Шурави бача

Владимир Владимирович Холмовский, 2006

Книга о судьбе простого солдата. Сергей Крымов попадает в Афганистан в самый разгар боевых действий и оказывается участником и свидетелем этой страшной войны. Отношение солдат, офицеров, новобранцев и "дедов", Советской армии и мирного населения автор видит глазами своего героя. Он изображает их без приукрашивания.Книга для тех, кто ценит правду в описании подлинных событий жестокого времени.Содержит нецензурную брань.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Шурави бача предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Владимир Холмовский

Шурави-Бача

.

Батальон. Частная жизнь.

Через колючку было видно, как метрах в ста от дороги оживал соседний кишлак, утопающий в сочной зелени фруктовых деревьев. Тугой белый дым от сухого разгорающегося пламенем саксаула вырвался из облупленных труб тандыров и застыл над убогими строениями дувалов, проснувшихся после короткой ночи, мертвой струей повис, медленно расползаясь по утреннему красновато-розовому небу над пробудившейся долиной. Где-то в глубине селения хрипло, надрывисто закричал проснувшийся ишак, жадно схвативший первый глоток утреннего воздуха, и, задохнувшись сладостной прохладой, заикал. Дым поднимался все выше над крышами дувалов и таял, превращаясь в легкую дымку. Неожиданно налетевший ветерок, дышащий свежестью бурлящей горной речки, принес от купола соседней мечети протяжную молитву местного муллы, нудным голосом оповещающего всех о наступлении нового дня, и аппетитный запах горячих лепешек и кислого козьего молока из кишлака.

Потерев горячей ладонью нос и запустив руку себе за пазуху, Сергей достал из внутреннего нагрудного кармана солдатской гимнастерки разваливающуюся пачку сигарет «Охотничьи» Ярославской табачной фабрики, в шутку прозванных среди солдат «смертью на болоте». Перебирая пальцами, вглядываясь уставшими за ночь дежурства глазами внутрь пачки,

извлек подходящую, сунул ее в рот, поджег спичку, сладко затянулся и слегка закашлял. На его лице заиграл первый солнечный зайчик, пробившийся сквозь ветви деревьев караульной территории, которые гордо расправили свои могучие «крылья» над его стриженой головой, пропуская утренние лучи солнца, еще не жаркого, но уже набиравшего свою громадную силу. У Сергея было смуглое и по — восточному сухое добродушное лицо, не по годам припорошенные сединой виски, спокойный и в то же время настороженный взгляд, всегда ждущий и ищущий чего-то.

Ему было двадцать лет, он был молод, красив и статен. Большие карие глаза, прямой, чуть с горбинкой нос придавали ему вид мужественный и серьезный. Ростом он был не обижен — метр восемьдесят и еще немножко. Сергей Крымов с улыбкой разводил большой и средний пальцы руки, изображая, сколько, в общем, получается.

— Ну, ну, — подтрунивали его товарищи. — Сколько еще? Колись.

Тогда Сергей разводил руки в разные стороны и изображал что-то невероятное.

— Да отстаньте от меня. Все мое, сколько есть, понятно?

— А сколько есть? — не могли успокоиться вошедшие в азарт солдаты.

— Еще восемь.

— Да? Это немного, — возражали они.

— Э-ээээ, хорош, если не нравится, тогда отстаньте от меня. Накурились тут, по кайфу сейчас прикалывать. Сколько да сколько? Сколько есть, все мое, — растопырив пальцы на руке, нервничал Сергей. —

Коротышки, вот вы кто, понятно вам?

— Ах-ха-ха, — солдаты заливались гортанным смехом, удовлетворенные ответом своего товарища.

Служба шла на убыль. Отслужив больше года, Сергей был сам себе хозяином по законам, существовавшим в батальоне и вне его. А сейчас он стоял на часах и мечтал об отдыхе после бессонной ночи своего дежурства.

Рядом скрипнула давно не смазанными петлями дверь караульного помещения, и на пороге появилось тучное тело начальника, старшего прапорщика Федорова. В последнее время он был вечным дежурным арестантской ямы. «Дед» — так называли его офицеры и солдаты вне служебных дел, когда встречали где-нибудь на территории в добром расположении духа. Ему было лет пятьдесят на вид, но возраст не слишком отразился на его игривых повадках юноши. Заспанное лицо Деда было помято и напоминало старую ученическую промокашку, скомканную в кулаке и выброшенную за ненадобностью. Приложив большой палец руки к одной ноздре, он громко сморкнулся, издав хриплый продолжительный звук.

— Хр-р-р-ррр. Вот сучара, не вылазит! Понравилось, что ли? Чуть не задохнулся, — возмутился он заспанным пьяным голосом. — Вот гадина, — он еще раз сморкнулся, да так, что у Сергея зазвенело в ушах и эхо прокатилось над просыпающимися казармами.

— Ну как тяжба твоя, солдат, а-а-а? — грозно гаркнул он басовитым, с хрипотцой, голосом. — Все нормально, а-а-а? — обратился он к Сергею, продолжаяг бесцеремонно сморкаться, но ожидая

ответа на поставленный вопрос.

Сергей это почувствовал и поспешил ответить незамедлительно:

— Так точно, все нормально, товарищ старший прапорщик, — отрапортовал он, пряча окурок сигареты у себя за спиной.

— Ты смотри, солдат, — повернувшись к нему лицом и извергнув перегарный выдох, погрозил пальцем Федоров. — Ты смотри в оба. Враги не спят, дембель в опасности. Ты понял, солдат, а-а-а?

— Так точно, товарищ старший прапорщик, — ответил Сергей. Так что?

Нахмурив брови, Федоров посмотрел по сторонам и, убедившись, что все в порядке, служба идет своим чередом, засунул в рот большой толстый грязный палец и, покрутив его во рту, словно выискивая что — нибудь мокрое в наступившей после очередного запоя сухости, поднял руку вверх над головой, потом вдохнул всей своей могучей грудью свежий утренний воздух, как бы подчеркивая свою принадлежность к солдатской губе, и зашел, покачиваясь, обратно, небрежно хлопнув старенькой дверью караульного помещения. В последний месяц службы, уже перевалившей за установленный срок, он частично освободился от своих обязанностей и беспробудно пил гадкую на вкус и вид афганскую самогонку. Но по-прежнему оставался хозяином солдатской гауптвахты и долг выполнял исправно, принимая провинившихся солдат на свое временное попечение.

