. Прийти первым — вот в чем штука.

— Именно так. Впрочем, войска у нас все равно нет.

— Спрятать среди этих деревьев нескольких всадников проще, чем большой отряд, — отозвался Логен и искоса глянул на волшебника. Тот беззаботно покачивался в седле, ссутулив плечи, наслаждаясь приятной прогулкой на природе. — Я не думаю, что Бетод последует твоему совету. К тому же у нас с ним много старых счетов. Затронуто самое больное его место — гордость. Он захочет мести. Он захочет ее очень сильно.

— Ах да, месть. Это ведь самое распространенное развлечение у вас на Севере. Похоже, оно вам никогда не надоедает.

Логен хмуро оглядел окрестные деревья, скалы, складки в склонах долины и множество мест, где можно укрыться.

— Скоро в этих холмах появятся люди, и они будут искать нас. Маленькие отряды опытных воинов, хорошо вооруженные, на хороших лошадях, знающие местность. Теперь, когда Бетод покончил со всеми своими врагами, на Севере не осталось недоступных для него мест. Может быть, они уже ждут нас вон там. — Логен указал на группу скал возле дороги. — Или в тех зарослях, или вон в тех. Они могут быть где угодно.

Малахус Ки, ехавший впереди с вьючной лошадью, нервно огляделся по сторонам.

— Это тебя пугает? — спросил Байяз.

— Меня все пугает, и хорошо, что так. Страх — хороший друг для того, за кем охотятся: до этих пор он сохранял мне жизнь. Лишены страха мертвые, а я не жажду присоединиться к ним. В библиотеку Бетод тоже пошлет людей.

— Ах да, помню — чтобы сжечь мои книги, и так далее.

— Это тебя пугает?

— Не особенно. На камнях у ворот начертано слово Иувина, а это не такая вещь, чтобы ею можно было пренебречь. Даже теперь. Никто, замысливший насилие, не сможет подойти к ним близко. Представляю себе, как люди Бетода будут блуждать вокруг озера под дождем, пока у них не кончится еда, и удивляться: как странно, почему же они не могут найти такую большую вещь, как библиотека?.. Так что, — весело сказал волшебник, скребя свою бороду, — я предпочитаю сосредоточиться на нашем собственном положении. Как ты думаешь, что произойдет, если нас схватят?

— Бетод нас убьет, причем самым жестоким способом, какой только придумает. Если, конечно, ему не придет в голову проявить милосердие, предостеречь нас и отпустить на свободу.

— Но это не кажется особенно вероятным.

— В точности так я и подумал. Лучшее, что мы можем сделать, — это добраться до Белой реки и попытаться перейти в Инглию, положившись на удачу и на то, что нас никто не заметит, — проговорил Логен. Он не любил полагаться на удачу, и само это слово оставило у него во рту плохой привкус. Он задрал голову, глядя в покрытое облаками небо. — Для нас было бы хорошо, если бы погода испортилась. Хороший ливень укрыл бы нас.

Небеса поливали Логена целыми неделями, однако теперь, когда дождь был очень нужен, отказывались выдавить из себя даже каплю.

Малахус Ки смотрел на спутников через плечо, его глаза были большими и круглыми от тревоги.

— Не стоит ли нам попытаться ехать быстрее?

— Да, может быть, — сказал Логен, гладя шею своей лошади, — но это утомит лошадей. Не исключено, что вскоре нам понадобится скорость. Можно было бы прятаться днем и ехать по ночам, но тогда мы рискуем заблудиться. Лучше ехать как сейчас. Двигаться медленно и надеяться, что нас не увидят. — Он нахмурился, бросив взор на вершину скалы. — Что нас уже не увидели.

Байяз хмыкнул.

— Тогда, пожалуй, сейчас самое лучшее время сказать тебе. Эта ведьма Кауриб не была и вполовину такой дурой, какой я пытался ее выставить.

У Логена упало сердце.

— Вот как?

— Да. Несмотря на ее раскраску, золотые побрякушки и болтовню насчет дальних окраин Севера, она знает свое дело. «Долгий взгляд», так это называется. Фокус не новый, но действенный. Она наблюдает за нами с тех пор, как мы с ней расстались.

— Она знает, где мы находимся?

— Более чем вероятно, что она знает, когда мы выехали и в каком направлении движемся.

— Это сводит наши шансы на нет.

— Да, я тоже так думаю.

— Черт!

Логен уловил какое-то движение среди деревьев слева от себя и схватился за рукоять меча. Пара птиц поднялась в воздух и взмыла в небеса. Он подождал, чувствуя, как отчаянно колотится сердце. Ничего. Он опустил руку.

— Надо было убить их, пока у нас была возможность. Всех троих.

— Но мы этого не сделали, а теперь поздно. — Байяз внимательно посмотрел на Логена. — Если они действительно поймают нас, каков твой план действий?

— Бежать. И надеяться, что наши лошади окажутся быстрее.

— А этот? — спросил Байяз.

От резкого ветра деревья не спасали: он задувал в долину и заставлял пламя костра метаться. Малахус Ки сгорбился и плотнее закутался в одеяло. Сосредоточенно наморщив лоб, он вглядывался в короткий стебелек, что держал перед ним Байяз.

— М‐м‐м… — Это было уже пятое растение, и несчастный ученик до сих пор сумел назвать правильно только одно из них. — Это, кажется… э‐э… ильеф?

— Ильеф? — эхом откликнулся волшебник.

Его лицо не давало никакого намека на то, верен ли ответ. Во всем, что касалось ученика, он был безжалостен, как сам Бетод.

— Ну да… наверное.

— Едва ли.

Ученик закрыл глаза и испустил тяжкий вздох, пятый за этот вечер. Логен искренне ему сочувствовал, но ничем не мог помочь.

— Урсилум, так это называется на древнем языке, — сказал маг. — Круглолистный вид.

— Вот-вот, конечно, урсилум, это все время вертелось у меня на языке!

— Ну, если название у тебя на языке, то полезные свойства растения тоже должны быть неподалеку, не так ли?

Ученик сощурил глаза и с надеждой устремил взгляд вверх, в ночное небо, словно искал ответ среди звезд.

— Оно помогает… при ломоте в суставах?

— Нет, определенно нет. Боюсь, твои суставы будут по-прежнему беспокоить тебя. — Байяз медленно повернул стебелек между пальцами. — У урсилума нет полезных свойств. Во всяком случае, мне о них неизвестно. Это просто трава.

И он бросил его в кусты.

— Просто трава, — повторил Ки, качая головой.

Логен вздохнул и потер усталые глаза.

— Прошу прощения, мастер Девятипалый, мы, кажется, утомили тебя?

— В чем здесь смысл? — спросил Логен, простирая вперед ладони. — Кому какое дело, как называется ни на что не годная трава?

Байяз улыбнулся.

— Справедливый вопрос. Малахус, расскажи нам, в чем здесь смысл?

— Если человек хочет изменить мир, сначала он должен понять его. — Ученик сыпал словами, словно читал наизусть; он явно радовался тому, что знает ответ на этот вопрос. — Кузнец должен изучить законы металлов, плотник — законы дерева, иначе их работа не многого стоит. Низшая магия необузданна и рискованна, ибо она исходит с Другой стороны, а черпать силу из нижнего мира опасно. Маг укрощает магию знанием и так творит высокое искусство. Но, подобно кузнецу или плотнику, он должен стремиться изменять лишь то, что понимает. С каждой новой частицей знания его могущество возрастает. Поэтому маг стремится узнать все, чтобы понимать мир в целостности. Дерево крепко лишь настолько, насколько крепки его корни, а знание — корень могущества.

— Можешь не говорить — думаю, это Иувиновы «Основы высокого искусства».

— Самые первые строки, — кивнул Байяз.

— Прости, если мои слова тебе не понравятся, но я живу в этом мире уже больше тридцати лет и до сих пор не понимаю ничего из того, что со мной происходило. Познать мир целиком? Понимать все, что в нем есть? Вот так задачка!

Маг рассмеялся:

— Да, задача, разумеется, совершенно неосуществимая. Чтобы по-настоящему понять одну-единственную травинку, потребуется целая жизнь на ее изучение, а мир постоянно меняется. Вот почему мы, как правило, специализируемся на чем-то одном.

— И что выбрал ты?

— Огонь, — сказал Байяз, беззаботно глядя в пламя костра, отблески которого плясали на его лысине. — Огонь, и силу, и волю. Но даже в избранных мной областях после долгих лет исследований я все равно остаюсь начинающим. Чем больше ты узнаешь, тем больше понимаешь, как мало знаешь. Однако усилие само по себе стоит того. Знание есть корень могущества.

— Значит, если у вас достаточно знаний, то вы, маги, можете все, что угодно?

Байяз нахмурился.

— Существуют определенные пределы. И существуют определенные правила.

— Вроде Первого закона?

Учитель и ученик одновременно подняли головы, чтобы взглянуть на Логена.

— Запрещено говорить с демонами, правильно? — уточнил тот.

Ки явно позабыл о том, что говорил в бреду, и раскрыл рот от изумления. Байяз прищурился, глядя на Девятипалого с едва уловимым подозрением.

— Ну что же… Да, это так, — промолвил первый из магов. — Запрещено напрямую касаться Другой стороны. Первый закон должен выполняться всеми без исключений. Равно как и Второй.

— А это что такое?

— Запрещено поедать человеческую плоть.

Логен приподнял бровь.

— Вы, волшебники, имеете дело с интересными вещами, — заметил он.

— О, ты и не представляешь себе, — улыбнулся Байяз. Он повернулся к ученику, протягивая тому бугристый бурый корень. — А теперь, мастер Ки, не будешь ли так добр сказать мне, как это называется?

