Красная розочка. Рассказы и повести
Алексей Сухих

Это книга о любви. Автор уверен и утверждает своим творчеством, что только любовь между мужчиной и женщиной двигает наш мир к лучшему. В любви случается много непредвиденного и даже печального, но настоящая любовь, даже если не привела к единению, оставляет радость от того, что человека охватывало это чувство необычайного подъёма его души, когда он был готов лететь в огонь. И лучшие порывы души согревают человека всю его жизнь.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Красная розочка. Рассказы и повести предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Волны Иссык-куля

Было что-то удивительно — неповторимое и прекрасное в этом море — озере, в его беспредельных сливающихся с небом далях, в кристально чистой голубой воде, такой прозрачной, что казалось можно сосчитать все песчинки на его дне. Озеро притягивало к себе людей и даже мимолётно, взглянув на него только раз, никто не мог ни забыть, ни равнодушно отвернуться от этого чуда природы.

Генка не был исключением. Он часами просиживал на берегу и без устали смотрел в голубые дали, туда, где небо сливалось с водой и уже за этой линией виднелись как бы висящие в пространстве, белые шапки гор Тянь-Шаня. Генка никогда ещё не был на море, хотя за свои семнадцать лет исколесил немало дорог.

После смерти матери он не расставался с отцом, которого бросала в разные края бродячая судьба топографа. Но в этот раз ему круто повезло. Он кончил школу, отец принял его на работу в топографический отряд и дал перед работой месяц отпуска в награду за хорошее окончание учёбы (шутил, конечно) Но всё сходилось в точку. Отряд стоял на берегу озера в Ананьево. И не дать сыну отдых после школьных выпускных было бы для отца просто неприличным поступком. И Генка балдел. Море, волны, пусть редкий, но белый теплоход на горизонте, теплая прозрачная вода, полутропическая жара и белые шапки вечных снегов на вершинах гор. На берегах сотни и тысячи беспечных радостных отдыхающих и ему уже семнадцать лет и он не школьник, а рабочий, способный зарабатывать деньги. Он уходил из лагеря с первыми лучами солнца, освещавшими из — за гор верхушки облаков и приходил, когда все мирно спали. Никто в отряде не видел, когда он ел и спал. И только отец, дождавшись его однажды вечером, пожурил слегка и спросил, улыбнувшись:

— Ты что, влюбился, может?

И Генка, блеснув своими зеленовато — серыми глазами, мечтательно прищурился и сказал совсем серьёзно:

— Да!

— Смотри, старик, нам влюбляться нельзя. Мы народ кочевой, — сказал отец и ласково потрепал его вихрастую голову. Помолчал немного и ушёл, больше ничего не сказав.

Было раннее утро. Солнце только начинало подниматься и с лёгкой шалостью ребёнка затеяло игру в прятки с маленькими тучками, сгустившимися на краю неба. Чистый прохладный воздух ещё синел в провалах гор. Его синева спускалась вниз и сливалась с бесконечной голубизной озера. Всё вокруг было голубым.

Генка сидел в маленькой лодке, которую брал у одинокого старика, жившего в домике на самом берегу озера. Дед любил говорить, Генка умел слушать. Так они и подружились. Генка стал заходить к нему и дед, влюблённый в озеро, рассказывал ему удивительные истории, происходившие на его берегах. У деда была лодка. Сам он редко брался за вёсла, разве что, когда рыбки хотел половить, и лодка стала постоянным спутником скитаний Генки по озеру.

Лодка слегка покачивалась на набегавших волнах. Генка сидел, смотрел вдаль, слушал несмолкаемый рассказ волн, и ему казалось, что он понимает этот бессловесный разговор и неоформленные мысли уносились вслед за волнами, за их странствиями к далёким берегам. Он так задумался, что не заметил, как подошла Таня.

— Генка… — негромко позвала она.