— Заходите, мои дорогие судари, — говорил ласково он, распахивая большие тяжелые железные двери перед вновь прибывшими в его ведомство, освещая потоками света крутые бетонные ступеньки,

уходящие вниз, в яму, где находилась батальонная гауптвахта.

После всего, сделав некоторые распоряжения в своем хозяйстве вновь заступившим в караул солдатам, пожав руку начальнику караула, он уходил к себе. В специально отведенной для него комнате в глубине караульного помещения он и проводил время, наслаждаясь «шаропом» — самогонкой местного производства, для быстрого помутнения в головах шурави настоянной на курином помете и карбиде, или, в крайнем случае, вином «кастолином» на виноградных косточках, которое по первому требованию ему поставлял сын знакомого афганца — дуканщика из соседнего кишлака.

А когда опускались над батальоном сумерки, он пьяный прогуливался по территории со своим страшным другом-вараном на длинном кожаном поводке, нагоняя страх на встречных.

— О-о-о!! Появилось то, что не запылилось, — проговорил со злой ухмылочкой начальник штаба батальона, капитан Кривенко, привстал со сбитой крест-накрест скамьи в офицерской курилке и нервно отбросил окурок сигареты в покрышку колеса БТРа, вкопанную наполовину в землю и служившую урной для мусора. Дед вывел прогулять своего урода, как он мне надоел, скорей бы его отправить в Союз, надоел до чертиков, — произнес — Кривенко как-то брезгливо, пристально вглядываясь в появившиеся на фоне быстро блекнущего неба силуэты. — Опять будет сейчас доставать меня насчет своего дембеля. А что я могу сделать, если нет замены для него, красавца, не дают с центра никого, — продолжал он, обращаясь взглядом к рядом сидящему офицеру. — Надо отсюда

сматываться, пока он меня не заметил. — Он встал. — Да, чуть не забыл, скажи ему, если будет надоедать, что да где, ну, насчет меня, я уверен, что он не без причины сюда рулит со своим уродом, скажи ему, что я в бригаду уехал утром, хорошо? Я на сто процентов уверен, да что там на сто, на двести, — он посмотрел на своего собеседника, который все это время молчал,

— он опять нажрался в своей «яме». Его пьяная морда все равно не поймет, в чем здесь дело. С ним сейчас бесполезно разговаривать о чем бы то ни было, только нервы портить в таком состоянии. Не могу понять, как он пьет эту гадость, этот «шароп», если бы нормальный, чистый — другое дело! А то такая муть, заблудиться можно, да еще намешанный черт знает чем. Ну ладно, я обойду территорию — и в модуль. Ну, так договорились? Хорошо?

Офицер одобрительно кивнул, затягиваясь дымом сигареты.

По рассказам старожилов батальона, Дед, как-то возвращаясь с операции, нашел возле дороги яйцо. Долго вертел его в руках, потом бросил.

— Но как будто кто меня остановил, — рассказывал Дед, когда его расспрашивали насчет варана, что да как. — И взял его с собой в надежде, что из него вылупится какая-нибудь курица, как раз к дембелю будет мясо.

В ту пору он только что прибыл на службу из Союза и еще не огрубел от войны и от пьянства. Он вывел рептилию у себя в комнате под двухсотваттной лампой и сильно разозлился, когда увидел, что из этого вышло.

— Но сердце же мое не камень-булыжник, и эта маленькая ящерица — божья тварь, тоже жить хочет,

раз появилась на свет. Значит, судьба моя такая, и жить нам вместе, и спать, и есть, и пить, — хвастался Дед перед собравшимися солдатами после очередной принятой дозы «шаропа».

Он смирился с вараном, растил его, ухаживал за ним, как за своим чадом. Заставлял «губарей» отлавливать мышей и всяких крупных и мелких насекомых, которых в этой местности было предостаточно. Конечно же, не отказывал он своему любимцу, то есть Борьке, как он его назвал, и в лакомых кусках сладкого мяса с офицерского стола. Варан Борька жил вместе с Дедом, спал у него на животе, высунув двойной змеиный язык. Когда кто-нибудь заглядывал в каморку, издавал жуткое шипение, выпучивая маленькие красные глазки — предупреждал хозяина о появлении чужого.

— Я твой папка, иди ко мне, сынок мой, — ласково подзывал Дед варана и посвистывая особым, только ему предназначенным свистом.

И Борька, растопырив свои могучие лапы, опустив голову и прижимая ее к земле, приподняв бугристый мощный полуметровый хвост, разевал пасть, издавал ласковый мурлыкающий свист, медленно, вразвалочку приближался, устраивался рядом, как покорный щенок, положив голову на ноги хозяина, прикрывал глаза, в любой момент готовый стать в бойцовскую стойку для защиты Деда. У Деда было особое развлечение — демонстрировать Борькину силу на пленных «духах». Варан мощными ударами хвоста ломал «духам» ноги, разбивал в кровь головы, вырывал клочьями кожу. Полумертвых пленных Дед бросал обратно в одиночные камеры и удовлетворенный, с чувством собственного

превосходства, возвращался, наверх. Его боялись арестанты-солдаты, избегали офицеры, зная его неукротимый нрав, помня, как он звереет, когда сталкивается с гибелью своих. Его уважали и молчали.

Захваченных в плен душманов передавали в ведомство прапорщика Федорова. А поздним вечером, когда батальон засыпал и на фоне ночного неба, усыпанного миллионами ярких звезд, были видны несокрушимые силуэты часовых, с гауптвахты доносился тяжелый звук дверей и холодный щелчок закрываемого внутреннего засова. И немного погодя глухие крики и стоны из подземелья, где находились духи-боевики. В боевых операциях Федоров в последнее время не участвовал по причине нервного расстройства, но был свидетелем каждодневного возвращения ребят с заданий. Он вместе с вараном встречал их возле шлагбаума при въезде на территорию батальона. Солдат, убитых во время боевых действий, спускали в яму солдатской гауптвахты, потому что там было холодно, как в могиле, и до отправки в центральный распределитель они находились в подземелье вместе с пленными врагами.

