Неточные совпадения
В нескольких
шагах от последнего городского огорода стоит кабак, большой кабак, всегда производивший на него неприятнейшее впечатление и даже страх, когда он проходил мимо его, гуляя с
отцом.
Вон залаяла собака: должно быть, гость приехал. Уж не Андрей ли приехал с
отцом из Верхлёва? Это был праздник для него. В самом деле, должно быть, он:
шаги ближе, ближе, отворяется дверь… «Андрей!» — говорит он. В самом деле, перед ним Андрей, но не мальчик, а зрелый мужчина.
Отец, заложив руки назад, ходит по комнате взад и вперед, в совершенном удовольствии, или присядет в кресло и, посидев немного, начнет опять ходить, внимательно прислушиваясь к звуку собственных
шагов. Потом понюхает табаку, высморкается и опять понюхает.
Отец и сын пожали друг другу руки. Андрей поехал крупным
шагом.
От
отца своего он перенял смотреть на все в жизни, даже на мелочи, не шутя; может быть, перенял бы от него и педантическую строгость, которою немцы сопровождают взгляд свой, каждый
шаг в жизни, в том числе и супружество.
Приход его, досуги, целые дни угождения она не считала одолжением, лестным приношением любви, любезностью сердца, а просто обязанностью, как будто он был ее брат,
отец, даже муж: а это много, это все. И сама, в каждом слове, в каждом
шаге с ним, была так свободна и искренна, как будто он имел над ней неоспоримый вес и авторитет.
Она быстро оделась, сошла вниз и решительными
шагами вошла в гостиную, где, по обыкновению, ожидал ее кофе и Сережа с гувернанткой. Сережа, весь в белом, стоял у стола под зеркалом и, согнувшись спиной и головой, с выражением напряженного внимания, которое она знала в нем и которым он был похож на
отца, что-то делал с цветами, которые он принес.
Старый князь, как и все
отцы, был особенно щепетилен насчет чести и чистоты своих дочерей; он был неблагоразумно ревнив к дочерям, и особенно к Кити, которая была его любимица, и на каждом
шагу делал сцены княгине зa то, что она компрометирует дочь.
Мальчик, краснея и не отвечая, осторожно потягивал свою руку из руки дяди. Как только Степан Аркадьич выпустил его руку, он, как птица, выпущенная на волю, вопросительно взглянув на
отца, быстрым
шагом вышел из комнаты.
Она тоже не спала всю ночь и всё утро ждала его. Мать и
отец были бесспорно согласны и счастливы ее счастьем. Она ждала его. Она первая хотела объявить ему свое и его счастье. Она готовилась одна встретить его, и радовалась этой мысли, и робела и стыдилась, и сама не знала, что она сделает. Она слышала его
шаги и голос и ждала за дверью, пока уйдет mademoiselle Linon. Mademoiselle Linon ушла. Она, не думая, не спрашивая себя, как и что, подошла к нему и сделала то, что она сделала.
Лестница заскрипела под быстрыми
шагами… Он оттолкнул ее от себя прочь и откинулся головой на подушку. Дверь растворилась — и веселый, свежий, румяный появился Николай Петрович. Митя, такой же свежий и румяный, как и
отец, подпрыгивал в одной рубашечке на его груди, цепляясь голыми ножками за большие пуговицы его деревенского пальто.
— Нет! — говорил он на следующий день Аркадию, — уеду отсюда завтра. Скучно; работать хочется, а здесь нельзя. Отправлюсь опять к вам в деревню; я же там все свои препараты оставил. У вас, по крайней мере, запереться можно. А то здесь
отец мне твердит: «Мой кабинет к твоим услугам — никто тебе мешать не будет»; а сам от меня ни на
шаг. Да и совестно как-то от него запираться. Ну и мать тоже. Я слышу, как она вздыхает за стеной, а выйдешь к ней — и сказать ей нечего.
Справа бурьянчик, а влево,
шагов на пять — видишь?»
Отец долго смотрел и все ничего не видал.
Но, когда он видел ее пред собою не в памяти, а во плоти, в нем возникал почти враждебный интерес к ней; хотелось следить за каждым ее
шагом, знать, что она думает, о чем говорит с Алиной, с
отцом, хотелось уличить ее в чем-то.
При сем слове Левко не мог уже более удержать своего гнева. Подошедши на три
шага к нему, замахнулся он со всей силы, чтобы дать треуха, от которого незнакомец, несмотря на свою видимую крепость, не устоял бы, может быть, на месте; но в это время свет пал на лицо его, и Левко остолбенел, увидевши, что перед ним стоял
отец его. Невольное покачивание головою и легкий сквозь зубы свист одни только выразили его изумление. В стороне послышался шорох; Ганна поспешно влетела в хату, захлопнув за собою дверь.