Он, погружённый в себя, не шевельнулся. Тогда Таня на цыпочках подобралась к лодке, вставила в рот два пальчика и пронзительный залихватский свист разрезал утреннюю тишину. Генка вскочил, как будто его выбросила пружина. Лодка закачалась, и он едва удержался на ногах.

— Спишь, противный. — Таня бросила в лодку сумочку, из которой высовывались различные свёртки с провизией, забралась сама и скомандовала:

— Отдать концы!

И видя, что Генка не торопится, кинула в него горстью воды.

— Эй, команда, три наряда вне очереди!

Генка выпрыгнул на песок, оттолкнул лодку от берега, на ходу заскочил сам и уселся на корме. Таня взялась за вёсла.

Таня была самостоятельная девочка. Всего на год старше, она командовала Генкой как хотела. Она и познакомилась с ним сама. Генка, как он сам признавался себе, никогда бы не решился подойти к такой красивой девушке, а она, по его мнению, была самой красивой девушкой на всём побережье. Чуть вздёрнутый нос, широко расставленные серые глаза, один из которых она очень часто прищуривала, и тогда лицо её принимало удивительно задорное и лукавое выражение. Коротко обрезанные тёмные волосы и нежные полные губы дополняли эту «до ужаса симпатичную мордашку», как заявил ей однажды Генка в неожиданном для себя порыве храбрости.

Они познакомились на дальнем мысу, который одиноко и гордо вдавался острой песчаной полосой в море. Перед самым краем мыс прерывался сотней метров воды глубиной до пояса и заканчивался небольшим островком. С тех пор, как Генка завладел лодкой, он часто уезжал туда с утра, пропадая до самого вечера. Там никого никогда не было, и он чувствовал себя своеобразным Робинзоном. В этот день он сидел у самой воды и продумывал свои, одному ему известные планы. День клонился к вечеру. Он уже собирался покинуть свою обетованную площадку, как услышал:

— Эй, мальчик, это твоя лодка?

Удивлённый появлением неожиданной феи, Генка глядел во все глаза на виновницу разрушения его уединения и ничего не говорил.

— Ты, почему не отвечаешь! Может, у тебя языка нет?

Она была в лёгком платье, босиком. Маленькая соломенная шляпка закрывала её лицо от солнца, и вся она светилась в его лучах, и вся она была, какая-то невесомая и, как показалось Генке, совсем неземная жительница. Генка заулыбался. Она тоже улыбнулась.

— Так что же ты молчишь?

— Откуда ты появилась? — вопросом отвечал он. — Здесь никого никогда не бывает.

— Так уж и никогда. Я же появилась, — и, понизив голос, таинственно прошептала: — Слушай, ты никому не скажешь? Я убежала.

Оправившись от неожиданности, Генка спросил:

— За тобой гонятся?

Она рассмеялась.

— А ты парень с юмором. Мне это нравится.

При слове «парень» у Генки расширились плечи, и он стал чуть выше.

— Только я устала и хочу есть, — сказала Таня — Если ты отвезёшь меня к нашему пляжу, я буду очень благодарна.

— Ты хочешь есть? — он бросился к лодке, и через минуту они оба уплетали колбасу с хлебом, запивая холодной ключевой водой, которую Генка, наученный походной жизнью, неустанно таскал с собой и прятал от солнца. Когда они поели, Таня прищурилась и сказала:

— Слушай, друг, — ты мне начинаешь нравиться. Держи «лапу», знакомиться будем. — И протянула ему маленькую с длинными тонкими пальчиками руку. Генка протянул свою и осторожно сжал девичьи пальцы.

— Ты что, раздавить боишься? — засмеялась она и с силой сжала ему пальцы. — Благодарю за тёплый приём в столь уединённом месте. — Глаза её смотрели лукаво. Генка сжал её руку в ответ.

— Ну и отлично! А теперь поехали. — Таня уселась в лодку.

Генка уже научился прилично грести. Лодка шла ровно, чуть покачиваясь на небольших волнах. Таня сидела на корме, опустив одну руку в воду. Лицо её было задумчиво, даже хмуро.

