Дао подорожника

Алексей Андреев, 2021

Сколько разных лиц может быть у одной девушки из Питера, что за странное существо скрежещет в ночной тишине Западной Вирджинии, как найти идеальное кафе вместе с испанской ведьмой в Праге, почему на островах время течёт иначе, где прячутся в наши дни греческие боги – и другие истории в жанре магического реализма.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дао подорожника предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Цветок

То, что напоминает о прошлом,

но уже никуда не годно:

художник, потерявший зрение.

(Сей-Сёнагон, «Записки у изголовья»)

Когда он добрался до храма, уже смеркалось. Он вытащил фонарик и осветил белые растрескавшиеся ступени. Дверь была приоткрыта, но художник медлил, разглядывая барельеф над входом.

–Добро пожаловать, — раздался вдруг голос; художник вздрогнул и опустил левую руку в карман плаща. Недалеко от входа, на низкой скамейке у стены сидел человек. Судя по голосу, пожилой.

–Я сторож, — сказал старик, опережая вопрос. — Охраняю сей памятник искусства и архитектуры. Кстати, сейчас храм закрыт. Приходите утром.

— Ага. — Художник вынул руку из кармана. — Значит, все правильно. Но я представлял себе это… несколько иначе.

–Ага, — повторил старик, пародируя его тон. — Вы представляли себе тайное место в джунглях, куда добираются лишь самые отчаянные, чтобы увидеть Цветок.

–Да-да, Цветок!

–Ну, тогда вам сюда. Легенда относится именно к этой горе.

–Легенда? Только не говорите мне, что Цветка не существует!

–Конечно, не существует. Э-э-ох… — Сторож широко зевнул. — Такая же выдумка, как Моисеевы скрижали, Священный Грааль или висячий гроб Магомеда. Хотя, конечно, ближайшими аналогами следует считать сожжённый Геростратом Храм Артемиды, а также одно малоизвестное святилище в Малой Азии, — закончил он совершенно тоскливым голосом усталого экскурсовода.

–Даже если это враньё… — Художник нетерпеливо дёрнул плечами. — …Я уже притащился сюда и хочу увидеть всё своими глазами.

Он взбежал по ступенькам и положил руку на витую бронзовую ручку.

–Хорошо, — сказал тогда сторож, — но я должен вас предупредить.

–О чём?

–Да вы не спешите. Времени у вас достаточно, а выбор серьёзный…

Уверенная интонация старика заставила молодого вернуться к скамейке.

–Я слушаю.

–Видите ли, я вам соврал, но раз вы настаиваете… Цветок действительно существует. Но тот, кто его увидит, теряет зрение. Раз уж вы поверили в первую часть легенды и приехали сюда, вам придётся поверить и в продолжение, которого вы, к сожалению, не знали.

–Да, я слышал, что посещение храма связано с какими-то неприятностями. Но насчёт потери зрения…

–Посмотрите. — Сторож махнул рукой в сторону барельефа над входом.

Художник поднял фонарик. Теперь он понял, что зацепило его внимание в первый раз. Глаза на всех лицах закрыты, хотя изображены явно живые люди: кто-то идёт, кто-то держит в руках инструменты.

–Потому туда никто и не ходит, — сказал сторож. — А пожертвования, кстати, оставляют у крыльца, вон в той каменной чашке.

Художник задумчиво прошёлся вдоль стены, заглянул в чашку: там лежало несколько монет. Он вынул кошелёк и добавил две свои. Монетки громко звякнули в темноте.

–А вы сами-то видели Цветок? — спросил он вдруг. Было заметно, что ему хочется навести фонарик на лицо загадочного старика, но он не делает это из вежливости.

–А мне ни к чему, — ответил тот спокойно. — Я ведь не художник, «красоты любой ценой» не ищу…

И чувствуя, что пришедший не очень-то ему верит, добавил:

–Ну, по крайней мере, я могу пока разглядеть и ваш крупный нос, и шрам на скуле. Интересно, кастетом или так, бутылкой?