Логен не мог не ухмыльнуться про себя: растение он знал.

— Давай, давай, мастер Ки, мы не можем ждать всю ночь, — продолжал волшебник.

Логен не мог больше видеть страдания ученика. Он наклонился поближе, делая вид, что поправляет палкой огонь, кашлянул, чтобы замаскировать свои слова, и тихо шепнул Малахусу:

— Вороний коготь.

Байяз сидел довольно далеко, а ветер по-прежнему шелестел в листве деревьев, так что маг никоим образом не мог услышать подсказки.

Ки сыграл роль отлично. Он продолжал вглядываться в корень, наморщив лоб, словно бы в глубоком размышлении. Наконец он предположил:

— Может быть, это вороний коготь?

Байяз поднял бровь.

— Хм, а ведь и правда. Отлично, Малахус! Не расскажешь ли, как его используют?

Логен кашлянул еще раз.

— Лечат раны, — прошептал он, рассеянно глядя в кусты и прикрыв рот ладонью. Может быть, он не так много знал о растениях, но в вопросе о ранах у него богатый опыт.

— Кажется, он хорошо лечит раны, — медленно проговорил Ки.

— Превосходно, мастер Ки! Это действительно вороний коготь, и им действительно лечат раны. Я очень рад видеть, что в конце концов мы все же продвинулись вперед. — Он покашлял, прочищая горло. — Однако мне любопытно, почему ты выбрал именно это имя. Вороньим когтем его называют только к северу от гор. Я никогда не учил тебя такому названию. Интересно, с кем из тех краев ты знаком? — Он перевел взгляд на Логена. — Ты никогда не думал о том, чтобы избрать своим поприщем магические искусства, мастер Девятипалый? Возможно, у меня освободится место ученика. — Он снова посмотрел на Ки, сузив глаза.

Малахус повесил голову.

— Виноват, мастер Байяз.

— Тогда, может быть, ты помоешь нашу посуду? Возможно, эта задача более соответствует твоим дарованиям.

Ки нехотя сбросил с плеч одеяло, собрал грязные миски и побрел через кусты к ручью. Байяз наклонился над котелком, висевшим на огне, и принялся сыпать в бурлящую воду какие-то высушенные листья. Колеблющийся огонь костра освещал его лицо снизу, вокруг лысой головы клубился пар. Пожалуй, в конечном счете он все же выглядел вполне подходящим для своей роли.

— Что это у тебя? — спросил Логен, протягивая руку за своей трубкой. — Какое-нибудь колдовство? Магическое зелье? Еще одно великое произведение высокого искусства?

— Это чай.

— Что?

— Листья одного растения, которые заваривают в воде. В Гуркхуле чай считается немалой роскошью. — Маг налил немного варева в чашку. — Не желаешь попробовать?

Логен подозрительно потянул носом.

— Пахнет немытыми ногами.

— Ну как угодно. — Байяз покачал головой и снова уселся у огня, обхватив дымящуюся чашку обеими ладонями. — Но ты упускаешь возможность насладиться одним из величайших даров природы. — Он сделал глоток и удовлетворенно причмокнул. — Успокаивает ум, придает силы телу. Чашка хорошего чая поможет справиться почти с любой проблемой.

Логен забил в трубку комок чагги.

— Любой? А как насчет топора в черепушке?

— Да, это исключение, — с улыбкой признал Байяз. — Скажи мне, мастер Девятипалый, откуда столь кровавая вражда между тобой и Бетодом? Разве ты не сражался за него много раз? Почему он так ненавидит тебя?

Логен помолчал, затянулся дымом из трубки, выдохнул его.

— Есть причины, — сухо сказал он.

Старые раны еще не затянулись, и Логену не хотелось бередить их.

— Ага, есть причины. — Байяз заглянул в свою чашку. — А как насчет твоих причин? Разве ваша вражда не обоюдная?

— Возможно.

— Тем не менее ты согласен ждать?

— Приходится.

— Что ж, ты очень терпелив для северянина.

Логен вспомнил Бетода, его омерзительных сыновей и множество хороших людей, которых они убили ради своей выгоды. Которых он убил ради их выгоды. Вспомнил шанка, и свою семью, и развалины деревни на морском побережье. Вспомнил погибших друзей. Он поцокал языком и уставился в огонь.

— Я в свое время сводил счеты с людьми, — проговорил он, — но в итоге получал только новые поводы для вражды. Месть порой доставляет удовольствие, но это роскошь. Она не накормит тебя, не укроет от дождя. Чтобы сражаться с врагами, мне нужна поддержка друзей, а их у меня не осталось. Надо смотреть правде в глаза. Прошло то время, когда мои планы простирались дальше, чем необходимость прожить день и не умереть.

Байяз рассмеялся, поблескивая глазами в свете костра.

— Что тут смешного? — спросил Логен, передавая ему трубку.

— Не обижайся, но ты бесконечный источник сюрпризов. Совершенно не то, чего я ожидал. Ты настоящая загадка!

— Я?

— Ну конечно! Девять Смертей! — прошептал волшебник, широко раскрывая глаза. — Что за ужасную славу ты заслужил, мой друг! Каких только историй про тебя не рассказывают! У тебя кошмарное имя. Матери пугают им детей!

Логен промолчал — здесь трудно было возразить. Байяз не спеша затянулся и выпустил длинную струйку дыма.

— Вспоминаю тот день, когда принц Кальдер нанес нам визит, — сказал он.

Логен хмыкнул:

— Предпочитаю поменьше думать о нем.

— Я тоже, но в данном случае меня заинтересовало не его поведение, а твое.

— Мое? Не могу припомнить, чтобы я сделал хоть что-то.

Байяз ткнул чубуком трубки через костер, указывая на Логена.

— Ах, но ведь именно это я и имею в виду! Я знавал многих воинов — и простых солдат, и военачальников, и наемников всех видов. Великий воин должен действовать быстро и решительно — собственными руками или посредством своих людей, — поскольку тот, кто бьет первым, чаще всего бьет и последним. Поэтому человек на войне в конечном счете начинает полагаться на низшие инстинкты: всегда и на все отвечает насилием, становится гордым и жестоким. — Байяз передал трубку обратно Логену. — Но что бы ни говорили люди, ты не таков.

— Многие не согласились бы с тобой.

— Возможно, но факт остается фактом: Кальдер оскорбил тебя, а ты ему не ответил. Ты хорошо понимаешь, когда тебе следует действовать, и действовать быстро, а когда следует воздержаться. Это говорит о сдержанности и расчетливом уме.

— Может быть, я просто испугался.

— Кого, Кальдера? Брось! Ты ничуть не испугался Скейла, а он гораздо более неприятный тип. С другой стороны, ты прошел сорок миль с моим учеником на спине — это говорит о смелости и сострадании. Редчайшее сочетание! Насилие и сдержанность, расчетливость и сострадание. К тому же ты умеешь говорить с духами.

Логен приподнял бровь:

— Это случается редко, и только когда никого рядом нет. Речи духов скучны и далеко не так приятны для меня, как твои.

— Ха, это верно. Духи мало что могут сказать людям, насколько я понимаю. Хотя сам я с ними никогда не разговаривал, у меня нет такого дара. В наши дни немногие им обладают. — Байяз сделал еще глоток из своей чашки, поглядывая на Логена поверх ее краешка. — Пожалуй, я не припомню никого, кроме тебя.

Малахус выбрался из леса, спотыкаясь и дрожа от холода. Он поставил мокрые миски на землю, схватил одеяло, плотно закутался в него и с надеждой воззрился на дымящийся над огнем котелок.

— Это чай?

Байяз не ответил на его вопрос. Он продолжал:

— Скажи мне, мастер Девятипалый… До сих пор ты ни разу не спросил меня, зачем я за тобой посылал и чего ради мы блуждаем по горам Севера, подвергая опасности наши жизни. Это кажется мне странным.

— Ничего странного. Я не хочу знать.

— Не хочешь?

— Всю жизнь я хотел узнать ответ на множество вопросов. Что находится по ту сторону гор? О чем думают мои враги? Каким оружием они станут со мной драться? Кому из друзей я могу доверять? — Логен пожал плечами. — Знание, может быть, и корень могущества, но чем больше я узнавал, тем больше у меня оказывалось проблем. — Он снова пососал свою трубку, но она уже прогорела. Логен выколотил пепел на землю. — Какова бы ни была твоя цель, я постараюсь помочь тебе. Но я не хочу ничего об этом знать раньше времени. Я до смерти устал сам принимать решения, они никогда не бывают верными. Неведение — сладчайшее лекарство, говаривал мой отец. Я не хочу знать.

Байяз смотрел на него во все глаза. Впервые Логен видел на лице первого из магов удивление. Малахус Ки робко кашлянул.

— А я бы хотел знать, — вымолвил он, с надеждой глядя вверх на своего учителя.

— Конечно, — проворчал Байяз. — Но тебе не позволено спрашивать.

Было около полудня, когда все пошло наперекосяк. Логен уже стал надеяться, что им повезет, что они доберутся до Белой реки и протянут еще неделю. В какой-то момент он успокоился и расслабился. К несчастью, именно этот момент и повлиял на развитие событий.

Без сомнений, засада была устроена очень толково. Враги тщательно выбрали место и обвязали тканью копыта своих коней, чтобы заглушить звук. Если бы рядом был Тридуба, тот бы заметил опасность — он имел исключительную способность мгновенно видеть местность и оценивать обстановку. Ищейка с его неповторимым нюхом учуял бы врага. Однако ни того ни другого здесь не было. От мертвых помощи не жди.