— Интересно, ты убежала и почему-то торопишься вернуться назад? Разве так убегают? — нарушил Генка тяготившее его молчание. — И почему ты решила убежать? В лагере не так уж и скучно. Я иногда захожу туда, веселые мальчики, девочки, музыка.

— А ну их всех весёлых, — равнодушно и немного раздражительно сказала Таня. — Они мне надоели. Все на один манер, болтают одинаковые глупости и лезут целоваться. Скучища…

— Разве целоваться скучно?

— Ха! — презрительно фыркнула Таня. — Ты что, тоже хочешь целоваться со мной. А я уж подумала…

— Я? — Генка смутился. — Я не знаю, скучно ли это…, — он посмотрел на сидящую перед ним девушку и покраснел. Так уж получилось в его мальчишеской биографии, что он не целовался с девочками «по-настоящему». Дружил, провожал, влюблялся, но никому не сказал, что любовь переполняет его, а поцелуй ему представлялся верхом любви и он не мог просто так взять и полапать.

— Что не знаешь? Ты что, не целовался с девочками? И чему тебя учили в школе!? Может, ты и маму не целуешь?

— У меня нет мамы, — глухо сказал Генка и отвернулся.

Тихо шелестели волны о корпус лодки, негромко бурлили вёсла, мягко грело вечернее солнце. Генка грёб все также равномерно и молчал.

— А знаешь, Гена, мне сегодня захотелось побыть одной, совсем одной, чтобы вокруг не было ни души, и даже немного хотела заблудиться. Я долго шла по берегу и думала, что никого не встречу. И набрела на тебя. — Как-то доверчиво сказала Таня после молчания.-

Кажется, ты не очень огорчился.

— Ещё бы! По воде здесь не так далеко.

— А мне надо было все же вернуться во-время. Мама будет беспокоиться. А ты что тут делал?

— Да так. Люблю, когда никто не мешает, — улыбнулся Генка. Облачко грусти покинуло его, и он снова посмотрел на Таню весело и приветливо.

— Так я тебе помешала?

— Нет, нет, я очень рад! — и оба рассмеялись.

Генка отвёз Таню в лагерь. Пока плыли, он узнал, что они с матерью приехали на Иссык—Куль из Алма—Аты, что она год уже работает на какой-то неинтересной работе, успела запутаться в каких-то жизненных вопросах и сейчас пытается обрести спокойствие. Он рассказал ей о себе, и с того раза Таня каждое утро находила его на берегу. Он был немного удивлён, что она с такой лёгкостью забросила привычный круг друзей и проводит всё время с ним. Но ему не лезли в голову всевозможные причины, о которых он и понятия не имел, что они бывают, и был свободен от дурного настроения. И был счастлив, что нашёлся друг, понимающий его во всём. Их отношения напоминали скорее дружбу двух мальчишек, деливших меж собой и радость и обиды, чем дружбу юноши и девушки. Они весело и беззаботно облазили все окрестности, добирались до вечных снегов, катались на лодке, объезжали «дикого» осла и воплощали в жизнь всё, что создавало их безудержное воображение. Они были так молоды, что всюду для них находилось и новое, и интересное. Лишь иногда на Генку накатывалось незнакомое томительное чувство, когда он смотрел на Таню, но обычно предлагалась новая отчаянная выходка, и он забывал обо всём. Всё вокруг было ослепительно и прозрачно.

В этот день они собирались поехать на «свой» мыс и встретились пораньше. Таня научилась прилично управлять вёслами, и лодка шла ровно.

— Генка, тебе нравится жизнь? — неожиданно спросила она.

— Конечно! — не задумываясь, ответил он. По правде говоря, он никогда и не задумывался над этим. Он жил и всё. Ему всегда нравилось всё, что его окружало. Ему нравился город, где он родился и рос, его школа, и места, где он бывал с отцом, и работа отца, и люди, которые его окружали. И он сказал удивлённо?