— Бутылкой. Но это давно, ещё в… — начал художник, и тут же остановился. Если его нос действительно можно было увидеть сейчас, то старый шрам в этих сумерках не мог бы разглядеть никто. Он снова глянул на дверь, будучи изрядно озадачен и странным сторожем, и предоставленным ему выбором. И уже почти не удивился, когда рядом хрустнула ветка, и девочка лет семи, непонятно откуда взявшаяся, весело сказала «Привет!» и села на скамейку рядом со сторожем.

–Ещё один пришёл? — спросила она старика.

–Он уже уходит, — ответил тот и погладил её по голове.

Художник между тем продолжал водить лучом фонарика по барельефу, выхватывая из темноты каменные лица с закрытыми глазами. Потом решительно выпрямился:

–Я войду туда.

–Как хотите, — сказал старик.

–Счастливо, — сказала девочка.

# # #

Ничего ослепляющего не произошло. Внутри маленького храма горело четыре светильника, они освещали небольшое возвышение у стены, противоположной входу. Пахло чем-то кисловатым, напоминающим человеческий пот. Около возвышения — или алтаря? — запах усилился, и подойдя ближе, молодой человек заметил на алтаре цветы. Некоторые завяли, а некоторые засохли настолько, что едва не рассыпались в пыль от шума шагов. Однако ветка, лежавшая сверху, была совсем свежей. Правда, в свете факелов орхидеи не так впечатляли, как днём; художник вспомнил, что точно такие же продавали на станции — звёзды ослепительно-белых лепестков с алым язычком в центре.

Стоило ради этого тащиться в такую даль? Он ещё раз пробежал лучом фонарика по странному алтарю, на всякий случай поглядел в углах — там тоже было пусто — и заметил ещё одну дверь, сразу за алтарём. Поспешно вскочив на возвышение и пройдя по цветам, он распахнул дверь… и оказался на заднем дворе храма. Внизу в темноте лежала долина, откуда он поднялся на эту гору. Едва заметная тропинка вела обратно вниз.

Он захлопнул дверь и пошёл по тропинке, подсвечивая себе дорогу фонариком и посмеиваясь над собственной легковерностью. Тропинка незаметно превратилась в просёлочную дорогу, деревья расступились, открыв молодой месяц… а он все шёл, не замечая ничего, кроме светлого пятна, прыгающего у него под ногами и иногда забегающего вперёд, но недалеко — батарейки садились.

И только когда впереди показалась неоновая надпись BAR, только тогда по-настоящему ощутил он прилив разочарования. Тонкий серп луны вспыхнул последний раз, как полоска света из-за неплотно задёрнутой шторы, и исчез за тучей.

В баре он попросил виски.

–Чистый? — спросил бармен, не отрывая взгляда от телевизора.

–Можете разбавить водкой.

Бармен оглядел его с лёгким интересом, вынул две бутылки, плеснул из обеих в стакан.

–Смотрели храм?

–Да.

–Многие разочаровываются, — кивнул бармен. — Тут один даже повесился в прошлом году. Немец, кажется. Или русский. А всё из-за этих, которые красивые сказки сочиняют. Сторожа чокнутого видели? Во! Потом ещё говорят, сумасшествие не заразно. А по-моему, очень даже заразно! Когда немец-то кончился, кое-кто из наших не выдержал. Собрались, пошумели, и чуть было не спровадили этого психа-сказочника в дурдом… Но всё-таки не вышло. Исправно, говорят, служит, да и кто ещё образованный будет в такой глуши стеречь ваши развалины? Потом знающий человек рассказал: заступился кто-то за этого старикашку. Кто-то с бо-ольшим кошельком… Небось тоже какой-нибудь любитель старинных легенд. А по мне, так всё одно — что бред больного, что легенды эти… Вы-то говорили с ним?