***

Крымов вздрогнул от легкого прикосновения чьей-то руки. Он повернулся. Перед ним стоял молодой солдат из его роты, только из второго взвода. Его звали Жука. Вернее, это была кличка, а настоящего имени Сергей не знал, да и ни к чему было знать. У каждого «салабона» было свое прозвище до определенного срока службы, а точнее, до года. После года достойной, по солдатским понятиям, службы

молодого солдата переводили в «фазаны». Если дембельский состав принимал решение в пользу переводимого, его двенадцать раз ударяли по заду бляхой кожаного дембельского ремня, передавая оный в дар с росписью увольняемого, узаконивая таким образом его свободу, и называли молодого отныне по имени или по фамилии. А потом рота гудела всю ночь, под предлогом чьего-нибудь дня рождения, как правило, в выходной день, отмечая признание бывших «салабонов», которым выпадала честь стать в одну шеренгу с «достойными». Стол ломился от сгущенки, самодельных тортов из печенья «Альберт» и всякой всячины, которую можно было купить на территории батальона в местном солдатском дукане. Боевые офицеры, знавшие цену службы здесь, относились к этому как к вполне привычным вещам. Встретив новообращенного где-нибудь в батальоне, пожимали руку, говорили:

— Что, стал сам себе хозяином? Это от тебя не уйдет, если ты настоящий мужик, так держать.

Улыбаясь, хлопали по плечу — никто не мог изменить того, что стало законом на этой прожженной огнем и солнцем земле.

А пока «дух», «салабон», или просто Жука переминался с ноги на ногу перед Сергеем. Он с трудом моргал красными от недосыпа глазами, видно, поднялся ни свет ни заря.

— У тебя не будет закурить сигаретки? Дембеля одолевают, — жалким голосом спросил Жука, теребя грязной рукой мочку своего уха.

— Чего? — не понял Сергей.

— Си — си-сигаретки, не будет, а-а-а? — протянул тот, пряча глаза за такой же грязный, как и сам он, край

солдатской панамы и испуганно отступая назад.

— Сига — ре-е-тки?! — грозно протянул, повторяя его слова, Сергей и посмотрел на него в упор. — Ишь, чего захотел, а твои где, а-а-а-а? Вчера же всем выдали, ты что, их ешь? — поинтересовался он.

— Д-а-а-м-м, — замялся Жука.

— А-а-а, ну понятненько. Забрали, что ли, да?

Жука обиженно замычал. Сергей понимал, что до

Жуки не дошла очередь, а скорее всего, просто поживились «деды».

— Ну, и сколько же тебе нужно?

— Сколько не жалко, — осмелев, ответил молодой.

— Что, пачку тебе, что ли дать, а-а? — в шутку спросил Сергей и полез во внутренний карман своей гимнастерки.

— Ну, дай, — тихо, боясь, как бы тот не передумал, прошептал Жука.

— А губа не треснет от пачки, душара? — грозно нахмурился Сергей.

Жука замолчал, переступая с ноги на ногу, с нетерпением ожидая драгоценного подарка. Сергей дал ему несколько сигарет, и тот исчез так же, как и появился.

«Ну и душара, — подумал про себя Сергей, — какой — то тухлой селедкой от него несет. Он что, не моется совсем, ах, да хотя ему, наверное, не до этого», — решил он, поправляя ремень автомата у себя на плече.

За речку

(шестью месяцами раньше)

Как только первые две машины оказались на мосту между приграничной зоной Термеза и Хайротона, выстукивая шипованными протекторами колес знакомый, надоевший звук на стыках неплотно уложенных стальных листов по всему трехсотметровому пространству моста Дружбы, Сергей понял, что это не смешно и то, что они, недавние курсанты войсковой учебки, действительно направляются в зону боевых действий, откуда не всем суждено вернуться. Неясно было, почему именно сейчас его посетила эта мысль, которая прежде не вступала в полную силу, а теперь вдруг обрушилась на его уставшую и без того за эту суматошную неделю ожидания голову.

Он не хотел думать, что ему, простому человеку, сыну простых рабочих людей, нужно быть именно здесь, ему, а не кому-то другому, более подготовленному к неизведанному, кто мог бы лучше понять происходящие события. КамАЗ резко затормозил, разбрасывая по кузову машины молодых, уже успокоившихся солдат, которые только час назад, до подхода к переправе, шутили, смеялись в полный голос, не понимая, что это их судьба. Судьба, от которой никуда не деться, не скрыться, не затеряться в безликой толпе пересылки на приграничном кордоне. Сергей прогонял в памяти раз за разом последние дни и часы своей свободной от лишних размышлений жизни.

Он вспомнил, как командир его роты, капитан Краснов, разогретый алкогольными парами, выстроив курсантов на плацу в длинную шеренгу, расхаживал взад-вперед перед притихшим строем и с издевкой приговаривал:

— Вам всем служить в хороших войсках и подразделениях нашей необъятной Родины. А кто себя будет плохо вести, тот поедет куда? Я вам доходчиво объясняю, а в тоже время коротко. «За речку», то есть в Афганистан, выполнять свой интернациональный долг, — он ехидно оскалил свои лошадиные зубы и заржал, как бешеный жеребец.

И только сейчас Сергей задал себе вопрос: а что капитан имел в виду под словом «плохо»? За полгода у него не было ни одного предупреждения или взыскания по службе, не считая, конечно же, нечастых потасовок с одуревшими от легкой службы сержантами или припухшими «дедами». И учебное подразделение он закончил, как говорится, с красным дипломом, сдав на «отлично» все экзамены по боевой и политической подготовке. В чем провинился он перед своей отчизной? Что он плохого сделал своему народу? Может быть, ему просто выпала судьба родиться в этой стране, идущей скорым шагом к светлому будущему, судьба быть маленьким винтиком — «достойным членом» этого общества, где всему есть своя цена.

Что плохого он сделал? Что сделали плохого его однополчане, которые, опустив головы, сидели с застывшими каменными лицами, не то от навалившейся грохочущей тишины, не то от охватившего их страха перед новой, незнакомой жизнью на этой неприветливой земле. Сергей встал с деревянной скамьи и подошел к окну, отбросив в сторону брезентовую шторку-язык тентованного КамАЗа.

Вглядываясь в шумные потоки Амударьи, стремительно проносившейся под мостом, на котором застыла колонна тяжелых вездеходов, ожидающих своей очереди в этот ад, Сергей протиснул голову в окно, с трудом, как рыба, выброшенная на песчаный берег, стал хватать горячий и немного влажный, еще мирный воздух. Он вспомнил последние часы перед отправкой, когда солдат подняли среди ночи, построили на плацу, огласили список тех, которым суждено было покинуть свою Родину и исчезнуть там, за речкой, в пыльных дорогах чужой страны. Он вспомнил седого майора из штаба, который зачитал список его роты, в которой было сто сорок человек, а впоследствии осталось только тридцать. Лучших. Самих лучших, значит, они оказались худшими, а значит, не нужными. Происходящее вызывало в нем бешенство.