Тут, кроме главной причины, побудившей его к такому
шагу, виновата была и некоторая незаживавшая в сердце его царапина от одного словечка Смердякова, что будто бы ему, Ивану, выгодно, чтоб обвинили брата, ибо сумма по наследству от
отца возвысится тогда для него с Алешей с сорока на шестьдесят тысяч.
Алеша вдруг криво усмехнулся, странно, очень странно вскинул на вопрошавшего
отца свои очи, на того, кому вверил его, умирая, бывший руководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его, и вдруг, все по-прежнему без ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и о почтительности, и быстрыми
шагами пошел к выходным вратам вон из скита.
Затем молча, общим поклоном откланявшись всем бывшим в комнате, Дмитрий Федорович своими большими и решительными
шагами подошел к окну, уселся на единственный оставшийся стул неподалеку от
отца Паисия и, весь выдвинувшись вперед на стуле, тотчас приготовился слушать продолжение им прерванного разговора.
Через несколько минут послышались
шаги, портьера распахнулась. Софья вздрогнула, мельком взглянула в зеркало и встала. Вошел ее
отец, с ним какой-то гость, мужчина средних лет, высокий, брюнет, с задумчивым лицом. Физиономия не русская.
Отец представил его Софье.
Что касается до твоего положения, оно не так дурно для твоего развития, как ты воображаешь. Ты имеешь большой
шаг над многими; ты, когда начала понимать себя, очутилась одна, одна во всем свете. Другие знали любовь
отца и нежность матери, — у тебя их не было. Никто не хотел тобою заняться, ты была оставлена себе. Что же может быть лучше для развития? Благодари судьбу, что тобою никто не занимался, они тебе навеяли бы чужого, они согнули бы ребяческую душу, — теперь это поздно.
Тот же дом, та же мебель, — вот комната, где, запершись с Огаревым, мы конспирировали в двух
шагах от Сенатора и моего
отца, — да вот и он сам, мой
отец, состаревшийся и сгорбившийся, но так же готовый меня журить за то, что поздно воротился домой.
Одним зимним утром, как-то не в свое время, приехал Сенатор; озабоченный, он скорыми
шагами прошел в кабинет моего
отца и запер дверь, показавши мне рукой, чтоб я остался в зале.
«Приятный город», — подумал я, оставляя испуганного чиновника… Рыхлый снег валил хлопьями, мокро-холодный ветер пронимал до костей, рвал шляпу и шинель. Кучер, едва видя на
шаг перед собой, щурясь от снегу и наклоняя голову, кричал: «Гись, гись!» Я вспомнил совет моего
отца, вспомнил родственника, чиновника и того воробья-путешественника в сказке Ж. Санда, который спрашивал полузамерзнувшего волка в Литве, зачем он живет в таком скверном климате? «Свобода, — отвечал волк, — заставляет забыть климат».
Галактион понял, что с девочкой припадок, именно случилось то, чего так боялся
отец. В доме происходила безмолвная суета. Неслышными
шагами пробежал Кацман, потом Кочетов, потом пронеслась вихрем горничная.
Не то случилось, когда нежданно-негаданно явилась Марья Ивановна. Ни на
шаг Дуня не отходит от нее, не может наслушаться речей ее и до того вдруг повеселела, что даже стала шутить с
отцом и смеяться с Дарьей Сергевной.
А тоска так и разливается по бледному лицу ее. Так и гложет у ней сердце… То
отец мерещится, то Самоквасов не сходит с ума. Уйти хочется, одной остаться, но Варенька ни на
шаг от нее.
Отец встает из-за стола и старческими
шагами направляется в свою комнату. Комната эта неудобна; она находится возле лакейской и довольно холодна, так что старик постоянно зябнет. Он медленно раздевается и, удостоверившись, что выданные ему на заутреню два медных пятака лежат в целости около настольного зеркала, ложится спать.
Наконец Марья Маревна сделала решительный
шаг. Мальчикам приближалось уж одиннадцать лет, и все, что захолустье могло ей дать в смысле обучения, было уже исчерпано. Приходилось серьезно думать о продолжении воспитания, и, натурально, взоры ее прежде всего обратились к Москве. Неизвестно, сама ли она догадалась или надоумил ее
отец, только в одно прекрасное утро, одевши близнецов в новенькие курточки, она забрала их с собой и ранним утром отправилась в Отраду.
С первого
шага Манефа стала в первом ряду келейниц.
Отец отдал ей все, что назначил в приданое, сверх того щедро оделял дочку-старицу деньгами к каждому празднику. Это доставило Манефе почетное положенье в скиту. Сначала Платонида верховодила ею, прошел год, другой, Манефа старше тетки стала.
— Ин обождите маленько, пойду благословлюсь у
отца игумна, — сказал казначей, и вскоре послышались
шаги удалявшихся внутрь монастыря. Притихший собачий лай поднялся пуще прежнего.