–Говорил. Но я в такие байки не очень-то верю. Так, покатался-посмотрел. Архитектура у вас интересная. Да и вообще, природа.

–Вот это правильно! Здоровый туризм — и нам хлеб. Сами-то откуда будете?

–Париж.

–О, ну тогда здешняя глушь вам быстро надоест. Вот Богота другое дело: там и казино, и девочки первый класс.

–Да, пожалуй. Налейте-ка мне ещё. И кстати, как отсюда быстрее пройти к станции?

–А просто вниз по дороге, никуда не сворачивайте.

–Замечательно, спасибо. Нет, сдачи не надо.

# # #

В это время сторож и девочка спускались с другой стороны горы. Девочка шла впереди, держа старика за руку, а он покорно следовал за ней.

–Ты рассказал ему легенду? — спросила она.

–Он знал её, только не до конца. Впрочем, что толку. Слишком молод — ни слушать, ни смотреть не умеет.

–Но ты тоже не видишь меня.

–Я видел тебя. Это было давно и совсем в другой стране. Помнишь, я тебе рассказывал.

–Расскажи ещё раз. Я люблю эту историю. К тому же ты каждый раз рассказываешь по-разному.

–Хорошо, — согласился старик. — Только ты смотри внимательно под ноги, а то мы оба свалимся и разобьём себе носы.

Он замолчал на некоторое время, а потом начал свою историю:

–Я был известным художником и жил в городе Лионе…

–Известные художники живут в Париже, — возразила девочка.

–Эй, кто рассказывает, я или ты? — Сторож легонько хлопнул ее по плечу. — То-то же, не перебивай.

Сначала я действительно жил в Париже, и именно там сколотил себе славу. Хотя, если говорить об славе — её в основном создавали мои шумные попойки и хулиганские выходки, а не картины.

Однажды, к примеру, я попал на вечеринку, где присутствовал сам Дали. Его жена, Гала, шокировала окружающих новым белым платьем, которое на первый взгляд выглядело очень консервативным, а на второй — совершенно неприличным. Я нагло ухаживал за ней весь вечер, и под конец усадил её в кресло, куда перед этим пролил немного кетчупа.

Когда окружающие захохотали, старый мистификатор быстро выкрутился, приписав создание этой «новой палитры» самому себе. Он тут же усадил жену на лист бумаги и объявил полученный оттиск «шедевром менструально-критического метода». Но он был зол, чувство собственного величия изменило ему на мгновенье, и он ляпнул какую-то гадость про «соавтора». Фраза тут же была подхвачена владельцем галереи, где выставлялись мои работы, и появилась на следующий день в газетах.

Но я и вправду любил рисовать, и рисовал неплохо. Когда известность позволила мне стать достаточно независимым, я решил, что жить в Париже вовсе неинтересно, особенно если ты уже не заботишься о мнении болтливой богемы. Мне же самому было все равно, где жить. Единственное, чего мне хотелось — чтобы в городе, где я живу, ходило метро, как в Париже. И я переехал в Лион. Это даже улучшило мой образ: для критиков я превратился в эдакого гения-затворника, который возвысился над мирской суетой и творит свои шедевры в гордом отрыве от общества.

Такая жизнь меня вполне устраивала. Я подолгу гулял один, наблюдая людей в разных ситуациях — в метро, в парках, на рынках, иногда даже в тёмных кинозалах во время просмотра каких-нибудь экзотических фильмов, — и возвращаясь в студию, много работал. В Лионе я нарисовал лучшие свои вещи: японку, которая держит во рту сломанный гребень для волос; мальчика-официанта, смахивающего отражение неба с залитых дождём столов; и ещё несколько картин, среди которых наиболее известны «Безносый поцелуй» и «Музыка точильщиков».