«А ведь обещали службу на берегу теплого Каспийского моря, в городе Баладжары. Почему, почему так произошло? — Он уже начал понимать, что происходит, вглядывался в лица и глаза своих товарищей, почти братьев. — Возможно, я их больше не увижу, — думал Сергей. Ему вспомнился дом на далекой Родине. — А что мне написать своим, что я им скажу, что? Ведь они не поверят моему письму!»

Мама постоянно наставляла в своих длинных, пахнущих ее руками, письмах: слушайся, сынок, не пререкайся, сынок, ни порти себе жизнь, сынок, ведь ты знаешь, что мы с отцом не выдержим, ты один у нас, наша опора и надежда, мы не выдержим, если ты попадешь в этот проклятый Афганистан.

И Сергей слушался, и Сергей не пререкался; он выполнял любые поручения и приказы старших офицеров, хотя по своей натуре он не мог смириться с несправедливостью. Но сдерживался, успокаивая себя тем, что скоро он уедет в войска и там ему будет глубоко наплевать на угрозы и натиск «дедов» и оборзевших пьяных офицеров. Потому что он будет сержант, а значит, сам себе хозяин. Сергей не заметил, как колонна тронулась и снова затормозила, опять отбросив солдат к водительской кабине. Он вышел из задумчивого сонного состояния.

«Да ладно, что я, не мужчина, или я стал сомневаться в себе? Никогда, никогда этого не будет со мной, не в первый раз, не привыкать, пробьюсь», — убеждал он себя.

Задний борт с грохотом хлопнулся о раму КамАЗа. Откинув на верх будки большой, покрытый толстым слоем серой пыли брезентовый клапан, солдаты один за другим быстро выскакивали из машины в горячий песок, подпрыгивали на месте, как бы пробуя на прочность сухую, выжженную адским солнцем поверхность земли, по которой их повели куда-то в глубину образовавшегося невдалеке от тугих взмахов лопастей боевого вертолета Ми-6 плотного, как стена, пыльного облака.

Им навстречу вышел невысокий, довольно упитанный офицер без знаков различия. Только небольшая офицерская кокарда зеленого защитного цвета красовалась у него на выгоревшей до цвета пыли армейской панаме.

— Строиться, а ну-ка шевелите ногами, быстро, быстро, — покрикивал он, подгоняя солдат, как стадо непослушных животных, злыми сиплыми окриками.

— Шевелите копытами, что вы, как бараны, столпились в кучу, ну-ка разобраться по два человека, в шеренгу строиться!

Он поднял правую руку. Масса людей зашевелилась; вздымая сапогами пыль, они стали топтаться на месте, толкали друг друга вытягиваясь в длинную цепь.

— Слушай мою команду. Вот эта часть, — он указал рукой на длинного солдата, выделявшегося из всей массы своим исполинским ростом и телосложением,

— перестроиться по четыре в коробочки, я сказал, по четыре. Вы что, не понимаете по-русскому, по какому вам говорить?

Он резво подбежал к длинному, топтавшемуся на месте солдату и толкнул его, да так, что тот, потеряв равновесие, уткнулся лицом в горячий песок возле железного настила служившего посадочной полосой для боевых вертолетов, и чудом не разбил себе лицо об острые углы железных пластин.

— Ну ты, сука, шакал! — выругался громко, со злостью, солдат, поднимаясь на колени.

— Что-о ты сказал, «стропила»? Твоя фамилия, сынок? Что ты сказал? Ну-ка повтори, не понял!

Солдат опустил голову, зло сверкнул усталыми глазами, сжав зубы, нервно задвигал желваками.

— Что ты сказал, «стропила», я не понял, солдат, отвечай, когда с тобой старший по званию говорит!

Солдат застыл неподвижно, опустив голову.

— В глаза, в глаза мне смотри. Это тебе не Союз, все, халява закончилась! — нервно закричал

побагровевший офицер. — Я тебе покажу «шакала», стань смирно, опусти руки свои обезьяньи.

Солдат, поправив у себя за спиной вещмешок и скрученную в кольцо серую шинель, медленно и лениво вытянулся по стойке «смирно», подчиняясь приказу. Офицер, как бы одобряя поведение солдата, повернув голову влево и окидывая взглядом притихшую массу солдат, сделал обманное движение; наклонившись в сторону и отступив на шаг назад, подпрыгнул в воздухе и с силой ударил своего обидчика ногой в пах.

— Это тебе за суку, — спокойно проговорил он, вытирая потные красные руки о свое х/б.

Солдат дико завопил и повалился на землю, прикрывая руками место, куда только что ему нанесли предательский удар, и, уткнувшись лицом в обжигающий песок, захрипел, глотая пыль.

— А это тебе за «шакала», — продолжал бушевать офицер, не встречая сопротивления.

Он еще раз, но уже легче, ударил его кулаком в грудь и, нагнувшись над ним, жарко и тяжело задышав в лицо, заорал:

— Я тебя здесь сгною, «стропила»! Ты у меня попляшешь. на ножах, сука! Он меня сукой назвал! Наблюдая за происходящим, затихли и успокоились шумные, только что прибывшие из Союза, еще не нюхавшие беспредела новой службы солдаты.

— Ага-а, успокоились, а то, е-мое, думали, служба медом покажется, — с чувством собственного превосходства проговорил коротышка-офицер. — Вон, видите, — он указал рукой на песчаный бархан, из-за которого был виден еле заметный деревянный флюгер. — Вон, эта одна часть, — невнятно проговорил он, тяжело дыша от охватившей его злобы.

Немного успокоившись, он надвинул панаму себе на глаза смахнул ладонью струящийся из-под нее от жаркого, беспощадно-палящего солнца пот и уже с улыбкой на лице проговорил:

— Вон, видите две палатки, будете ждать дальнейшего распределения там. Эта колонна, — он указал пальцем туда, где возвышался его недавно поверженный обидчик, пойдет со мной прямо. — А эта коробочка, старшим будешь ты, сержант, — он ткнул небрежно пальцем Сергея в грудь так, что тот почувствовал неприятную короткую боль, — пойдете дальше, доложите старшему по пересылке, младшему сержанту Ларику, чтобы он связался с «покупателями». Пока будете находиться там, до полного распределения. Ну, все, вперед шагом марш, — он махнул рукой в направлении движения. — А я зайду вечером, посмотрю, как вы там устроились.

Большая брезентовая палатка защитного цвета под пожирающими ее лучами солнца вросла в мертвый песок, и никаких признаков жизни не было заметно в ней. Сергей подошел к небольшой верандочке перед входом, пригнувшись, заглянул внутрь, отодвинул в сторону плотную брезентовую ткань, служившую входной дверью, и попытался различить в душной темноте кого-нибудь из обитателей это-го незамысловатого жилища.