— А почему ты об этом спрашиваешь? Разве ты чем-нибудь огорчена? — спросил Генка и с неожиданной остротой вдруг вспомнил её беспричинную задумчивость среди звонкого смеха, её тускнеющие глаза в этот момент и то, что она с усилием отгоняла смутившую её мысль.

— Просто у тебя всё время смеющаяся морда, — ответила Таня. — Тебе всё нравится. Отчего?

— Наверное, потому, что ты здесь, со мной.

— Правда? — Таня прищурилась. — Я тебе нравлюсь?

Вопрос был прямой, и Генка заёрзал от неожиданности. Он никогда даже себе не признался бы в том, что Таня ему нравится не как друг… Он всегда отгонял от себя эту мысль, если она и приходила ему в голову, и сейчас растерялся.

— Чудак, лодку перевернёшь. Если я тебе нравлюсь — не стоит из-за этого меня топить.

Генке стало вдруг жарко. Он вскочил, крикнул: «Танька, ты самая, самая лучшая…». И прыгнул в воду. Брызги разлетелись во все стороны, когда он вынырнул. Лодка раскачивалась далеко в стороне, и солнце блестело ему прямо в глаза. Он зажмурился, и ему казалось, что оно подмигивает ему, подбадривает.

— Будь смелым, Генка, — передавало своими лучами солнце.

— Будь сильным, — шелестели волны.

— Славная девочка Таня, — подмигивало солнце.

— Плыви скорее к ней, — шептали волны.

Генка перевернулся на спину. Синее, синее небо было над ним. Его глубина сливалась с глубиной моря и отражалась двойным сиянием. Волны перекатывались через Генку, ласкали, убаюкивали.

— Генка… а…а…а, — слышался вдалеке голос Тани.

— Слышишь, это она зовёт. Плыви скорее к ней, — ласкалось море, — не заставляй ждать, плыви.

— Генка, ну что же ты? — раздался над ним голос Тани. Он перевернулся в воде. Она сидела в лодке прямо над ним, серые глаза смотрели на него красивые и близкие.

— Таня!?

— Ай, ай, Генка! То меня хотел утопить, то сам решил утопиться. А ну, марш в лодку и без фокусов. Бери вёсла и раз…

Генка грёб. Злые брызги вылетали у него из под вёсел и лодка неслась едва касаясь воды. Казалось, волны сами несут её. Он ждал, что Таня скажет что-то другое, что он и сам не представлял, но только не станет смеяться над ним, а она… А она молчала. И Генка грёб, уставившись себе в ноги, и лодка неслась, и ему казалось, что волны шептали: «А как же так выходит, Таня?»

Таня смотрела в это время на Генку, и лукавые обычно глаза её были только красивые и добрые.

— Стоп машина! Приехали.

Лодка с ходу врезалась в песок. Таня выскочила, повернула корму на берег.

— Генка, а Генка, — позвала она. — Приехали.

Он сидел в лодке, смотрел вниз и сжимал вёсла.

— Генка, глухой! — смеялась Таня.

— Чему она радуется, — думал он, — Ей весело, что я…, что она поняла, что я…И сколько раз себе говорил, что и думать не надо. Дружим, и отлично! А тут сболтнул и вообразил, что она должна как-то откликнуться. И естественно, она права и ей весело видеть мою дурацкую рожу, и она смеётся надо мной. А я так глуп, что переживаю. Хотя, что я ей скажу… Один, побыть одному… Генка выскочил из лодки и, не взглянув на Таню, быстро, почти бегом зашагал вдоль берега.

— Генка, ты куда? — удивлённо крикнула ему вслед Таня, но он не оборачиваясь уходил дальше и дальше.

— Пусть смеётся, — думал он, — пусть. Пусть я не такой, как те ловкие мальчики из лагеря и не умею сказать слова, какие они говорят не задумываясь… Каждое из таких слов мне кажется таким значительным, что сказав его, я должен быть навсегда с той, которой его сказал… И что же мне теперь делать… — Он упал на песок и раскалённые высокогорным солнцем песчинки обожгли его опалённое зноем и вырывающимися слезами лицо. — Пусть смеётся…, — шептал он. — Пусть — И выкатившиеся слезинки перехватило и высушило горячее дыхание берега.