Три всадника затаились за крутым поворотом дороги: хорошо вооруженные воины в крепких доспехах. Лица грязные, но оружие вычищено, и все трое — ветераны. Тот, что справа, был коренастым и мощным, почти без шеи. Слева — высокий и костлявый, с маленькими жестокими глазками. На обоих надеты круглые шлемы и поношенные кольчуги, в руках — длинные копья, готовые к бою. Их предводитель ссутулился в седле с небрежностью искушенного наездника. Он кивнул Логену.

— Девятипалый! Бринн! Девять Смертей! Как рад снова тебя видеть!

— Привет, Черноногий, — пробормотал Логен, натягивая на лицо дружелюбную улыбку. — Вид твоего лица тоже согрел бы мое сердце, если бы все сложилось по-другому.

— Но все так, как оно есть.

Пока старый воин говорил, взгляд его медленно перемещался от Байяза к Ки, от Ки к Логену, изучая их оружие или отмечая отсутствие такового, чтобы выработать план действий. Менее умный противник дал бы им возможность уравновесить шансы, но Черноногий был названным и не был глупцом. Он остановил взгляд на руке Логена, медленно ползущей вдоль тела к рукояти меча, и спокойно покачал головой.

— Не надо этих штучек, Девять Смертей. Ты сам видишь — ты у нас в руках. — И он кивнул на деревья за спиной Логена.

Сердце Девятипалого дрогнуло: еще двое всадников появились сзади и теперь рысцой подъезжали к ним, окончательно захлопывая ловушку. Обернутые тканью копыта лошадей не издавали почти ни звука, соприкасаясь с мягкой землей возле дороги. Логен пожевал губу. Черноногий прав, черт его побери. Четверо всадников съехались, их копья покачивались, лица были холодны, умы сосредоточены на поставленной задаче. Малахус Ки глядел на них испуганными глазами, его лошадь пятилась назад. Байяз благодушно улыбался, словно здесь собрались старые добрые друзья. Логен бы не отказался от толики самообладания волшебника, поскольку его собственное сердце колотилось, а во рту стоял кислый привкус.

Черноногий двинул своего коня вперед, даже не притронувшись к поводьям; одной рукой он сжимал рукоятку секиры, другая спокойно лежала на колене. Он был искусным и прославленным наездником — вот как бывает, когда теряешь все пальцы на ногах после обморожения. Конечно, ездить верхом быстрее, но когда дело касалось схватки, Логен предпочитал, чтобы его ноги твердо стояли на земле.

— Будет лучше, если вы пойдете с нами, — произнес старый воин. — В любом случае лучше.

Логен едва ли мог согласиться, но ситуация сложилась не в его пользу. Возможно, Байяз прав и у меча действительно есть голос, но копье — чертовски удобная вещь: можно проткнуть человека, не слезая с коня. И вокруг Логена сомкнулись четыре копья. Его поймали — с численным перевесом, врасплох и с неподходящим для обороны оружием. Сейчас надо выиграть время в надежде, что найдется какой-нибудь выход. Логен прокашлялся, изо всех сил стараясь ничем не выдать свой страх, и сказал:

— Никогда бы не подумал, что ты сможешь помириться с Бетодом, Черноногий. Кто угодно, только не ты.

Старый воин почесал свою длинную спутанную бороду.

— Ну, сказать по правде, я сделал это одним из последних. Но в конце концов и я преклонил колени, как все остальные. Не могу сказать, чтобы мне это нравилось, однако так уж случилось. Лучше отдай мне меч, Девятипалый.

— А как же Старик Йоль? Неужели и он кланяется Бетоду? Или ты нашел хозяина, который тебе больше по душе?

Черноногий нисколько не обиделся на насмешку, но внезапно стал печальным и усталым.

— Йоль мертв. Будто ты не знаешь! Почти все мертвы. Бетод не тот хозяин, который мне по душе. Тем более его сыновья. Никому не нравится лизать толстую задницу Скейла или тощую — Кальдера, ты и сам должен это понимать. А теперь отдай мне твой меч, время идет, а нам еще далеко ехать. Мы успеем обо всем поговорить, когда ты будешь без оружия.

— Йоль мертв?

— Ну да. Он вызвал Бетода на поединок. Ты что, не слышал? — с подозрением проговорил Черноногий. — Ужасающий покончил с ним.

— Ужасающий?..

— Где же ты был, сидел в пещере?

— Можно сказать и так. Что еще за Ужасающий?

— Я не знаю, что это такое. — Черноногий наклонился с седла и сплюнул в траву. — Я слышал, что он вообще не человек. Говорят, ведьма Кауриб выкопала его из-под горы. Как знать? Так или иначе, он теперь бьется за Бетода на поединках, и он еще хуже того, что был до него, — не в обиду будет сказано.

— Никаких обид, — отозвался Логен.

Человек без шеи подвинулся ближе. Даже слишком близко: наконечник его копья маячил в футе-другом от Логена. Достаточно близко, чтобы Логен смог за него ухватиться… Может быть.

— Старик Йоль был сильный воин.

— Да уж. Поэтому мы и шли за ним. Но это не принесло ему добра. Ужасающий забил его — измочалил, как какую-нибудь собаку. Он оставил его в живых, если это можно так назвать, чтобы мы могли поучиться на его ошибке; впрочем, Йоль не прожил долго. Большинство наших преклонили колени сразу после этого — те, кому приходилось думать о женах и сыновьях. Не было смысла медлить. Там, высоко в горах, еще осталось несколько человек, не склонившихся перед Бетодом: этот безумец-лунопоклонник Круммох-и‐Фейл со своими горцами и еще кое-кто. Но их не много. И Бетод уже строит планы на их счет. — Черноногий протянул к нему большую мозолистую ладонь. — Отдай мне меч, Девять Смертей. Только левой рукой, прошу тебя, медленно-медленно и без фокусов. Так будет лучше.

Итак, вот оно. Больше времени нет. Логен обхватил тремя пальцами левой руки рукоять меча, чувствуя прикосновение холодного металла к ладони. Наконечник копья коренастого подвинулся еще ближе. Высокий несколько расслабился, уверенный, что добыча у них в руках, и его копье было направлено в воздух, без цели. Трудно сказать, что делали те двое позади. Желание обернуться было почти непереносимым, но Логен заставил себя глядеть прямо вперед.

— Я всегда уважал тебя, Девятипалый, хотя мы были на разных сторонах. Я не питаю к тебе вражды. Но Бетод хочет мести, он одержим ею, а я поклялся ему служить. — Черноногий печально поглядел в глаза Логена. — Жаль, что это вынужден сделать я. Как бы то ни было, мне жаль.

— И мне, — пробормотал Логен. — Мне тоже жаль, что это ты. — Он медленно вытащил меч из ножен. — Как бы то ни было.

И он выбросил вперед руку, впечатав эфес меча Черноногому в лицо. Тяжелый металл с хрустом врезался в зубы, старый воин испустил вопль и повалился с седла спиной вперед; секира вылетела из его руки и с лязгом упала на дорогу. Логен тут же схватился за древко копья коренастого воина, чуть пониже наконечника.

— Беги! — рявкнул он Малахусу.

Но ученик только глядел на него во все глаза, тупо моргая. Человек без шеи с силой рванул копье к себе, чуть не выдернув Логена из седла, но тот держал крепко. Он откинулся назад, привстав на стременах, и высоко поднял меч над головой. Противник широко раскрыл глаза, отнял одну руку от копья и инстинктивно поднял ее вверх. Логен со всей силы опустил меч.

К его изумлению, меч оказался необыкновенно острым. Клинок отрубил коренастому руку возле самого локтя, затем вонзился в плечо, прошел сквозь мех и кольчугу и рассек тело до живота почти надвое. Кровь ливнем хлынула на дорогу, брызги летели в морду коню Логена. Скакун не был обучен для сражения, он пятился, брыкался и бил копытом от ужаса. Логен отчаянно старался удержаться в седле. Краем глаза он заметил, что Байяз шлепнул по крупу лошадь Малахуса, и та рванула с места, унося болтающегося в седле ученика. Вьючная кобыла во весь опор скакала следом.

Затем все смешалось: лягающиеся и фыркающие животные, лязг и скрежет металла, проклятия и вопли. Битва. Ощущение знакомое, но от этого не менее устрашающее. Логен вцепился правой рукой в повод, пытаясь совладать с брыкающейся лошадью, и отчаянно размахивал мечом над головой — скорее чтобы напугать своих врагов, чем причинить им вред. В любой миг он ожидал толчка и мучительной боли, когда копье пронзит его насквозь, а затем земля встанет дыбом и ударит в лицо.

Он видел, как Ки с Байязом скачут прочь по дороге, а их нагоняет высокий воин с копьем наперевес. Он видел, как Черноногий переворачивается и встает, сплевывая кровь и нашаривая секиру. Он видел, как те двое, что были сзади, стараются справиться со своими лошадьми и бессмысленно машут копьями. Он видел, как тело человека, которого он только что убил, разваливается на две половины и медленно валится с седла, заливая кровью глинистую почву.

Логен вскрикнул, когда острие копья воткнулось ему сзади в плечо; его швырнуло вперед, и он чуть не перелетел через голову лошади. Затем он осознал, что перед ним открытая дорога, а он еще жив. Логен пришпорил коня, и тот ринулся вперед, отбрасывая копытами грязь в лица преследователей. Он перебросил меч в правую руку, при этом чуть не выронил поводья и не упал на дорогу. Подвигал плечом: рана, похоже, оказалась не слишком глубокой, он по-прежнему вполне мог действовать рукой.