— Эй, здесь есть кто-нибудь? — спросил вполголоса он, нарушив кромешную тишину.

Никто не ответил. Сергей достал из кармана гимнастерки полупустой спичечный коробок, слегка его встряхнул, убедившись, что в нем что-то есть, чиркнул надломленной спичкой, быстро осветил

часть помещения и, пристально вглядываясь, увидел, как кто-то зашевелился, приподнимаясь из кучи набросанного по всему внутреннему пространству палатки тряпья, старых байковых одеял, шинельного рваного сукна и большого изрезанного куска парашютного шелка. Перед ним возникло грязноватое заспанное лицо. Огонек спички затух у самых ногтей. Сергей, сморщившись, отбросил ее в сторону

— Э-э-э, ты кто? — сонно проговорило лицо.

— Я сержант Крымов, — ответил Сергей, медленно вытирая ладонью пот со лба, всматриваясь в темноту уже привыкшими глазами. — А ты кто? — поинтересовался он.

— А меня еще не купили, — радостно ответило лицо. — Надеюсь, что не купят. А ты к кому?

— А старшой где? — спросил Сергей.

— В «чепок» пошел за «Си-си».

— Что? — не понял Сергей.

— В «чепок», говорю, пошел за «Си-си», лимонад такой иностранный, понял? Вку-усны-ый, — с удовольствием проговорил солдат.

— Давно?

— Да-а, давно, уже, поди, часа полтора как ушел,

— ответил солдат, мельком взглянув на свои наручные часы. — А что тебе надо, товарищ сержант? — как бы спохватившись, спросил он.

— Да вот, сюда отправил офицер со взлетки, — уже освоившись, ответил Сергей.

А-а-а, так вы новенькие, только что привезли? Да?

— расплылся в дружелюбной улыбке солдат. — А откуда, если не секрет? — поинтересовался он.

— С Казахстана!

— Не с Отара случайно, а-а?

— Оттуда, — подтвердил Сергей.

–Земляки по службе мы с тобой. И я оттуда, с танкового полка, один остался. Так вы что там стоите? Давайте сюда, заходите. Здесь, хоть и душно, но зато песок холодный и солнца нет, — весело протянул солдат, по-свойски похлопывая Сергея по плечу. — Так вы заходите, заходите, — обратился он к топтавшимся возле входа ребятам, резво отбрасывая на козырек веранды брезентовую шторку. — Что вы там застыли, а-а-а, может, понравилось на солнышке-то? — Давайте, давайте, не стесняйтесь, теперь это ваш второй дом до отправки.

Он вежливо отошел в сторону, указывая, где можно расположиться.

На пересылку навалилась ночь. Она проснулась после изнывающего от жары бесконечно длинного дня, огромной силой, своей темной властью наступила на солдат, спокойно посапывавших в этой уже ставшей для них родной палатке. Их звенящие от усталости руки и налитые горячей кровью жилы успокаивались, в темноте слышалось мирное дыхание и легкое похрапывание.

Сергей проснулся от охватившего его холодного пота. Немного полежав на изрезанном куполе парашюта, он встал и на ощупь, спотыкаясь о ноги спящих, вышел из своего прозрачного убежища.

Осмотревшись по сторонам, он увидел невдалеке, как недавний злой офицер-коротышка, размахивая руками и строя кривые смешные рожи, что-то весело рассказывал собравшимся возле небольшого костра.

Сидящие потягивали самокрутку, после каждой глубокой затяжки передавали ее по кругу. Сергей приблизился к костру, остановился в двух-трех метрах от него.

— А он, холера такой, стропила, меня вывел из себя до крайности. Я его завел к себе в каптерку под стволом, приставил пушку к яйцам.

— К своим? — ехидно поинтересовался кто-то из собравшихся.

— К его, конечно, — не почувствовав подвоха, быстро ответил коротышка, увлеченный рассказом. — Ведь не могу я дотянуться до его тупой головы. Говорю ему: ложись, говорю ему: встать, говорю ему: ползком, затвор передергиваю, смотрю, он сдрейфил, покраснел, весь затрясся и как начал меня умолять, чтобы я его не убивал. А тут еще кто-то хлобыстнул из автомата, а я возьми да и выстрели в пол рядом с ним, машинально получилось, со злости. Так он вообще в штаны, наверное, навалил, мне так показалось почему-то, потому что он присел, глаза навыкате. А я ему в огонь масла, в шутку конечно. Вон, говорю, видишь, отстреливают непокорных молодых, думаешь, ты один такой. Он весь затрясся, упал на колени передо мной, и вот такие слезы, — коротышка показал палец, согнув его наполовину.

— Ну, ну, что дальше? — подгоняли его сидевшие вокруг костра вояки.

— А что дальше? — как-то вяло ответил коротышка.

— А дальше он оказался моим земляком, из Подмосковного Быкова, так что оставлю его у себя на пересылке. Будет гонять молодых духов, под моим присмотром, конечно. А потом он мне спасибо скажет, если не дурак. Нам ведь нужен такой «громило». С его ростом ему долго не жить, на первой же войне какой-нибудь снайпер снимет без промаха, это факт, тем более он пехотинец. А вообще, он парень ничего, мы с ним познакомились поближе, знает кое-кого из моих близких знакомых, поговорили еще раз, поставили все точки над «и», как говорится, на этом и сошлись. Вот такая она, жизнь-то… Вот так-то, — закончил свой рассказ коротышка, принимая из рук рядом сидящего солдата вернувшуюся к нему потухшую самокрутку.

— Кто здесь? — вдруг услышал впереди себя Сергей.

Не желая быть замеченным, он отступил назад и, запутавшись в собственных ногах, потерял равновесие, упал в остывший песок, раскинув руки в разные стороны. От резкой боли в ноге он сильно вскрикнул.

— Кто здесь? — послышался настойчивый раздраженный голос и мягкий щелчок предохранителя пистолета.

— Свои, свои, — поспешно ответил Сергей.

— Кто? Кто свои, не понял?

— Младший сержант Крымов, из палатки, где флюгер, — ответил Сергей.

— Так ты не молчи, если собрался к нам. А то сейчас бы тебя пристрелили на месте и на боевые списали — раз плюнуть, — послышался уже знакомый насмешливый голос коротышки. — А ну-ка, проявись, что там за младший сержант Крымов.

Сергей быстро поднялся и поспешил предстать перед взором приказавшего, морщась от боли, в коленном суставе.