Был полдень, когда он вернулся к лодке. Таня лежала в тени приподнятой на один бок лодки, закрыв лицо своей соломенной шляпкой.

— Генка, это ты? — окликнула она, когда скрипевший песок под его ногами достиг её слуха. — Ты зачем убежал, разве я тебя обидела? Молчишь! Ты злой и сделал мне очень больно.

— Я! Тебе? Да я…, — задохнулся Генка.

— Что ты?

— Да так, ничего, — Генка вспомнил свои «песочные бдения» и решил быть выдержанным.

— Слушай, ты сказал, что « я самая лучшая в мире!». Это правда?

Генка кивнул

— Я ничего не слышу. Почему ты не отвечаешь?

— Таня, ты самая хорошая девочка в мире, — сказал Генка. Помолчал и добавил. — И если тебе нравиться, то можешь смеяться. Я больше не буду убегать.

— Мне нравится, — сказала Таня. — Подойди ко мне.

И когда он подошёл и присел рядом, она откинула шляпу, обхватила обеими руками коротко остриженную Генкину голову, притянула к себе и крепко поцеловала его в обветренные губы. Потом оторвала от себя его ничего не соображающего, замутившегося и легонько оттолкнула. От толчка он перевернулся через себя, потом ему пришла мысль, что на руках ходить удобнее. Сердце его отчаянно колотилось, ему казалось, что удары эти слышны на другом берегу и чтобы как-то унять охватившее волнение, он кинулся в спасительные волны. Таня засмеялась и прыгнула за ним.

Время, место, пространство, Таня стали для Генки неразделимы. Волны Иссык—Куля и небо, день и ночь, утро и вечер соединились в одно целое. И в центре всего была Таня.

— Генка, очень любишь меня?

— Не знаю.

— Как не знаешь? — тревожно сказала она, улыбка медленно сошла с губ, лицо стало жёстким и усталым.

— Нет, нет. Не то и не так. Я ещё не знаю, как представить слово «люблю». Его так часто повторяют. Если это то, что хочу всегда видеть тебя, смотреть в твои глаза, исполнять любое твоё желание, если по одному взмаху твоих ресниц я готов пойти куда угодно и на что угодно, если я не представляю завтрашний день без тебя, без этой улыбки и этих глаз, лукавых и ясных, как иссык—кульский день. Я хочу взять тебя на руки и нести через эти горы и равнины, через время. И если всё это вмещается в короткое слово «люблю», я готов повторять его каждое мгновение. Я люблю тебя, Таня, очень люблю.

— Поцелуй меня, Гена.

Однажды Генка не приходил на берег весь день. Таня бродила по берегам одна, сердилась, скучала, беспокоилась, снова сердилась. Он пришёл вечером, усталый, поцарапанный и счастливый.

— Противный мальчишка, где ты пропадал? Отвечай сейчас же и только правду.

— Вот, — сказал Генка и протянул Тане тройку эдельвейсов бережно укутанных в стебельки суховатых заоблачных трав.

— Генка…, — только и сказала она, и пропащий день её снова заискрился блёстками. И столько нежности было в глазах, что Генка мгновенно утонул в их глубине. Он сразу позабыл, как дрожали его коленки, когда он никак не мог нащупать надёжную опору на вертикальной скале, забыл, как пробирался под ледяной струёй водопада, забыл, как обломился ненадёжный сучок и он улетел в колючие кусты. В это мгновение он готов был бегом пробежать все скалы Тянь—Шаня, собрать все эдельвейсы и усыпать ими эту девушку, лучше которой быть не может.

В отряд как обычно, он пришёл поздно. Его поджидал отец. Он сидел на чурбаке, опустив руки на колени и задумчиво смотрел на огонь догорающего костра.

