После тридцати все мы одеваемся плотной броней: пережив несколько любовных катастроф, женщины бегут от этой опасности, встречаясь с надёжными пожилыми олухами; мужчины, также опасаясь любви, утешаются с «лолитами» или проститутками; каждый сидит в своей скорлупке, никто не хочет оказаться смешным или несчастным. Ты скорбишь о том возрасте, когда любовь не причиняла боли. В шестнадцать лет ты ухаживал за девчонками, бросал их (или они бросали тебя) и не маялся никакими особыми комплексами: раз-два и дело в шляпе. Так отчего же с годами всё это приобретает такое значение? По логике вещей, должно быть наоборот: драмы в отрочестве, пустяки — после тридцати. Но, увы! — не получается.
Стоит мне возложить на себя «амуницию», от меня во все стороны начинает распускаться сияние, можно писать картину «Преображение», вроде рафаэлевской; сияет воротник, сияют обшлага, сияют шестнадцать пуговиц, как звёзды; сияют эполеты, как два солнца, сияет темляк, сияет околыш кепи. Одним словом, Ваше сиятельство, да и только.
— На четвёртом курсе поехал на парашютные межвузовские соревнования в Самару и там в воздухе на затяжном прыжке сломал себе ногу. Неправильно открыл парашют, и бедро от колена до таза разлетелось на мелкие осколки. Мне устроили вытяжку, просверлили под коленом ногу, шестнадцать килограммов подвесили груза, через полтора месяца всё срослось, нечаянно оказалось слабо, сломалось.
Сила меча, скажем, меньшинство..., находится в руках Конгресса. Мои друзья и земляки, это не так, ибо силы меча находятся в руках йоменов Америки с шестнадцати до шести. Ополченцы этих свободных содружеств, имеющие право, и привыкшие к оружию, по сравнению с любой возможной армией, должны быть огромными и непреодолимыми. Кто такая милиция? Разве они не сами? Поэтому боится, что мы повернем наши руки каждому человеку против его собственной груди. Конгресс не имеет права разоружить милицию. Их мечи и каждое ужасное орудие солдата — это право первородства американцев.
Когда мне было двадцать лет, я признавал только самого себя. Тридцати лет я говорил уже: «я и Моцарт», сорока: «Моцарт и я», а теперь я говорю уже только: «Моцарт».
Если бы у меня была возможность загадать три желания, первым было бы — стать гонщиком, вторым — участвовать в гонках Формулы-1, а третьим — выступать за Ferrari.
Первые двадцать пять километров мы проехали быстро, потом часто останавливали встречные машины — спрашивали, из какой они части, где их штаб. На первый вопрос отвечали определенно, на второй еще определеннее — «не знаем».
Сегодня исполняется шестнадцать лет с тех пор, как какой-то безумец, преследуя такие же безумные идеи, на этом самом месте подорвал себя прямо в толпе горожан.
Когда отцу исполнилось шестнадцать лет, он купил себе мопед.
Да, папина инструкция гласит, что нельзя вскрывать конверт, пока не пройдёт шестнадцать часов.