Перекрестясь, он важно сел // И пленника подвесть велел, // И одного из чернецов // Позвал по имени: — суров // И холоден был вид лица // Того святого чернеца.
Его дворец, любимцев гордых полный, // Монастыря вид новый принимал: // Кромешники в тафьях и власяницах // Послушными являлись чернецами, // А грозный царь игуменом смиренным.
Расспросив чернецов, я узнал, что в городе почти все говорят по-якутски, но из моих иноков изо всех по-инородчески говорит только один очень престарелый иеромонах, отец Кириак, да и тот к делу проповеди не годится, а если и годится, то, хоть его убей, не хочет идти к диким проповедовать.