— Пришёл, старик! — сказал отец, заметив появившегося из темноты Генку. — Долгонько изволил пропадать.

— Ну и что!?

— Да так. Давно тебя не вижу, — и кивнув на обрубок дерева рядом с собой, добавил, — садись.

Генка сел и посмотрел на отца. Тот сидел, медленно потягивая дым из прокуренной, видавшей виды трубки и всё также внимательно смотрел на огонь. Он сидел не шевелясь и думал о чём-то своём. Взгляд у него был безучастный, отрешённый. Генка впервые вдруг осознанно заметил седину в волосах отца густо заполонившую могучую отцовскую голову, глубокие морщины, прорезавшие лоб и усталость тяжёлых надёжных рук, сжимавших сейчас маленькую старую трубку. Генка всегда видел в отце мужественного сильного человека, который был примером ему во всём и никогда не думал о нём как просто о человеке с обычными для людей поступками и страстями.

— А ведь и он кого-нибудь любит? — неожиданно подумал Генка и вспомнил как он, неизвестно почему, не хотел видеть женщину, часто появлявшуюся у них в доме несколько лет назад. Отец тогда мало с ним разговаривал, бывал мрачен. А потом женщина перестала появляться.

— Неужели я был виноват, что отец не женился больше? Эх, отец. Разве можно обращать внимание на капризы таких глупышей, как я! — Генке так стало жаль отца, что он позабыл о себе и о Тане

— Вот так, старик, — раздался голос отца. — Я же тебе говорил, что нам нельзя влюбляться. Придётся проститься тебе со своей русалкой. Завтра уходим за Каракол, на другую сторону озера и тебе надо будет включаться в работу.

— Как уходим! Почему уходим? Я ничего не знаю.

— Да так уж. Не хотел тебя тревожить, а ты ничего не замечал.

И отец снова отвернулся к костру, думая о чем — то своём, далёком. Так думал о нём Генка и был полон бурей противоречий, закрутившихся в нём, в которых перемешалась жалость к отцу, жалость к себе от ожидаемой и неожиданной разлуки с только что обретённой любовью, и боль за оставляемую также неожиданно для неё в полной непонятности Таню.

— Я на берег, — отец, скоро вернусь, — крикнул Генка и скрылся в темноте.

А отец думал не о себе, а о нём.

— Эх, Генка, — думал он. — Вот и ты повторяешь меня. И тебе приходится уходить от любви. А дождётся ли тебя твоя любовь? И если нет, если не было любви, тебе всё равно будет казаться, что виноват ты и долго ещё будешь вспоминать об этой потерянной мечте. А может, всё будет иначе, и тогда ты будешь вспоминать день разлуки как первый из дней, который тебе надо прожить перед будущей встречей.

Генка летел к лагерю, где жила Таня, в ужасе. Они ни о чём не задумывались. Он знал, что она из Алма — Аты, она знала что он из отряда. Ни фамилий, ни адресов. Но палаточная база отдыха спала. Сторожа не позволили пройти. «Что же, завтра буду в шесть утра», — сказал себе Генка и вернулся в отряд.

Весь остаток ночи в тревожном сне Генка терял Таню. Она то убегала от него, то искала его, но они никак не могли встретиться. Он часто просыпался, чтобы подняться в шесть и слетать к Тане. А когда шесть пробило, он крепко спал. Проснулся он от настойчивого встряхивания за плечо. Над ним стоял отец.

— Вставай, и живо прощаться к русалке. Семь часов уже. Машины пришли, начинаем грузиться.

— Ты лучший в мире отец, — закричал Генка, обнял его и чмокнул в щёку. — Я вихрем

Генка влетел в Танин лагерь, но его полёт остановил знакомый пацан:

— Не спеши. Она уехала на экскурсию в ущелье. Вчера вечером с турбазы пришли инструкторы, устроили шухер. В общем обставили, что это у наших горожан единственная возможность увидеть настоящие горы и все ринулись. Автобус за ними пришёл в пять часов. Так что жди до вечера.