— Я еще жив. Еще жив…

Дорога мелькала под ним, ветер жег глаза. Он нагонял высокого воина — обмотанные тканью копыта теперь замедляли бег лошади, скользившей на глинистой почве. Логен изо всех сил сжал рукоять своего меча, занося его над спиной высокого. Его враг резко повернул голову, но было слишком поздно. Раздался гулкий звон металла о металл, меч врезался в шлем, оставив на нем глубокую вмятину, и высокий вылетел из седла. Его нога застряла в стремени, и голова ударилась о дорогу, прежде чем он высвободился и покатился по траве, переворачиваясь снова и снова, болтая руками и ногами. Его лошадь, потерявшая всадника, не остановилась и лишь скосила глаза на Логена, когда тот проскакал мимо нее.

— Еще жив…

Логен посмотрел через плечо: Черноногий снова вскочил в седло и теперь несся галопом вслед за ним, подняв секиру над головой, а его спутанные волосы развевались по ветру. С ним были двое оставшихся копейщиков, изо всех сил понукавших коней, но преследователей уже отделяло от него некоторое расстояние. Логен расхохотался. Кажется, ему удалось оторваться! Он махнул мечом в сторону Черноногого, въезжая в лес у края долины.

— Я еще жив! — завопил он во весь голос…

И тут его лошадь осадила так внезапно, что Логен чуть не слетел на землю. Если бы он не обхватил рукой шею коня, то не сумел бы удержаться. Только вновь усевшись в седло, он увидел, в чем дело — и дело весьма неприятное.

Поперек дороги было навалено несколько древесных стволов с обрубленными ветками, а их заточенные под острыми углами комли торчали наружу во все стороны. Перед засекой стояли еще два карла в кольчугах, держа копья на изготовку. Даже лучший из наездников не смог бы преодолеть такой барьер, а Логен не был лучшим. Байяз и его ученик пришли к тому же выводу и смирно остановились перед баррикадой. Лицо старика было озадаченным, лицо юноши — просто испуганным.

Логен крепче сжал меч и без особой надежды огляделся, всматриваясь в деревья в поисках выхода. Он заметил еще людей. Лучники — один, двое, трое — медленно подползали с обеих сторон к дороге, держа наготове стрелы и натянув тетиву.

Логен повернулся в седле, но Черноногий и двое его соратников были уже близко — значит, в ту сторону не убежать. Они осадили лошадей в нескольких шагах от Логена, вне досягаемости его меча. Плечи Девятипалого опустились. Охота закончена. Черноногий наклонился и сплюнул кровь на дорогу.

— Все, Девять Смертей, дальше ты не уедешь.

— Забавно, — проговорил Логен, глядя на свой длинный серый клинок, забрызганный красным. — Все это время я сражался за Бетода против тебя, а теперь ты сражаешься за него против меня. Похоже, мы вечно воюем друг против друга, а он выходит победителем. Забавно.

— Да, — буркнул Черноногий, шевеля окровавленными губами. — Забавно.

Однако никто не смеялся. Лица Черноногого и его карлов были суровы как смерть, Ки, судя по его виду, был готов расплакаться. Только Байяз почему-то сохранял свое обычное благодушие.

— Ладно, Девятипалый, слезай с коня, — сказал Черноногий. — Бетод хочет получить тебя живым, но согласен и на мертвого, если нет другого выхода. Ну же! Слезай!

Логен прикинул, сумеет ли сбежать после того, как сдастся. Вряд ли Черноногий совершит еще одну ошибку. Скорее всего, за уже оказанное сопротивление пленника до полусмерти запинают ногами или перебьют ему колени. Потом пленных скрутят, словно животных на убой. Логен представил себе, как он валяется на камнях, замотанный длиннейшей цепью, а Бетод улыбается и глядит на него с трона. Кальдер и Скейл при этом будут смеяться и колоть беспомощного врага чем-нибудь острым.

Логен посмотрел вокруг. Он увидел холодные острия стрел, холодные наконечники копий и холодные глаза людей, целившихся в него. Положение безвыходное.

— Ну хорошо, ты выиграл.

Логен бросил меч на землю острием вперед. Он хотел, чтобы клинок вонзился в землю вертикально, покачиваясь взад-вперед, но меч повалился в грязь. Такой уж сегодня неудачный день. Логен медленно перекинул ногу через седло и спрыгнул на дорогу.

— Так-то лучше. Теперь остальные, — сказал Черноногий.

Ки немедленно соскочил с лошади и остановился, нервно поглядывая на Байяза, однако маг не спешил. Черноногий нахмурился и приподнял секиру:

— Ты тоже, старик!

— Я предпочитаю ехать верхом.

Логен вздрогнул: так отвечать нельзя. Теперь Черноногий в любую минуту может отдать приказ, после которого зазвенит тетива и первый из магов рухнет на дорогу, пронзенный стрелами. Возможно, с той же безумной улыбкой на мертвом лице.

Но приказ так и не был отдан. Байяз обошелся без тайных слов, без странных заклинаний, без загадочных жестов — лишь воздух у его плеча задрожал, как бывает над поверхностью земли в жаркий день, и Логен ощутил странное тянущее чувство в животе.

А потом деревья вокруг взорвались стеной жгучего, ослепительного, добела раскаленного пламени. Стволы лопались, ветки ломались с оглушительным треском, выбрасывая клубы сияющего пламени и раскаленного пара. Горящая стрела взвилась высоко в воздух над головой Логена, и после этого лучников не стало — они испарились в раскаленной печи.

Потрясенный и испуганный, Логен отступил назад, кашляя и задыхаясь. Он поднял руку к лицу, чтобы защитить его от обжигающего жара. Над баррикадой вздымались огромные сгустки пламени и разлетались ослепительные искры. Двое людей, стоявших рядом, теперь бились в конвульсиях на земле, окутанные жадными огненными языками. Их вопли терялись в оглушительном реве.

Кони топтались и крутились на месте, храпя от дикого ужаса. Черноногий снова оказался на земле, пылающая секира вылетела из его руки, а лошадь споткнулась и рухнула на него сверху. Одному из копейщиков пришлось еще тяжелее: конь сбросил всадника прямо в стену пламени возле дороги. Отчаянный вопль быстро умолк. Второй пока устоял. К его счастью, он был в перчатках: каким-то чудом не выпустил из рук пылающее древко копья.

Как ему хватило присутствия духа ринуться в атаку, когда вокруг бушует пламя, Логен так и не понял. В бою случаются странные вещи. Копейщик выбрал своей целью Ки и с ревом понесся на него, нацелив пылающее копье ему в грудь. Оцепеневший ученик стоял столбом, беспомощный и словно прикованный к месту. Логен, подхватив на ходу меч, налетел на него всем корпусом, так что Ки покатился через дорогу и закрыл руками голову. Потом Девятипалый повернулся и вслепую рубанул по ногам лошади, проносившейся мимо.

Клинок вырвался из его пальцев и улетел прочь, а отсеченное конское копыто ударило в раненое плечо, и Логен свалился в грязь. Он задохнулся, пылающий мир бешено вращался вокруг. Впрочем, его удар все же возымел действие: через несколько шагов подрубленные передние ноги лошади подогнулись, она споткнулась, беспомощно пронеслась еще немного вперед и рухнула в пламя, где и исчезла вместе с всадником.

Логен поискал взглядом свой меч. Вихрь обратившихся в пепел листьев хлестал вдоль дороги, жег лицо и руки. Жар наваливался, словно огромная тяжесть, выжимая пот из пор. Логен нащупал окровавленную рукоять меча и схватил ее израненными пальцами, затем поднялся, шатаясь и издавая бессмысленные вопли ярости, хотя сражаться было больше не с кем. Стена пламени пропала так же внезапно, как появилась, оставив Логена кашлять и моргать глазами в клубящемся дыму.

Наступившая после этого рева тишина казалась абсолютной, легкий ветерок — ледяным. На месте деревьев остался широкий круг обугленных расщепленных пней, словно они горели несколько часов. Баррикада превратилась в оседающую груду пепла и черных головешек. Два трупа лежали поодаль, распластанные на земле, и в них с трудом можно было опознать людей: они обгорели до самых костей. Почерневшие наконечники копий валялись на дороге, древки исчезли бесследно. От лучников не осталось ничего — они стали сажей, которую ветер разнес по лесу. Малахус Ки неподвижно лежал лицом вниз, закрыв руками голову, а позади него распростерлась на боку лошадь Черноногого. Одна нога животного тихо подергивалась, остальные уже не двигались.

— Ну вот и все, — произнес Байяз.

Его тихий голос заставил Логена подпрыгнуть. Почему-то он ожидал, что здесь больше никогда не раздастся ни единого звука. Первый из магов перекинул ногу через седло и соскользнул на дорогу. Его лошадь стояла спокойно и послушно; за все время она ни разу не двинулась с места.

— Что ж, мастер Ки, теперь ты видишь, чего можно достигнуть, если прилежно изучать растения?

Байяз говорил спокойно, но руки его дрожали. Дрожали сильно. Он выглядел изможденным, больным, старым, словно десять миль тащил на себе груженую повозку. Логен уставился на него, покачиваясь взад-вперед и бессильно опустив руку с мечом.

— Значит, вот это и есть искусство?

Его голос звучал очень тихо и как будто издалека. Байяз вытер пот с лица.

— В некотором роде. Не сказать, что очень утонченное. Но… — Маг ткнул носком сапога обгорелое тело. — Северяне не оценили бы утонченность. — Он скривился, потер запавшие глаза и взглянул вдоль дороги. — Куда, черт возьми, подевались кони?