Продолжал я и кое-какие выходки, разве что теперь они стали тоньше. Так было с «Кошкиной Стеной». Однажды мы с друзьями возвращались после зарисовок на природе. В метро в ожидании поезда я рассматривал серые стены, лишь кое-где расцвеченные рекламой да сомнительными надписями. А потом вынул синий мелок и быстро нарисовал кошку с длинной шеей и большими глазами. Мои приятели, не говоря ни слова, добавили рядом своих пастельных кошек: толстую жёлтую и облезлую чёрную.

Дальше всё пошло само собой — не проходило и дня, чтобы на стене не появилось новой кошки. Каждый художник, а то и просто вольнолюбивый житель Лиона, ожидавший поезда на этой станции, считал своим долгом подрисовать свою кошку. «Кошкина Стена» стала не менее популярной, чем какая-нибудь выставка или музей; некоторые, услышав о ней, специально приезжали издалека, чтобы поучаствовать в затее. Кошек рисовали уже не только на стене, но и на полу, на перилах эскалатора, на поездах…

Чтобы прекратить эти беспорядки, к Стене был приставлен специальный полицейский. Но и это не остановило любителей граффити: человек, проходя мимо, на секунду задерживался, прислонял к Стене заранее заготовленный трафарет, на Стене отпечатывалось нечто хвостатое и ушастое, а изобретательный автор тут же скрывался в толпе. Потом стали подбрасывать живых кошек: пугаясь толпы и поездов, те громко орали и разбегались в разные стороны…

Через полгода после «рождения» Стены я прочёл в газете историю, которая звучала совсем уж невероятно. Полицейский, дежуривший под Стеной, вдруг заметил, что прямо у него над головой осыпается штукатурка и является кошачья голова, будто кто-то высекает её на Стене невидимым зубилом. Шокированному сержанту понадобилось ещё с полминуты, чтобы оправиться от страха и понять, что происходит; дуло пистолета с глушителем торчало из окна поезда, отъехавшего от дальней платформы…

Слушай, я, кажется, о чём-то другом рассказывал, — прервал себя старик.

–Нет-нет, всё правильно, продолжай! — успокоила его слушательница. — Ты рассказывал, как ты жил в Париже, потом в Лионе…

–Да, верно… Ну вот, так я и жил, рисовал и шутил в своё удовольствие. Но однажды со мной случилось неприятное: я попал под автобус.

Со мной вообще частенько происходили разные штуки по причине того, что я любил отключаться от реального мира, задумавшись. В таком состоянии я мог выйти не на той станции метро или абсолютно позабыть о важной встрече. Один раз, очнувшись после очередного приступа «лунатизма», я обнаружил, что все люди вокруг меня — негры! На улице, в магазинах — нигде не было видно ни одного белого лица, и вдобавок шёл густой снег… К счастью, это была не Африка, а значительно ближе, и я кое-как добрался до дому в тот же день.

Как правило, все подобные истории кончались хорошо, но вот с автобусом вышла промашка. Я переходил улицу, совершенно не глядя ни по сторонам, ни на светофор. И наверное, перешёл бы без всяких проблем, если бы не чей-то окрик, вернувший меня к действительности прямо на середине дороги. Я обернулся, замешкался — и аккуратный белый автобус с синей полосой откинул меня далеко вперёд.

Поначалу казалось, что я отделался лишь ушибом локтя и лёгким сотрясением мозга; однако врач настоял на том, чтобы я пришёл через неделю для повторного осмотра. Я чувствовал себя прекрасно, но результаты осмотра насторожили врача: он сообщил мне, что моё зрение село — немного, совсем чуть-чуть, так что я сам этого даже не заметил бы, если бы не хитрые манипуляции с таблицами, висевшими у врача на двери. «Возможно, вы просто устали сегодня, — сказал он мне. — Зайдите ещё разок через недельку, на всякий случай…»

К концу недели я и сам почувствовал, что зрение портится. Я всё ещё видел хорошо, но было кое-что, безошибочно указывающее на ухудшение. Я перестал видеть некоторые звёзды — не те, яркие, которые видят почти все, а самые слабые, которые я прекрасно различал ещё недавно. Я пришёл к доктору за день до назначенного срока, и опасения подтвердились: зрение моё слабело, и достаточно быстро. Врач сказал, что современная медицина тут бессильна. Очевидно, во время аварии были задеты какие-то особые участки мозга, и так далее, и так далее… Короче говоря, примерно через месяц мне предстояло стать совершенно СЛЕПЫМ.