Действительно, половина палаточных домиков были пусты. Генка попросил у паренька листок бумаги. «Таня! Я с отрядом ушёл на другую сторону озера. Вернусь. Жди. Отряд №…..,..управления…,..кого края…,…ов Геннадий…». Затем зашёл в домик и положил листок под вазу с цветами.

— Подскажи Тане, что я записку оставил, — сказал он своему знакомому.

С экскурсии Таня с мамой вернулись вечером. Действительно, всё было очень интересно и красиво. Но все очень устали и хотели спать.

— Я купнусь, — сказала Таня матери и убежала на озеро.

— Купнись, — сказала ей мать и подумала, что хоть сегодня будет дома, а не с этим неизвестно откуда появившимся сорванцом. Хорошо, что послезавтра уезжаем и вся озёрная любовь закончиться. — Она поправила скатерть на столе и увидела записку. — Так… Ну, совсем хорошо. Он ещё и сам отвалил. А записку я вот так. — И она разорвала листок бумаги на мелкие кусочки.

Таня вернулась быстро, с мокрыми волосами, посвежевшая.

— Мама! Мне оставлена записка, ты не видела.

— Какая ещё записка!

— Мне сказали. Гена приходил утром.

— Ничего не знаю.

— А это, — Таня увидела клочки бумаги, которые мать не успела выкинуть со стола. — Зачем ты, мамочка. — Она опустилась на кровать и заплакала.

— Не плач, девочка, — присела к ней мать и обняла за плечи. — Он уехал, мы уедем. Было весело и хорошо. Он же совсем мальчик, а ты осенью выйдешь замуж…

— Никуда я не выйду! — сорвалась на крик Таня. — Не нужны мне твои женихи. Я Генку люблю. Учится пойду на геодезический. Ты уничтожила адрес. Такую тонкую ниточку. Так я сама найду этот отряд. Это не иголка. Весь Иссык-Куль переверну… А тебя сейчас видеть не могу.

И бросившись на кровать, Таня завернулась в одеяло наглухо.

Мы предполагаем, нами располагают. И не обязательно люди. Обстоятельства! Говорят, что нет в мире ничего случайного. Генка сумел выбраться к Тане только через три дня. Перед лагерем он остановился, перевёл дыхание и медленно пошёл по аллее к домику Тани. Редкому семнадцатилетнему ложились такие тяжести на мысли и сердце. Он постучал по дощечке у входа. «Войдите..» Генка откинул брезентовый клин и вошёл. В домике за столом сидели две незнакомые девушки. Они были в лагере второй день и ничего не знали. А предыдущая смена уехала вся полностью. Генка оставил им все данные о себе и попросил дать знак по случаю.

Генка вышел из домика и прошёл к морю. Там он тяжело опустился на песок, обнял руками колени и так застыл. Жизнь у него не кончилась. Она остановилась.

Промелькнули быстрые южные сумерки. Берег и озеро скрылись в темноте и лишь прибой лёгким ворчанием предупреждал, что озеро живёт. Генка разбитый и опустошённый, медленно брёл вдоль берега. От безнадёжности ему хотелось плакать, но для слёз у него уже не хватало сил…

Из оцепенения его вывел звон гитары. Генка поднял голову. Прямо перед ним горел костёр. На перевёрнутой лодке в неестественных позах сидело с полдюжины ребят. Им было не очень удобно, но они мужественно переносили свой, отработанный на зрителя стиль посадки. Плечи, руки, ноги и всё, что могло двигаться — двигалось, вращалось, подпрыгивало. «Мы идём по Уругваю… ваю… ваю… — не совсем в лад с повизгиванием и урчанием вырывалось из их глоток, — ночь хоть выколи глаза а… а…Слышны крики попугая, обезьяньи голоса…» Генка вздрогнул. Ему вдруг стало физически противно от этого алкогольного повизгиванья, от этой песни, которую не так давно и он не без удовольствия подтягивал.