Логен услышал хрип со стороны павшей лошади Черноногого. Он побрел к ней, споткнулся, упал на колени, встал и снова пошел. Его плечо пульсировало от боли, левая рука онемела, ободранные пальцы кровоточили, но Черноногому было еще хуже. Гораздо хуже. Он лежал, опираясь на локти, его ноги придавила упавшая лошадь, руки обгорели и превратились в сплошные раздувшиеся раны. На залитом кровью лице застыло выражение глубочайшего изумления. Он безуспешно пытался выбраться из-под лошадиного бока.

— Проклятье, ты убил меня, — прошептал Черноногий, глядя на свои изуродованные руки. — Со мной покончено. Я никогда не смогу вернуться назад. А даже если бы смог, зачем мне возвращаться? — Он безрадостно хохотнул. — Бетод теперь не так милостив, как раньше. Убей меня сейчас, пока не пришла боль. Так будет лучше.

Он обмяк и снова опустился на дорогу.

Логен посмотрел на Байяза, но от того не приходилось ждать помощи.

— Я не силен в целительстве, — резко сказал маг, оглядывая круг выжженных пней. — Я уже говорил тебе: как правило, мы специализируемся на чем-то одном.

Он прикрыл глаза и наклонился, опершись ладонями о колени и тяжело дыша.

Логен подумал о каменных плитах пола в зале у Бетода; о двух принцах, что смеются и тычут в пленника острыми предметами.

— Ладно, — пробормотал он и поднял меч. — Ладно.

Черноногий улыбнулся ему:

— Ты прав, Девятипалый. Я не должен был становиться на колени перед Бетодом. Никогда. Пусть бы он провалился вместе со своим Ужасающим. Лучше бы я сражался до последнего и умер в горах. Это было бы честно. Но я устал от сражений. Ты ведь понимаешь меня?

— Понимаю, — буркнул Логен. — Я тоже устал.

— Так и есть, — проговорил Черноногий, глядя ввысь, в серое небо. — С меня хватит. Так что, пожалуй, я это заслужил. Все честь по чести. — Он поднял подбородок. — Ну ладно. Давай, парень, заканчивай.

Логен поднял меч.

— Я рад, что это сделаешь ты, Девятипалый, — просипел Черноногий сквозь сжатые зубы. — Как бы то ни было.

— А я не рад.

Логен рубанул клинком.

Обгорелые пни еще тлели, над ними вились дымки, но воздух значительно похолодел. Логен чувствовал во рту вкус крови. Возможно, он прикусил язык в разгар схватки, а может быть, то была чужая кровь. Он швырнул меч на землю. Клинок отскочил и загромыхал, кропя грязь красными каплями. Ки на некоторое время потрясенно застыл, потом перегнулся пополам, и его вырвало прямо на дорогу. Логен опустил взгляд на обезглавленный труп Черноногого.

— Он был хороший человек. Лучше меня.

— История сплошь завалена мертвыми телами хороших людей. — Байяз неловко опустился на колени, подобрал меч и вытер клинок о куртку Черноногого, потом поднял голову и прищурился, глядя на дорогу сквозь пелену дыма. — Надо двигаться дальше. Пока не появились другие.

Логен посмотрел на свои окровавленные ладони, медленно поворачивая их перед глазами. Это его руки, вне всякого сомнения. Вот отсутствующий палец…

— Ничего не изменилось, — пробормотал он сам себе.

Байяз выпрямился, отряхивая грязь с коленей.

— А когда что-нибудь менялось? — Он протянул меч Логену эфесом вперед. — Полагаю, он тебе еще понадобится.

Логен посмотрел на клинок: он был чистым и тускло-серым, точно таким же, как всегда. В отличие от самого Девятипалого, на мече после сегодняшней жестокой работы не появилось ни царапины. Логен не хотел брать его в руки. Никогда.

Но все-таки взял.

Часть II

На самом деле жизнь — это битва

не между хорошим и плохим,

а между плохим и наихудшим.

Иосиф Бродский

На что похожа свобода

Острие лопаты вгрызалось в землю с резким звуком металла, скребущего по камню. Слишком знакомый звук. Как ни старайся, лопата входила в грунт неглубоко, поскольку запеченная горячим солнцем почва была тверда как камень.

Но ее не остановит твердость каменистой земли.

Она вырыла за свою жизнь достаточно ям, и копать приходилось куда более твердую почву.

Если ты выживаешь в бою, ты роешь могилы для мертвых товарищей. Последняя дань уважения — даже если ты совсем не уважала их. Ты копаешь как можно глубже, ты спихиваешь их туда и засыпаешь землей. Они гниют, и ты о них забываешь. Так было всегда.

Она дернула плечом, лопатой выбрасывая из ямы очередную порцию песчаного грунта. Ее глаза проследили за полетом земли и маленьких камешков — как они рассыпаются в воздухе и падают на лицо одного из солдат. Глаз мертвеца смотрел на нее с осуждением. В теле другого торчал обломок ее стрелы, и несколько мух с ленивым жужжанием кружились вокруг лица покойника. Для него не будет погребения — только для ее людей. Этот мертвец и его жалкие приятели останутся лежать под безжалостным солнцем.

Стервятникам тоже нужна еда.

Лезвие лопаты со свистом рассекло воздух и вонзилось в почву. Еще одна горсть земли рассыпалась в полете. Она распрямилась, вытерла пот с лица, прищурилась и посмотрела на небо. Солнце палило прямо над головой, высасывало из пыльной земли последнюю влагу, высушивало кровь на камнях. Она посмотрела на две вырытые могилы. Оставалась еще одна. Скоро она закончит, закидает этих троих дураков землей, немного отдохнет и пустится в дорогу.

Другие придут за ней очень скоро.

Она воткнула лопату в землю, взяла мех с водой и вытащила пробку. Сделав несколько глотков теплой жидкости, она позволила себе роскошь вылить немножко воды в чумазую руку и плеснуть себе на лицо. Смерть хотя бы положила конец беспрерывным ссорам из-за воды.

Теперь ее хватит на всех.

— Воды… — прохрипел солдат, лежавший возле скалы.

Как ни удивительно, он еще не умер. Стрела не поразила его в сердце, но все же он был убит — только не так быстро, как предполагалось. Он сумел доползти до самой скалы, но его путь закончен. Камни вокруг него покрылись слоем темной крови. Жара и стрела скоро довершат дело, каким бы крепким ни был этот человек.

Она не испытывала жажды, но воды оставалось вдоволь, а ей не унести все с собой. Она сделала еще несколько глотков и пролила воду, так что струйки потекли по шее. Редкое удовольствие здесь, в Бесплодных землях, — лить воду. Сверкающие капли рассыпались по сухой земле, превращаясь в темные пятна. Она плеснула еще немного на лицо, облизала губы и взглянула на солдата.

— Пощады… — прошептал тот, прижимая одну руку к груди в том месте, где торчала стрела, и из последних сил вытягивая другую.

— Пощады? Ха! — Она заткнула мех пробкой и бросила его возле могилы. — Разве ты не знаешь, кто я?

Она ухватилась за черенок лопаты и снова вонзила острие в землю.

— Ферро Малджин! — раздался голос позади нее. — Я знаю, кто ты!

Более чем нежелательный оборот событий.

Она снова взмахнула лопатой, лихорадочно соображая. Ее лук лежал на земле возле первой выкопанной могилы, чуть-чуть дальше, чем можно дотянуться. Она выбросила из ямы немного земли, чувствуя, как ее покрытые потом плечи покалывает от невидимого присутствия. Она взглянула на умирающего солдата: тот смотрел куда-то за ее спину, что давало хорошее представление о том, где стоял вновь прибывший.

Она снова вонзила острие лопаты в землю, затем отпустила ее и прыгнула в сторону от ямы. Перекатилась по земле, схватила посередине броска свой лук, наложила стрелу, натянула тетиву — все одним плавным движением. Шагах в десяти от нее стоял старик. Он не сделал ни шага вперед, при нем не было никакого оружия. Он просто стоял и глядел на нее с благожелательной улыбкой.

Она выпустила стрелу.

Надо сказать, что Ферро стреляла из лука убийственно метко. Десять мертвых солдат могли бы подтвердить это — шестеро погибли от ее стрел, и она не промахнулась ни разу. Она никогда не промахивалась с близкого расстояния, как бы поспешно ни делался выстрел, и легко убивала людей, стоявших в десять раз дальше от нее, чем этот улыбающийся старый гад.

Однако сейчас она промахнулась.

Стрела как будто свернула в сторону посреди полета. Может, одно из перьев оказалось плохо прилажено, но все-таки здесь было что-то не то. Старик даже не дрогнул. Он стоял и улыбался в точности там же, где прежде, а стрела прошла в нескольких дюймах от него и улетела дальше вниз по склону.

Это дало им всем время обдумать ситуацию.

Старик был весьма странный. Очень смуглый, черный как уголь — значит, он пришел с далекого юга, с той стороны огромной голой пустыни. Подобное путешествие требовало больших усилий, и Ферро нечасто доводилось видеть людей, проделавших его. Старый южанин был высокий и тощий, с длинными жилистыми руками, в простой накидке. На его запястьях виднелось множество необычных браслетов, темных и светлых, поблескивавших на яростном солнце и закрывавших половину предплечья.

Его седые волосы обрамляли щеки, как масса серых ниток, и доходили до самого пояса, острый подбородок покрывала серая щетина. Большой мех для воды висел у него на груди, а на ремне возле пояса болталась связка кожаных мешочков. И все. Никакого оружия. В этом и заключалась самая большая странность, ведь в позабытых богом Бесплодных землях бродят лишь те, кто в бегах, и те, кто послан за ними. И те и другие должны быть хорошо вооружены.