Конечно, я сразу же отправился в любимый бар, с надеждой упиться до беспамятства; однако дикая и моментально трезвящая мысль о том, что я, художник, ослепну, не оставляла меня ни на миг. Ни бессонница, ни алкоголь не могли примирить меня с тем, что мне предстоит.

Я побывал у двух других врачей, но все твердили одно: ещё пара-тройка недель, и все. Рисовать я больше не мог. Каждый раз, подойдя к мольберту, я видел, как тонкий рисунок расплывается перед глазами, и руки мои начинали трястись.

Раньше я почти не встречал на улицах слепых, но за последнюю неделю мне попалось на глаза сразу несколько. Сначала нищая девушка с собакой: они сидели на асфальте у входа в супермаркет. Потом ещё двое, пожилые: один вёл другого под руку, а в свободной руке он держал белую трость, которой постукивал о край тротуара. Тот, которого вели, прижимал свою трость к груди обеими руками. У всех этих слепых были какие-то неживые, лишённые мимики лица; а лицо того, которого вели под руку, и вовсе ужаснуло меня — на нём застыло подобие довольной улыбки, как если бы улыбался экспонат из музея восковых фигур.

Знакомый скульптор пригласил меня на открытие своей выставки. Было много народу, шампанское, я даже как будто отвлёкся от своих проблем… и тут взгляд мой упал на человека, который делал что-то странное. Он как будто обнял одну из новых скульптур моего друга, и стоял так, медленно ощупывая её руками… Слепой!

Я порвал отношения со всеми, даже с самыми близкими друзьями. Моя лучшая натурщица Соня — мы жили вместе уже четыре года, она сносила многое — но в один прекрасный день не выдержала моей грубости, в слезах запаковала чемодан и уехала в Париж. Я никому не говорил о своей беде, поэтому все сочли моё поведение очередной причудой зазнавшейся знаменитости. «Надеюсь, в этот раз ты выпьешь достаточно для того, чтобы утонуть в Роне без красивых жестов!» — крикнула моя подруга перед тем, как уйти.

Возможно, именно эта фраза и удержала меня от утопления. Какими-то пошлыми стали казаться все эти самоубийства на пустом месте, столь популярные в нашей артистической среде. Вся эта «борьба с невидимыми демонами», вся болтовня о «высших планах сознания», об «апокалиптических знаках в семиотике городской архитектуры»… В отличие от этих изнеженных эстетов, я теперь точно знал, каков он — ад для художника.

Оставшись совсем один, я целыми днями бродил по городу в пелене мокрого снега, в доску пьяный и абсолютно трезвый одновременно… А когда замерзал, спускался в метро и сидел там на скамейке, разглядывая прохожих, или ездил от станции к станции.

Как-то раз, проходя по незнакомой улице и думая, куда бы зайти погреться, я увидел вывеску «Оранжерея». Внутри было жарко и сыро; со всех сторон цвели причудливые тропические орхидеи. На фоне заснеженного стекла особенно смотрелись белые, с ярко-красными язычками в центре. От них шёл тонкий, волнующий аромат, возникали мысли о киви и манго, о море и женщине…

Я снял плащ и сел на скамью. В конце концов, неплохая идея: наглядеться на красоту впрок перед тем, как я ослепну. Я вдруг понял, что все эти дни, бродя по городу, я старался увидеть как можно больше движущихся, сменяющих друг друга объектов. Как будто пытался отвлечь себя от мрачных мыслей этим калейдоскопом, напоминающим мне, что я всё ещё зрячий.