— Заткнитесь вы…, — хотелось крикнуть ему визжащей ораве, но он только махнул рукой и быстро пошёл прочь. А вслед неслось — «…женщин нету и не надо… надо… надо… и без женщин можно жить…»

— Как всё противно! Какое счастье было быть в щемящей тишине с милой Таней. Где я тебя найду, Таня? Где ты?

К полночи появилась луна, озарив бледным светом мерцающие волны озера и силуэты гор. От берега вместе с волнами побежала лунная дорожка, сначала узкая, а дальше всё шире и шире, пока не заняла полгоризонта. В стороне от дорожки вода была тёмной и неподвижной, а здесь она быстро убегала вдаль, сливаясь с луной и бежала в пространство, к звёздам.

— Где же ты, Таня? — Генка упал в мягкую копну, долго смотрел на яркие крупные горные звёзды и, наконец, незаметно уснул крепким сном смертельно уставшего человека.

Проснулся он от толчка. Кто-то легонько толкал его в плечо. Он открыл глаза и увидел деда.

— Генка, а Генка. Ты что же в копне спишь? До деда не мог дойти. И уехал с отрядом, не зашёл проститься.

Генка обрадовался деду и виновато улыбался.

— Ну ладно. Вставай. Пойдём чай пить.

Они сидели на крыльце и неторопливо пили чай. Генка молчал, тоскливо поглядывая в голубые дали. Старик с шумом втягивал в себя чай с блюдца и загадочно щурился. Влив в себя изрядное количество ароматной воды, дед как бы невзначай, проговорил:

— А знаешь, парень, та девчушка, что с тобой на лодке каталась, приходила, однако, сюда.

Генка встрепенулся. Дед, не обращая внимания, продолжал:

— Скучная такая была…

— Она что — нибудь говорила?

— Нет, однако. Только попросила лодку, в последний раз, говорит, прокачусь и поплыла прямо туда. — И дед махнул в сторону их любимого мыса.

Оставив недопитый чай, Генка вскочил, схватил вёсла и кинулся к лодке.

— Куда, чертёнок? Она ничего не говорила, а записку оставила…

Но Генка не слышал. Он уже грёб, и руки его не знали усталости. Лодка выскакивала из воды и неслась, что называется, не дыша.

— Она была здесь, — шептал он. — Она была, она хотела меня видеть. Меня! Ему захотелось петь. Но вместо слов из груди вырывались хриплые звуки. — Она искала меня, — шептали пересохшие губы.

Генка выпрыгнул на песок. Ничего не изменилось за его отсутствие. Тот же берег, те же волны, бегущие в сверкающую даль. Разве какие-то камни на девственной отмели. Он подошел ближе и замер. Беспорядочное нагромождении камней слилось в стройные поющие слова. Генка зажмурилась, тряхнул головой, желая убедиться, что это не сон, снова открыл глаза и прошептал вслед за каменными буквами:

«Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ГЕНКА!».

— Таня — это ты, — перебирал он гладкие горячие камушки. «Я люблю тебя», — перечитывал он бесконечное количество раз. «Люблю тебя!» — пели бездушные камни. «Люблю тебя» — шелестели волны. «Вы ещё встретитесь» — улыбалось солнце. Генка подошёл к самой воде. Волны мягко касались его ног и неслышно убегали."Я найду тебя, Таня! Я выверну улицы Алма—аты наизнанку и найду тебя! — шептал он. — Ты любишь меня, и я люблю тебя». Генка отошёл к тому месту, откуда увидел поющие слова и ликуюшая радость вскинула его руки и сияющий взгляд к заснеженным вершинам гор.

— Я люблю тебя, Таня! — во весь голос крикнул Генка. «Люблю… Таня… а….а» — откликнулись ему далёкие горы. И Генкина любовь, пробежав по всем закоулком озера, поднялась выше, к облакам, и скрылась за белеющими вершинами гор..

Чолпон — ата — Фрунзе.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Красная розочка. Рассказы и повести предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я