— А-а-а, это ты, — расплылся в приветливой

улыбке коротышка, потягивая небольшими затяжками дым лениво тлеющей самокрутки. — Я тебя узнал, ты из вечернего прихода, — сказал он и удушливо засмеялся, увлекая за собой остальных. — Что-о-о, — не мог он отделаться от навалившегося на него приступа идиотского смеха. — Что-о-о, — повторял он, надрываясь, со слезами, выступившими из его весело прищуренных глаз.

— Где-е-е, — говорил нараспев он, и все смеялиь вместе с ним. — Что, не спится, солдат, перед началом новой службы, или замерз, а-а-а? — спросил он через некоторое — время, успокоившись.

— Не спится перед началом новой службы, — ответил, повторив слово в слово, Сергей и подсел поближе к костру.

— Ты чей? А-а-а, я не понял, — вдруг взвизгнул коротышка и схватил Сергея за ворот солдатской гимнастерки, щуря свои красные глаза.

— Да мой это, мой, из моей палатки!! Ты что, забыл» Сеня? — бросил младший сержант Ларик, окидывая Крымова одобрительным туманным взглядом, вальяжно потягивая газированный напиток из жестяной импортной баночки. — Ну-у-у, са-ди-сь, ра-з при-шел. Ку-уришь, а-а? — сухим заплетающимся языком проговорил он, прикладывая к своим чуть приоткрытым губам жестяную баночку.

— Да, курю, — ответил Сергей, вытягивая руки над слабо горевшим пламенем.

— На, держи, дерни ма-алеха. — Ларик протянул Сергею тлеющий окурок.

— А что это? — вежливо поинтересовался он.

— Кури, если попал в Афган, без этого может крыша поехать. Хорошо стресс снимает, и спать будешь без задних ног после. Понял? Да и есть о чем поговорить. Давай, не дрейфь, называется это по-афгански «чарз», у нас на вес золота здесь, хотя его везде как говна. А всё равно дефецит. Так что давай, пока мы не передумали, хотя тебе еще не положено по сроку службы. Ну, да ладно, за знакомство. Откуда ты, земляк? — спросил коротышка, разгребая шомполом автомата угли угасающего костра.

— Что? — не понял его с первого раза Сергей, затягиваясь сладковатым бледным дымом. Моментально он почувствовал пьяную слабость во всем своем усталом теле и какой-то веселый напирающий задор. Выпустив тугой дым, затянулся еще раз, задерживая дыхание.

— А ты-ы мо-ожешь!! Не в первый раз, что ли, да-а?

— В первый, — вяло ответил Сергей и передал самокрутку дальше.

— Так откуда ты родом, я так и не понял? — уже более внятно переспросил офицер.

— Что?

— Родом откуда, спрашиваю, солдат?

— А-а-а, родом, — не понимая, чего от него хотят, Сергей беспомощно замолчал. Но в какой-то момент он опомнился. — Родом, — повторил он. — А-а-а, родом? — пытаясь понять, что обозначает это такое трудное для него слово, — ро-о-до-мм, — проговорил он и закрыл глаза.

— Ты что, больной а-а, или притворяешься, или закосить от службы хочешь? Закосить уже не получится, поздно, раньше нужно было думать, солдат, — ехидно улыбаясь, сказал коротышка.

— Да его торкнуло, — вступился кто-то из солдат.

— На, хлебни «Си-Си», полегчает.

Сергей взял ходившую по кругу баночку и жадно припал к ней губами.

— Ну-ну, ты сильно там не увлекайся, как там тебя? Если я не запамятовал после обкурки, по-моему, Крымов, так, что ли, ты говорил, да, солдат? — Коротышка в упор посмотрел на Сергея.

–Да, так, товарищ… — Сергей сделал небольшую паузу.

–Прапорщик, — подсказал коротышка. Так откуда ты, солдат? — в очередной раз попытался он получить ответ на интересующий его вопрос.

–Да я что-то замерз, — сказал Сергей, не обращая на прапорщика никакого внимания. — Что-то ночь какая-то холодная.

–Так надо думать, что холодная, — отозвался младший сержант Ларик. — Все-таки ноябрь месяц на дворе. — В Союзе сейчас уже шубы надели и шапки. У нас в Новосибирске — вот где холодрыга. А здесь что, только в это время холодно по ночам, а днем пекло. — Он посмотрел на Сергея с большим сожалением, а может быть, с желанием оказаться сейчас в родном до боли в сердце городе. У него заныло в груди, и воспоминание сладостной волной прокатилось по всему телу.

–А ты откуда, браток? — поднимаясь на ноги, спросил Ларик, мельком взглянув на Сергея, и подбросил аккуратно в костер деревянные щепки разбитого ящика из-под снарядов.

–С Казахстана я, — тихо вымолвил Сергей, вглядываясь в разгоревшийся огонь и вытягивая руки навстречу прожорливым языкам пламени.

–Так бы и сказал, а то молчишь, я уж думал, что ты косишь.

–Так бы и сказал, — пробубнил прапорщик, подсаживаясь поближе к огню. — Есть у нас кто — нибудь оттуда, а-а? — Он обвел взглядом согревшихся солдат.

–Нет, — тихо ответил кто-то.

–Ничего, приедешь на место, найдешь своих земляков. Там их много, там целая Россия, солдат, — коротышка махнул рукой в темноту. — Без земляков трудно, но ничего, ты своих найдешь обязательно. Я уже нашел стропилу, — он улыбнулся. — Как-то по — дурацки получилось, но ничего, больше уважать будет. Вот так-то, солдат, — он снова стал ворошить и без того хорошо горевшие угли шомполом.

Немного помолчав, прапорщик поднял тяжелую голову и, раскачивая ее из стороны в сторону, откинул назад, обхватил ладонями и, сильно сжимая, болезненно застонал.

— Сегодня после вас, когда мы расстались на взлетке, — заговорил коротышка, — вертушка «корова» взлетала, может, помните, — он вопросительно посмотрел на сидевших у костра солдат. — Так я знал этого командира, и штурмана, и всю его команду Эх, ребята, ребята, кто нас сюда послал, в эту клоаку, для чего мы здесь, кто за это ответит, господи-и-и-и, где — е-е, — он замолчал, остановившись на полуслове. И как тогда, перед строем, запутался в словах, но сейчас не злобный крик вырвался у него, а какой-то булькающий всхлипывающий стон, мало похожий на рассказ. — Так я его хорошо знал, хорошо знал, — повторил он, сдерживая выступившие слезы. — Домой в Подмосковье отправлял подарки родным. Он всегда работал на этой линии пересылки в Афган молодых. Им-им-им, — он опять как-то непонятно замычал, путаясь в словах. — Так его сбили пару дней как, над Кундузом, с полной загрузкой, с ним еще “молодые” после карантина, вот так вот. — Он опустил голову и обхватил ее вздрагивающими руками. — Не хотел говорить, но я не могу, не могу я, с ума схожу.