А в оранжерее было тихо и спокойно. Это была удивительная пауза в хаотическом вращении моего мира последних дней. Но вскоре я заметил движение: по одной из дорожек, вьющихся среди зелени, бродила девочка в очках, с большим альбомом. Она останавливалась около каждого цветка, зарисовывала его в альбом, затем приседала перед табличкой и аккуратно переписывала название. Она вовсе не была красивой, но она двигалась, и я невольно засмотрелся на неё, позабыв и о цветах, и о своей беде…

Её нужно нарисовать, понял я.

В кармане плаща нашёлся блокнот и обломок угольного карандаша: оказалось, я до сих пор ношу их с собой, по привычке. Я вынул бумагу и уголь. Моя модель как раз присела перед бело-красной орхидеей, которая понравилась мне больше всего. Я набросал профиль девочки, глаза, волосы и воротник, и только собирался нарисовать очки… как вдруг девочка, записавшая название цветка, резко вскочила, очки слетели с её носа и с треском разбились о камень дорожки. Теперь она выглядела точно так, как на моем рисунке — без очков.

Потом носик её сморщился, и я затаил дыхание: сейчас заплачет. Но плакать она и не думала. Наоборот, усмехнулась и сказала то ли орхидее, то ли камню, то ли самой себе:

–Вот и хорошо! Теперь мне не придётся переписывать эти дурацкие названия. Скажу, что у меня разбились очки! Это ведь честно, правда? — спросила она у очков, валявшихся на дорожке. — Можно теперь просто погулять и посмотреть на цветы. Их-то я вижу и без очков, и без названий!

Этот монолог так изумил меня, что я рассмеялся. Она сощурилась в мою сторону и строго спросила:

–А вы что тут делаете?

–Я? Я вот… тебя рисую, — ответил я и показал ей блокнот.

–Это очень правильно, что вы нарисовали меня без очков, — заметила она, подойдя поближе и разглядывая мой набросок. — Они, знаете ли, разбились.

–Держи, — сказал я и протянул ей листок.

Она ещё раз взглянула на портрет:

— Но меня никто не узнает на этой картинке. Я ведь всё время в очках хожу. Так что совсем непонятно, зачем он мне…

Я рассмеялся снова, подумав: вот всемирно известный художник дарит человеку портрет, а человек спокойненько отказывается!

–Впрочем, так и быть, давайте. Отдам его маме. Она-то узнает меня в любом виде.

Девочка взяла рисунок, поблагодарила меня и снова пропала в орхидеях.

Вот и вся история. Это был последний рисунок в моей жизни. Я слышал, что его впоследствии продали на аукционе за полмиллиона долларов, и сейчас он висит в одном из музеев США, в городе Бостоне. А я, как и предсказывали врачи, через три недели полностью потерял зрение. Когда это случилось, я выяснил, где растут те самые орхидеи, с огненным язычком в центре и белоснежными лепестками вокруг него. И переехал сюда, на их родину. Так что и в правду уже видел тебя. И могу видеть теперь в любое время. Хочешь, нарисую твой портрет хоть сейчас?

Смотритель храма остановился, комично наморщил лоб и широко развёл руки, держа в одной воображаемую палитру, а в другой воображаемую кисть.

–Пойдём, пойдём! — засмеялась его маленькая спутница. — Зачем нам этот портрет? Если ты можешь видеть меня в любое время, он тебе не нужен. А мне тем более: я всегда могу поглядеться на себя в речке.

–Это верно, — согласился старик, и снова взял девочку за руку.

Они вышли из леса, остановились на высоком берегу реки и стали смотреть на воду — в тишине, которую нарушил лишь далёкий свисток поезда, отходящего от станции.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дао подорожника предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я