Это не гуркхульский солдат и не какой-нибудь проходимец, охочий до денег, назначенных за ее голову. Это не бандит, не беглый раб. Тогда кто же он? И зачем пришел сюда? Несомненно, он явился за ней. Возможно, он один из тех.

Едок.

Кто еще станет бродить по Бесплодным землям без оружия? Она и не подозревала, как сильно они хотят заполучить ее.

Старик стоял неподвижно, лишь улыбаясь ей. Она медленно потянулась за другой стрелой, и его глаза проследили за этим движением без малейшей обеспокоенности.

— Ей-богу, нет необходимости, — неторопливо проговорил он низким голосом.

Она наложила стрелу на лук. Старик не двинулся с места. Она пожала плечами и тщательно прицелилась. Старик продолжал улыбаться, словно у него нет ни единой заботы в жизни. Она выпустила стрелу, и та снова просвистела мимо, на этот раз с другой стороны, и улетела вниз вдоль склона холма.

Один раз промахнуться возможно, нужно это признать, но два раза подряд? Здесь что-то не так. Если Ферро и умела в жизни что-нибудь, то именно убивать. Это единственное, что она умела. Старый дурак должен был уже лежать, пронзенный насквозь, и проливать последние капли крови в каменистую почву. Но он по-прежнему спокойно стоял и улыбался, словно бы говорил: «Ты умеешь меньше, чем тебе кажется. Я умею больше, чем ты».

Это ужасно раздражало.

— А ты кто такой, старый ублюдок?

— Меня называют Юлвей.

— Сойдет и «старый ублюдок»!

Она швырнула лук на землю и уронила руки вдоль тела так, что правую старик видеть не мог. Незаметное движение запястьем — и из рукава в ждущую ладонь скользнул кривой нож. Есть много способов убить человека, и если один не сработал, нужно попробовать другой.

Ферро была не из тех, кто оставляет дело после первой неудачи.

Юлвей неторопливо двинулся к ней, шлепая босыми ногами по камням и тихо позвякивая браслетами. Она вдруг поняла, что это тоже странно: если он издает такой шум при каждом движении, как ему удалось неслышно подкрасться?

— Чего ты хочешь?

— Я хочу помочь тебе.

Он подошел еще ближе, почти на расстояние вытянутой руки, и остановился, широко улыбаясь ей.

Надо сказать, что с ножом Ферро была стремительной, как змея, и вдвое более смертоносной. Это мог бы подтвердить последний из убитых солдат. Клинок мелькнул сияющим размазанным пятном, направленный силой и яростью Ферро. Если бы старик стоял там, где она думала, его голова уже отлетела бы от туловища. Но Юлвея там не было. Он оказался на шаг левее того места.

Она бросилась на противника с боевым воплем, вогнав сверкающее острие в его сердце. Однако нож пронзил воздух. Старик снова очутился на прежнем месте, неподвижный и улыбающийся. Очень странно. Ферро обошла его кругом: обутые в сандалии ноги шаркают в пыли, левая рука описывает круги в воздухе, правая крепко сжимает рукоять ножа. Ей следовало быть осторожной — в это дело явно замешана магия.

— Не стоит так злиться. Я пришел, чтобы помочь.

— Имела я твою помощь! — прошипела она.

— Но ты нуждаешься в ней, и сильно. Они идут за тобой, Ферро. Солдаты рассеяны по всем холмам. Много солдат.

— Я убегу от них.

— Их слишком много. Ты не сможешь убежать.

Она кивнула на мертвые тела:

— Тогда я скормлю их стервятникам.

— Не в этот раз. Они пришли не одни. Им помогают. — На слове «помогают» он совсем приглушил свой низкий голос.

Ферро нахмурилась.

— Жрецы? — спросила она.

— Да, и кое-что еще. — Он широко раскрыл глаза. — Едок, — прошептал он. — Они хотят захватить тебя живьем. Император желает устроить урок для всех остальных. Он задумал выставить тебя на всеобщее обозрение.

Она фыркнула:

— Имела я вашего императора!

— Я слышал, ты уже успела.

Она зарычала и снова подняла нож, но это больше был не нож. В ее руке шипела змея, смертоносная змея с раскрытой пастью, готовая укусить. Ферро швырнула ее на землю и наступила ногой на голову твари — однако нога наткнулась на нож. Клинок резко хрустнул и сломался.

— Они поймают тебя, — сказал старик. — Поймают и перебьют тебе ноги молотами на городской площади, чтобы ты никогда больше не смогла убежать. А потом тебя разденут догола и с выбритой головой проведут по улицам Шаффы, посадив задом наперед на осла. Люди будут выстраиваться вдоль улиц и кричать тебе оскорбления.

Она нахмурилась и посмотрела на него, но Юлвей не остановился.

— Они посадят тебя в клетку перед дворцом. Ты будешь сидеть там и жариться на горячем солнце, пока не умрешь с голоду. А тем временем добрые горожане Гуркхула будут дразнить тебя, плевать и швырять навоз через прутья решетки. Возможно, они напоят тебя мочой, если повезет. А когда ты наконец умрешь, они оставят тебя гнить, и мухи сожрут тебя кусок за куском. Тогда все другие рабы увидят, на что похожа свобода, и поймут, что им лучше жить так, как они живут сейчас.

Ферро это надоело. Пусть приходят солдаты, а вместе с ними едок. Она не умрет в клетке. Она перережет себе глотку, если дойдет до такого. С сердитой гримасой Ферро повернулась спиной к старику, схватила лопату и бешено принялась докапывать последнюю могилу. Вскоре яма была уже достаточно глубокой.

Достаточно глубокой для того отребья, что будет в ней гнить.

Ферро обернулась: Юлвей стоял на коленях возле умирающего солдата и поил его водой из своего меха.

— Проклятье! — вскричала Ферро и зашагала к ним, крепко обхватив пальцами рукоять лопаты.

При ее приближении старик поднялся на ноги.

— Пощады… — прохрипел солдат, вытягивая руку.

— Я тебе дам пощады!

Кромка лопаты глубоко вонзилась в череп раненого. Его тело коротко дернулось и затихло. Ферро с победоносным видом обернулась к старику. Тот ответил ей печальным взглядом. В его глазах было нечто такое… Может быть, жалость?

— Чего ты хочешь, Ферро Малджин?

— Что?

— Зачем ты это сделала? — Юлвей показал вниз на мертвое тело. — Чего ты хочешь?

— Отмщения, — резко выплюнула она.

— Отмщения всем подряд? Всему народу Гуркхула? Каждому мужчине, женщине и ребенку?

— Всем!

Старик оглядел валяющиеся вокруг трупы.

— Тогда ты, должно быть, очень довольна сделанной работой.

Она растянула губы в вымученной улыбке.

— Да.

Однако она не была довольна. Она не могла даже вспомнить, на что похоже это ощущение. Собственная улыбка казалась ей странной, неестественной и кривобокой.

— И отмщение — это все, о чем ты думаешь каждую минуту каждого дня? Это твое единственное желание?

— Да.

— Причинить им боль? Убить их? Покончить с ними?

— Да!

— И ты ничего не хочешь для себя?

Она помедлила и переспросила:

— Что?

— Для себя. Чего хочешь ты?

Она с подозрением уставилась на старика, но ей в голову не пришло никакого ответа. Юлвей печально покачал головой:

— Сдается мне, Ферро Малджин, ты осталась той же рабыней, какой была. И какой, видимо, останешься всегда.

Он сел на камень, скрестив ноги.

Какое-то мгновение она смотрела на него, сбитая с толку. Затем в ней опять вскипел гнев, горячий и утешительный.

— Если ты пришел помочь, можешь помочь мне похоронить их! — Она показала на три окровавленных трупа, лежащих в ряд возле могил.

— О нет. Это твоя работа.

Она отвернулась от него, вполголоса бормоча ругательства, и двинулась в сторону своих бывших сотоварищей. Взяв труп Шебеда под мышки, она поволокла его к первой могиле. Его пятки прочертили в пыли две небольшие борозды. Добравшись до ямы, она скатила в нее тело. Следующим был Алюгай. На него просыпалась струйка сухой земли, когда он опустился на дно.

Она повернулась к телу Назара. Он был убит ударом меча поперек лица, и Ферро подумала, что это несколько облагородило его внешность.

— На вид он кажется неплохим парнем, — заметил Юлвей.

Ферро невесело рассмеялась.

— Назар насильник, вор и трус. — Она смачно плюнула в мертвое лицо. Плевок мягко шлепнулся, разбрызгавшись по лбу. — Он самый худший из них троих. — Она посмотрела на могилы под своими ногами. — Хотя они все были дерьмом.

— С хорошей компанией ты водишься.

— Те, за кем идет охота, лишены роскоши выбирать себе товарищей. — Она взглянула на залитое кровью лицо Назара. — Ты берешь то, что дают.

— Но если они так тебе не нравились, почему же ты не оставила их стервятникам, как других? — Юлвей обвел рукой тела солдат, валяющиеся на земле.

— Своих надо хоронить. Так заведено с давних времен.

Она ногой толкнула Назара в яму. Мертвец перекатился, задевая руками землю, и упал в могилу лицом вниз. Ферро схватила лопату и принялась наваливать каменистую почву на его спину. Она работала в молчании, капли пота выступали на ее лице и скатывались на землю. Юлвей наблюдал за ней, пока ямы одна за другой постепенно заполнялись. Еще три кучи грязи посреди пустыни. Она отшвырнула лопату, и та загремела среди камней, отскочив от одного из трупов. С тела поднялось маленькое жужжащее облачко черных мух, затем вернулось обратно.