И в первый раз за всю службу Сергей видел, как плакал зрелый мужчина, не стыдясь своих горячих слез. Он всхлипывал, растирал слезы кулаком, как провинившийся школьник. Потом медленно поднялся на ноги и, не проронив больше ни слова, пошел, спотыкаясь, куда-то в темноту поглотившей его афганской ночи. И в первый раз Сергей почувствовал горячий страх за свою жизнь, жизнь человека, еще не узнавшего всех радостей. Ему вдруг стало больно и страшно. Сердце учащенно забилось, выпрыгивая из груди. К горлу подкатил тяжелый ком горечи и застыл, не давая возможности свободно дышать. Теперь он окончательно понял, какой нелегкий крест ему предстоит нести, какая впереди замешанная на крови и боли служба, и как легко здесь можно потерять все. Потерять жизнь, как эти сто с лишним человек в горящем брюхе грузового вертолета.

***

Двигатель вертолета Ми-6 тяжело набирал ход, раскручивая могучие свисающие лопасти. Было видно в иллюминатор, как массивное тело грузовой транспортной машины лениво оторвалось от взлетки, поднимаясь все выше и выше над землей, на мгновение застыло в знойном воздушном плену, вздрагивая под тяжестью груза. Потом вертолет сорвался с места, как будто кто-то убрал стояночный тормоз, — так показалось Сергею, — медленно и вяло набрал скорость; наклонившись, двинулся вперед, со свистом разрывая горячий воздух. Взглянув с высоты птичьего полета, Сергей увидел волнующую, незнакомую его взору землю, на которой предстояло жить по чужим законам, по законам войны. Черной тенью выглядели селения, проплывающие внизу, какой-то бледной до боли в глазах дымкой были покрыты верхушки величественных сопок. «А может быть, это уже горы, которых я никогда не видел живьем?» — подумал Сергей, устраиваясь поудобнее на жесткой скамье. Двигатели мерно урчали; иногда, попадая в воздушные ямы, машина сильно вздрагивала, заставляя солдат с замиранием в сердце прижиматься к холодным, выстывшим стенам вертолета, хвататься руками за вещмешки, которые при каждом резком ударе разлетались в разные стороны. Прильнув лицом к холодному пластику иллюминатора, Сергей пристально всматривался в проплывающие под ними мохнатые, как будто по заказу аккуратно уложенные снежные верхушки неприступных афганских гор, холодных и спокойных, не таящих никакой опасности и тревоги. Только сейчас он заметил стальные силуэты боевых разведывательных штурмовых вертолетов Ми-24 «Крокодил», сопровождающих транспортную грузовую машину. Они уверенно парили в небе, окружив ее плотным крестом, оберегая от возможного вмешательства со стороны чужого пространства.

Значит, рассказ прапорщика был правдой. «Значит, это было, было», — невольно, содрогнулся Сергей, Значит, не просто так сопровождают их эти грозные боевые машины, горделивые и неприступные, отслеживают каждый взмах винтов, наблюдают за ними своим тяжелым спокойным взглядом хозяев неба. Сергей напряженно закрыл глаза, подперев голову звенящими руками, обхватил лицо пальцами, сжал виски, которые от мерного шума моторов-турбин и довольно высокого полета сумасшедше гудели. Он ощутил под пальцами вздувшиеся стонущие вены, выступившие на холодном лбу кровь билась в них, пульсируя. Сергей начал растирать места, где чувствовал невыносимую боль от высоты и давления, которая отдавалась по всему его телу. Преодолевая жгучую боль, он с трудом открыл свинцовые, налитые кровью веки и увидел, что со стороны кабины пилотов медленно двигался военный летчик в кислородной маске. Он прижимал ее одной рукой, пробираясь через неподвижно лежащие тела солдат. Распластавшись на полу машины, они лежали с белыми лицами, прикрыв глаза, иногда коротким вдохом подавая признаки жизни.

— Ничего, солдатики, ничего, мои родные, сейчас, уже скоро будет легче, — послышался глухой и слабый голос пилота, мешающийся с шумом в салоне вертолета. — Основную часть полета мы прошли нормально, — уже громче сказал он. — Никто нас не посмел тронуть, потревожить, так что готовьтесь, скоро посадка, где-то через полчаса будем на месте, «салабоны», так-то, — он криво улыбнулся, стягивая кислородную маску себе на лоб, и удалился в хвост вертолета.

Сергей почувствовал, как тяжелая машина, грузно заваливая нос и увлекая за собой по инерции движения пассажиров, наклонившись набок, пошла на посадку, выбирая место.

Офицер-пилот направился назад в пилотскую

кабину, на его усталом лице застыла молчаливая улыбка. Он окидывал взглядом успокоившихся и оживших после перелета над неприступной стеной афганских гор солдат, похлопывая изредка по плечам и коленям то одного, то другого.

–Товарищ офицер! — Сергей поднял руку, чтобы тот заметил его среди массы одинаково одетых солдат.

–Товарищ летчик, — попытался крикнуть он, но шум двига-теля и царившая в салоне суматоха заглушили его голос.

Молодые солдаты вставали на онемевшие ноги и с хохотом падали на бронированный пол, опять подымались, и уже уверенно, чуть покачиваясь, поправляли смятое обмундирование. Неуклюже передвигаясь по салону транспортного вертолета, пытались выискивать свои вещмешки, которые во время полета рассыпались по салону.

— Слушай мою команду! — что было силы закричал офицер, изменившись в лице. — Всем оставаться на своих местах, не двигаться, не шевелиться, не дышать без моего приказа! Вы что, хотите, чтобы мы упали раньше, чем положено? А-а-а, мать вашу, — выругался он, — вы машину раскачиваете своей возней. Всем оставаться на своих местах, кто где находится, и не двигаться, пока не коснемся земли. Я внятно изъяснил поставленный приказ? Все-таки в машине находится не десять человек, а во много раз больше. Все понятно, салабоны?

–Так точно, — хором ответили все, прекратив попытки подняться и оставаясь лежать или сидеть в том же положении, в котором находились до появления офицера.