Ферро подняла свой лук со стрелами и закинула их за плечо, взяла мех с водой, бережно взвесила в руке и отправила туда же. Затем обыскала тела убитых. У одного из них — он походил на их лидера — имелся хороший изогнутый меч. Солдат даже не успел вытащить клинок, когда стрела воткнулась ему в глотку. Ферро взяла меч и испробовала, сделав несколько взмахов в воздухе. Он был очень хорош: отлично сбалансированный длинный клинок поблескивал смертоносной остротой, яркий металл на рукояти сверкал на солнце. Отыскался и кинжал в пару к мечу. Ферро взяла и то и другое, засунула их за пояс.

Она обыскала другие тела, но у тех взять было почти нечего. Где могла, она вырезала из тел свои стрелы. Попалось несколько монет, и она выбросила их прочь. Деньги только добавили бы ей весу, а что купишь на них здесь, в Бесплодных землях? Грязь? Больше здесь ничего нет, а грязь бесплатная.

У солдат нашлось немного еды, но ее не хватило бы даже на один день. Значит, поблизости есть другие люди. Скорее всего, их много, и они недалеко. Значит, Юлвей говорил правду, но Ферро это безразлично.

Она свернула на юг и двинулась вниз по склону холма, в направлении великой пустыни, оставив старика за спиной.

— Не в ту сторону, — сказал он.

Она остановилась и прищурилась, глядя на него в слепящем солнечном свете:

— Разве солдаты не идут сюда?

Глаза Юлвея заискрились.

— Есть много способов сделать так, чтобы тебя не заметили. Даже здесь, в Бесплодных землях, — ответил он.

Она взглянула на север поверх бесконечной безликой равнины, простиравшейся в той стороне. В направлении Гуркхула. Там не виднелось ни холмика, ни дерева, ни даже кустика на мили и мили. Спрятаться негде.

— Не заметили? Даже едоки?

Старик рассмеялся.

— В особенности эти самонадеянные свиньи. Они и наполовину не такие умные, какими себя считают. Как, по-твоему, я добрался сюда? Я прошел прямо через них, посреди них, между ними! Я хожу, где хочу, и беру с собой тех, кого захочу.

Она заслонила глаза ладонью и глянула в южном направлении. Пустыня простиралась в бесконечную даль. Ферро могла бы выжить здесь, среди пустошей, — с трудом, но могла. Но как не погибнуть там, в самом горниле, среди зыбучих песков и безжалостного жара?

Старик, по-видимому, прочел ее мысли.

— Там нет ничего, кроме бесконечных песков. Я однажды пересек их, это возможно. Но не для тебя.

Он прав, черт его дери. Ферро была тощая и крепкая, словно тетива лука, но это означало только, что она сможет долго ходить кругами, прежде чем рухнет лицом в песок. Конечно, лучше умереть в пустыне, чем в клетке перед дворцом. Лучше, но ненамного. Ферро хотела жить.

У нее еще оставались дела.

Старик сидел со скрещенными ногами и улыбался. Кто он такой? Ферро не доверяла никому. Однако, если бы старик хотел сдать ее императору, он имел возможность ударить ее по голове, когда она копала, а не объявлять о своем присутствии. Он владел магией, она видела это сама, и хоть какой-то шанс — это лучше, чем ничего.

Но чего он захочет взамен? Мир никогда ничего не давал Ферро даром и вряд ли даст сейчас. Она прищурилась.

— Чего ты хочешь от меня, Юлвей?

Старик засмеялся. Его смех уже сильно раздражал ее.

— Скажем так: я собираюсь оказать тебе услугу. Потом, когда-нибудь позже, ты сможешь отплатить мне тем же.

В этом ответе ужасно не хватало деталей, однако когда на кону твоя жизнь, выбирать не приходится. Ферро ненавидела саму мысль о необходимости подчиниться чьей-то воле, но сейчас, похоже, у нее не было выбора.

Во всяком случае, если она хочет дожить до конца недели.

— Хорошо. И что мы будем делать?

— Мы должны дождаться наступления ночи. — Юлвей взглянул на изуродованные тела, разбросанные по земле, и сморщил нос. — Только, наверное, не здесь.

Ферро пожала плечами и уселась на среднюю могилу.

— Сойдет и здесь, — проговорила она. — Я не прочь посмотреть на стервятников.

Ясное ночное небо усыпали яркие звезды, а воздух стал прохладным, даже холодным. Внизу, в расстилавшейся перед ними темной и пыльной долине, горели костры — изгибающаяся цепочка огней, словно прижимавшая их к краю пустыни. Ферро, Юлвей, десять трупов и три могилы попали в окружение на склоне. Завтра, как только первый свет просочится на высушенную равнину, солдаты погасят костры и осторожно поползут к холмам. И если Ферро останется здесь, ее наверняка убьют или, хуже того, захватят в плен. Она не сможет сражаться со столькими воинами в одиночку, даже если среди них нет едока.

Как ни мучительно признавать это, но ее жизнь теперь находилась в руках Юлвея.

Старик прищурился, глядя на звездное небо.

— Пора, — сказал он.

Они принялись карабкаться во тьме вниз по каменистому склону, осторожно выбирая путь между валунов и редких, низкорослых, полумертвых кустиков. На север, в сторону Гуркхула. Юлвей двигался на удивление быстро, и Ферро приходилось почти бежать, чтобы держаться рядом. Она не отрывала глаз от земли, выбирая, куда поставить ногу среди голых камней. Когда они достигли подножия холма, Ферро подняла глаза и увидела, что Юлвей ведет ее к левому крылу цепи, где больше всего костров.

— Подожди, — прошептала она, хватая старика за плечо, и указала на правое крыло, где огни горели реже. Казалось, что легче проскользнуть там. — Как насчет того конца?

Звездного света едва хватило, чтобы она смогла увидеть блеснувшие зубы улыбающегося Юлвея.

— О нет, Ферро Малджин. Как раз там и находится большая часть солдат… и еще один наш друг. — Он даже не пытался понизить голос, и это заставляло ее нервничать. — Они ждут тебя именно с той стороны, если ты решишь отправиться на север. Впрочем, нет, они не ждут. Они думают, что ты скорее отправишься на юг умирать в пустыню, чем рискнешь быть пойманной. Так ты и поступила бы, не будь меня.

Юлвей повернулся и двинулся прочь, а Ферро последовала за ним, затаив дыхание и пригибаясь к земле. Вскоре она увидела, что старик прав: у огня сидели люди, но располагались они далеко друг от друга. Юлвей уверенно зашагал в самый конец левого крыла, где горели четыре костра и лишь возле одного грелись солдаты. Он не таился, его браслеты нежно позвякивали друг о друга, босые ноги громко шлепали по сухой земле. Они подошли настолько близко, что уже почти могли разглядеть лица троих солдат у костра. Юлвея могли заметить в любую минуту, в этом не было сомнений. Она зашипела, стараясь привлечь его внимание, и не сомневалась, что ее услышат.

Юлвей обернулся, и в неярких отблесках огня Ферро увидела озадаченное выражение на его лице.

— Что? — спросил он.

Она вздрогнула, ожидая, что солдаты вскочат с мест. Но те продолжали болтать, не обращая на них внимания. Юлвей посмотрел на них и сказал:

— Они не могут нас видеть и услышать, разве что ты начнешь кричать им прямо в уши. Мы в безопасности.

Он повернулся и пошел дальше, огибая солдат по широкой дуге, и Ферро последовала за ним. Она по-прежнему держалась поближе к земле и двигалась тихо, как она привыкла.

Когда они подошли ближе, Ферро начала различать отдельные слова из разговора солдат. Она замедлила шаг, прислушиваясь. Потом остановилась. Потом двинулась в направлении костра. Юлвей глянул через плечо.

— Что ты делаешь? — спросил он.

Ферро посмотрела на троих солдат: один здоровый и крепкий, явно ветеран, другой тощий, похожий на ласку, а третий — молодой парнишка с честным лицом, не особенно похожий на солдата. Их оружие лежало рядом, убранное в ножны, завернутое в тряпки, не готовое к бою. Она настороженно обошла вокруг них, прислушиваясь.

— Говорят, у нее не все в порядке с головой, — шептал тощий молодому парню, стараясь его напугать. — Говорят, она замочила сотню людей, если не больше. И если ты смазливый, она сначала отрезает тебе яйца, пока ты еще жив, — он ухватил парня за мошонку, — и съедает их прямо на твоих глазах!

— Ох, кончай молоть чепуху, — досадливо сказал здоровяк. — Она к нам даже близко не подойдет. — Он показал туда, где огни редели, и понизил голос до шепота. — Она пойдет к нему. Если ее вообще понесет в ту сторону.

— Что ж, будем надеяться, что не понесет, — сказал молодой. — Лично я всегда говорил: живи сам и дай жить другим.

Тощий нахмурился.

— А как насчет тех добрых людей, которых она поубивала? Женщин и детей тоже, между прочим! Как насчет того, чтобы дать жить им?

Ферро заскрипела зубами: насколько она помнила, она никогда не убивала детей.

— Ну жалко их, конечно. Я и не говорю, что ее не надо ловить. — Молодой солдат нервно оглянулся. — Просто, может быть, будет лучше, если ее поймаем не мы.

Ветеран хохотнул, но тощего такие слова не развеселили.

— Ты что, струсил?

— Нет! — сердито ответил парень. — Просто у меня есть жена и семья, они зависят от меня, и я не хочу умереть здесь, вот и все. — Он широко улыбнулся. — Мы ждем еще одного ребенка. Надеемся, на этот раз будет сын.

Здоровяк кивнул:

— Мой сын почти вырос. Дети растут так быстро.

Их разговоры о детях, о семьях и надеждах заставили грудь Ферро сильнее сжаться от гнева. Почему им все это дано, а у нее нет ничего? Почему они и им подобные забрали у нее жизнь? Она вытащила кривой кинжал из ножен.

— Что ты делаешь, Ферро? — зашипел Юлвей.

Молодой солдат обернулся и спросил:

— Вы ничего не слышали?

Здоровяк рассмеялся:

— Кажется, я слышал, как ты обделался.

Тощий закудахтал от смеха, паренек смущенно улыбнулся. Ферро подкралась и встала прямо за его спиной. Она находилась в футе или двух от солдата, ярко освещенная пламенем костра, однако ни один из солдат даже не взглянул на нее. Она занесла кинжал.

— Ферро! — закричал Юлвей.

Парень вскочил на ноги и принялся вглядываться в темную равнину, прищурившись и наморщив лоб. Он глядел Ферро прямо в лицо, но как будто сквозь нее. Она чувствовала, как пахнет у него изо рта. Лезвие кинжала поблескивало на расстоянии дюйма или еще меньше от его заросшего щетиной горла.

Сейчас. Сейчас самое время. Она могла быстро убить его, а потом достать и двух остальных, прежде чем успеют поднять тревогу. Она знала, что способна на это. Они расслабились, а она всегда наготове. Сейчас самое время.

Однако ее рука не двинулась.

— С чего ты поднял задницу? — спросил ветеран. — Там ничего нет.

— Могу поклясться, я что-то слышал, — ответил молодой солдат, по-прежнему глядя прямо в лицо Ферро.

— Погоди-ка! — вскричал тощий, вскакивая на ноги и показывая пальцем. — Да вон же она! Прямо перед тобой!

Ферро застыла, уставившись на него распахнутыми глазами, но через мгновение и он, и здоровяк разразились хохотом. Молодой солдат смущенно взглянул на них, повернулся к костру и сел на место.

— Ну, мне показалось, будто я что-то услышал, вот и все.

— Там никого нет, — махнул рукой здоровяк.

Ферро медленно попятилась. Ее подташнивало, рот был полон кислой слюны, в голове стучала кровь. Она сунула кинжал обратно в ножны, повернулась и побрела прочь. Юлвей молча шел за ней.

Когда огни костров и звуки голосов растворились в темноте, она остановилась и опустилась на жесткую землю. Вдоль пустынной равнины задувал холодный ветер, он бросал в лицо едкую пыль, но Ферро ничего не замечала. Ненависть и гнев на время иссякли, оставив после себя пустоту, которую было нечем заполнить. Ферро чувствовала опустошение, холод, слабость и одиночество. Она обхватила себя руками, медленно покачиваясь взад и вперед с закрытыми глазами. Однако темнота не приносила утешения.

Затем она почувствовала, как на ее плечо легла рука старика.

В обычном состоянии она бы увернулась, сбросила его руку, убила бы его, если б смогла. Однако сейчас вся сила покинула Ферро. Она подняла голову, моргая.

— От меня ничего не осталось. Что я такое? — Она приложила руку к груди, почти не чувствуя ее. — У меня ничего нет внутри.

— Хм-м… Странно, что ты так говоришь. — Юлвей улыбнулся, глядя вверх на звездное небо. — А я‐то как раз начал думать, что, возможно, у тебя внутри все же есть нечто достойное спасения.

Королевское правосудие

Дойдя до площади Маршалов, Джезаль сразу понял: что-то не так. Здесь никогда не бывало так людно во время заседаний открытого совета. Торопливо проходя сквозь толпу — Джезаль немного опаздывал и запыхался после долгой тренировки, — он поглядывал на хорошо одетых господ, чьи голоса были приглушенными, а лица — напряженными и ожидающими.

Он приближался к Кругу лордов, с тревогой поглядывая на стражников, стоявших по бокам инкрустированных дверей. Однако солдаты выглядели точно так же, как обычно, тяжелые забрала скрывали все чувства. Джезаль прошел через переднюю, где яркие гобелены слегка колыхались на сквозняке, проскользнул во внутренние двери и вышел в просторное прохладное помещение за ними. Шаги отдавались дробным эхом от золоченого купола, когда он поспешно спускался по проходу к высокому столу. Под высоким окном стоял Челенгорм, чье лицо окрасили разноцветное лучи света, пропущенного сквозь витражное стекло. Офицер хмурился, глядя на скамью, установленную в одном конце зала заседаний. Вдоль основания она была обнесена металлической оградой.

— Что происходит? — спросил его Джезаль.

— Ты что, не слышал? — Пониженный до шепота голос Челенгорма выдавал его возбуждение. — Хофф дал понять, что сегодня обсуждается какой-то очень важный вопрос.

— А именно? Инглия? Северяне?

Здоровяк покачал головой:

— Не знаю, но скоро сами все услышим.

Джезаль нахмурился.

— Я не люблю сюрпризы. — Его взгляд опустился на загадочную скамью. — А это для чего?

Тут огромные двери распахнулись, и в проход хлынул поток советников. Все как обычно, подумал Джезаль, разве что люди чуть более сосредоточенны: младшие сыновья, наемные представители… и тут у него перехватило дыхание. Впереди толпы шел высокий человек, чья роскошная одежда выделялась даже среди нарядов вельмож. На плечах у него лежала тяжелая золотая цепь, на лице застыло недовольное выражение.

— Сам лорд Брок! — прошептал Джезаль.

— Да, а вон лорд Ишер. — Челенгорм кивнул на степенного пожилого человека, шедшего чуть позади Брока. — И Хайген с Барезином. Что-то серьезное, не иначе!

Джезаль глубоко втянул в себя воздух, глядя, как четверо могущественнейших дворян Союза рассаживаются в переднем ряду. Никогда прежде в открытом совете не собиралось столько народа, как сейчас. На полукруглых скамьях для советников едва ли нашлось бы свободное место. С галереи для публики, расположенной высоко над головами сановников, вниз смотрело множество взволнованных лиц.

Наконец и Хофф шумно ворвался в двери и начал спускаться по проходу. Он пришел не один. Справа от него словно бы плыл над землей высокий, стройный и горделивый человек в безупречно белом длинном одеянии, с копной белоснежных волос: архилектор Сульт. Слева шел, слегка согнувшись и тяжело опираясь на палку, другой человек в черной с золотом мантии, с длинной седой бородой: верховный судья Маровия. Джезаль не верил глазам. Три члена закрытого совета! Здесь!

Челенгорм поспешил к своему месту, увидев, что писцы уже выгружают на полированную поверхность стола книги для записей и стопки бумаг. Лорд-камергер упал на свое место и немедленно послал за вином. Глава инквизиции его величества скользнул в высокое кресло сбоку от него, тихо улыбаясь про себя, а верховный судья Маровия медленно опустился в другое, не переставая хмуриться. Возбужденный шепот в зале повысился на тон, на лицах магнатов в переднем ряду появилось угрюмое и подозрительное выражение. Оповеститель занял позицию перед столом; на сей раз это был не обычный пышно разодетый болван, а смуглый бородатый человек с могучей грудью. Он высоко поднял жезл и ударил им об пол так, что мог бы поднять мертвых из могил.

— Я объявляю, что собрание открытого совета Союза начинается! — проревел он.

Гул толпы постепенно сошел на нет.

— На сегодняшнее утро у нас имеется только один вопрос, — объявил лорд-камергер, сурово озирая собрание из-под нависших бровей. — И этот вопрос подлежит королевскому правосудию! — В зале зашумели приглушенные голоса. — Он касается королевской лицензии на торговлю в городе Вестпорт.

Шум усилился: недовольный шепот, беспокойное ерзанье благородных задов по скамьям, знакомый скрип перьев по толстым страницам. Джезаль увидел, как брови лорда Брока сошлись к переносице, а углы рта лорда Хайгена опустились вниз. Похоже, вопрос им не понравился. Лорд-камергер хмыкнул и отхлебнул вина, пережидая, пока оживление в зале стихнет.

— Однако моей компетенции недостаточно, чтобы говорить об этом деле…

— Вот именно! — резко отозвался лорд Ишер. Он озабоченно ерзал на своем месте в переднем ряду.

Хофф пригвоздил его взглядом к креслу.

— И поэтому я вызвал сюда человека, владеющего всей информацией! Мой коллега из закрытого совета — архилектор Сульт.

— Открытый совет предоставляет слово архилектору Сульту! — прогремел оповеститель.

Глава королевской инквизиции грациозно спустился по ступеням помоста и вышел на каменные плиты перед рядами зрителей. Он благосклонно улыбался повернувшимся к нему сердитым лицам.

— Господа, — начал он неспешно, мелодичным голосом, сопровождая свои слова округлыми движениями рук, — в течение последних семи лет, после нашей славной победы над Гуркхулом, эксклюзивная королевская лицензия на торговлю в городе Вестпорте находилась в руках достопочтенной гильдии торговцев шелком.

— И они вполне справлялись со своим делом! — выкрикнул лорд Хайген.

— Они выиграли для нас войну! — заревел Барезин, ударив мясистым кулаком по скамье рядом с собой.

Послышались выкрики:

— Отличная работа!

— Да, отличная!

Архилектор кивал, выжидая, пока шум стихнет.

— Действительно, отличная работа, — проговорил он, легкой танцующей походкой вышагивая по плитам