— Ну, вот это другое дело, — летчик одобрительно

кивнул и исчез в пилотской кабине.

Еще немного, и крылатая транспортная машина с красными звездами на отростках крыльев, торчащих по бокам ее массивного пятнисто-зеленого тела, забитого под самое, как говорится, горло, тяжело, но уверенно коснулась своими лапами земли, которую нельзя было назвать таковой. Один сплошной песок, не считая крохотного квадрата посадочной полосы.

Как и там, на пересылке в Хайратоне, здесь было душно, но ноющая жара, казалось, испепеляла воздух у земли, хватала за горло, мучительно душила, вытягивая из организма вместе с влагой силу. И сильно хотелось пить, пить, постоянно ощущать живительную влагу, и немного, совсем немного есть. Сергей отстегнул клапан чехла, в котором находилась алюминиевая пол-литровая фляга, и поднес ее к пересохшим губам, запрокинул, жадно припал к горлышку, наполнил рот теплой водой с приторным вкусом таблеток, брошенных еще на пересылке в Хайратоне для обеззараживания, проглотил, пытаясь утолить нестерпимую жажду. Оглядевшись по сторонам, он увидел потрескавшуюся землю, покрытую толстым слоем огненно-рыжей пыли, которую сорвал налетевший откуда ни возьмись ветер, сбил в плотный столб, закрутил и понес навстречу приближающейся кучке солдат, обрушив всю свою силу на их головы. И вдруг опять все стихло в одно мгновение и затаилось изнывающим жаром молчания, голодной тишины. Не оттого, что здесь было непривычно безлюдно, если не считать тех, кто прибыл сюда выполнять свой долг, не оттого, что их окружали черного цвета горы, — казалось, вот они, рядом, протяни руку — и дотронешься до них,

почувствуешь их странную каменную власть, — Сергей чувствовал себя здесь легкой добычей, угодившей в сети неминуемой судьбы, а оттого, что, казалось, сама природа отторгает чужаков, не желая принимать их в свои объятья. Сергей прислушался и ощутил всем напряженным телом, как стонут горы, наполняя гулом воздух чужой стороны. «Где я? Куда занесла меня судьба? Как знать, что ждет меня здесь?»

В тот момент, когда он это подумал, раздалась уже знакомая своими интонациями команда.

— Ну что вы там столпились, затаились, как бараны в загнанном стаде? — Этот грубый, хриплый и прокуренный голос, такой привычный, наверное, был у всех, кто окунулся с головой в эту страну, в эту необъявленную войну. — Строиться быстро, быстро, не топтаться, разобраться в шеренги по три, ста-но — ви-и-сь. — Мать вашу! В три, я сказал, шеренги. Я сказал в три, а не в четыре. Откуда вас пригнали, от какой сиськи оторвали, олухи? Сынки, ничего, здесь из вас сделают настоящих мужчин. Я что сказал, непонятно? Вы меня не выводите, а то сейчас я вам устрою дискотеку!

Знакомый до последней нотки голос, но только более настойчивый и сильный, чем прежде. Перед этим офицером, почему-то тоже без знаков различия, вытянулась покорно тройная шеренга.

— Ну все, сынки, гражданка позади, и Союз далеко, раз попали сюда выполнять свой интернациональный должок, значит, у вас начинается новая жизнь во всем, от пальцев ног до корней волос. Здесь или пан или пропал, как говорится, или-или. Понятно, бойцы? Равня-яйсь! Смирно! Слушай мою команду, — он вытянул руку перед собой. — Спецы — механики и водители, командиры отделений и расчетов, операторы и наводчики! Строиться по правую сторону от меня, остальные на месте.

Офицер орудовал в куче солдат, как регулировщик на оживленном перекрестке дороги. Он размахивал руками и брызгал слюной. Когда Сергей поравнялся с ним, чтобы присоединиться к шеренге солдат, он ощутил, как большая капля влаги, разбившись в мелкие брызги, обдала его сухое лицо. На мгновение он обрадовался ощущению свежести, но тотчас опомнился, брезгливо сморщился, быстро стирая остатки чужой слюны рукавом гимнастерки, и с неприязнью посмотрел на кричащего офицера.

— Ну что ты встал здесь, проходь впэрэд, в кинэц, чи назад витойды. Крымов почувствовал, как кто-то несильно толкнул его в спину.

«Хохлы», — промелькнуло у него в голове. Отступив на шаг в сторону, пропустил вперед нескольких нетерпеливо топтавшихся на месте солдат.

— Извини, браточек, если что не так. — услышал Сергей голос последнего солдата. — Нам туда, — сказал он на чисто русском языке и указал рукой на взлетную полосу, где набирал обороты турбин, чуть вздрагивая, боевой вертолет Ми-8. — А тебе? — он посмотрел на Сергея добрыми детскими глазами. — Нам туда, мы дальше летим, в Асадабаду, что ли, — сказал он, ломая язык о непривычное для него название местности. — А ты? — Я здесь остаюсь, вроде бы «спец» я, — Сергей щелкнул пальцами по лычкам на своих погонах.

Солдат слегка улыбнулся, может быть, с сожалением, что не вместе им продолжать дальше путь.

— Тебе повезло, что дорога твоя окончена, — сказал он и повернул голову на окрик со стороны.

–А что это за местность? — спросил Сергей.

— Город Джелалабад, — ответил тот. — Ты откуда, браток, родом, а-а-а? — заторопился солдат, вплотную приблизился к Сергею, уступая дорогу сзади идущему, не обращая внимания на крики раздирающего горло офицера и откуда-то взявшихся солдат-дембелей в парадной форме, которые рьяно выполняли работу, стараясь выслужиться перед этим офицером. Они жестко сортировали новобранцев в строю по пять — десять человек, приговаривая:

— Ну все, духи, вешайтесь, пришло ваше время тащить службу!

— Я из Казахстана. — Сергей протянул руку навстречу протянутой ладони солдата.

— А я с Украины. — В крепком рукопожатии они соединились, встретились еще раз глазами. — Николай.

— Сергей.,

— Ну бывай, браток, дай Бог, свидимся еще, земля круглая.

— Бывай, браток. — Сергей посмотрел ему вслед. — Дай Бог, свидимся, браток, земеля. С тех пор как себя помнил, почему-то желая новой встречи с человеком, с которым проговорил не более минуты. Эта встреча наполнила его душу теплом, согрела сердце добротой детских глаз и рук незнакомца.

— Дай Бог тебе остаться и вернуться на Родину Успокоившееся сердце подсказывало ему, что и Николай пожелал ему того же.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Шурави бача предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я