От гробницы матери Феклы рукой подать до Улангера. Торопились поспеть к трапезе и потому прибавили
шагу. Василий Борисыч обратился к
отцу Иосифу...
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует
отца с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил, что завтра придется ему прощаться с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными
шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
Однажды к нашей квартире подъехала извозчичья парная коляска, из которой вышел молодой офицер и спросил
отца. Он был в новеньком свежем синем мундире, на котором эффектно выделялись белые аксельбанты. Шпоры его звенели на каждом
шагу приятным тихим звоном.
Сначала
отец не встревожился этим и говорил, что лошадям будет легче, потому что подмерзло, мы же с сестрицей радовались, глядя на опрятную белизну полей; но снег продолжал идти час от часу сильнее и к вечеру выпал с лишком в полторы четверти; езда сделалась ужасно тяжела, и мы едва тащились
шагом, потому что мокрый снег прилипал к колесам и даже тормозил их.
В зале тетушка разливала чай, няня позвала меня туда, но я не хотел отойти ни на
шаг от матери, и
отец, боясь, чтобы я не расплакался, если станут принуждать меня, сам принес мне чаю и постный крендель, точно такой, какие присылали нам в Уфу из Багрова; мы с сестрой (да и все) очень их любили, но теперь крендель не пошел мне в горло, и, чтоб не принуждали меня есть, я спрятал его под огромный пуховик, на котором лежала мать.
Как оно называется?»
Отец удовлетворял моему любопытству; дорога была песчана, мы ехали
шагом, люди шли пешком; они срывали мне листья и ветки с разных дерев и подавали в карету, и я с большим удовольствием рассматривал и замечал их особенности.
На каждом
шагу ожидали меня новые, не виданные мною, предметы и явления в природе; самое Багрово, по рассказам
отца, представлялось мне каким-то очаровательным местом, похожим на те волшебные «Счастливые острова», которые открывал Васко де Гама в своем мореплавании, о которых читал я в «Детском чтении».
Я подумал, что мать ни за что меня не отпустит, и так, только для пробы, спросил весьма нетвердым голосом: «Не позволите ли, маменька, и мне поехать за груздями?» К удивлению моему, мать сейчас согласилась и выразительным голосом сказала мне: «Только с тем, чтоб ты в лесу ни на
шаг не отставал от
отца, а то, пожалуй, как займутся груздями, то тебя потеряют».
Гловацкая отгадала отцовский голос, вскрикнула, бросилась к этой фигуре и, охватив своими античными руками худую шею
отца, плакала на его груди теми слезами, которым, по сказанию нашего народа, ангелы божии радуются на небесах. И ни Помада, ни Лиза, безотчетно остановившиеся в молчании при этой сцене, не заметили, как к ним колтыхал ускоренным, но не скорым
шагом Бахарев. Он не мог ни слова произнесть от удушья и, не добежав пяти
шагов до дочери, сделал над собой отчаянное усилие. Он как-то прохрипел...
Пушкина на первых же
шагах обругал,
отца раскритиковал: «зачем, зачем, говорит, анахоретом живет?» — «Для тебя же с сестрой, говорю, батюшка так живет».
В это время девушка заметила, что Александр смотрит на нее, покраснела и отступила назад. Старик, по-видимому ее
отец, поклонился Адуеву. Адуев угрюмо отвечал на поклон, бросил удочку и сел
шагах в десяти оттуда на скамью под деревом.
Он привел ее в гостиную и усадил на то самое кресло, с которого так недавно, только третьего дня, она убежала к
отцу сообщить ему о первом ее
шаге в новую полную жизнь, о решимости исполнить первый долг женщины — стать любящею женою, а теперь в соседней комнате этот ее
отец и друг, благословивший ее на этот акт, отдавал последний долг в своей оканчивающейся жизни.
Если она упала в обморок, то это произошло от нравственных потрясений, пережитых ею в эти дни, и от рокового совпадения смерти
отца с первым
шагом ее по пути, предначертанному ей Гиршфельдом.
—
Отцов да материн! — холодно ответил Алексей Андреевич, отвернулся и быстрыми
шагами пошел домой.
Императрица-мать поняла все несчастье; она не находила ни слов, ни слез, чтобы выразить все, ею испытываемое: она оставалась неподвижною. Великий князь встал, вошел в алтарь и переговорил потихоньку с духовником императрицы-матери,
отцом Криницким, который тотчас же направился медленными
шагами к своей августейшей духовной дочери и сказал, подавая ей крест...
Она лежала у себя в спальне и почти ни на
шаг не отпускала от себя сына, который, впрочем, присутствовал на одной панихиде. Мальчик был поражен смертью
отца и плакал навзрыд.
Знакомые
шаги раздались за мною: я оглянулся — ко мне своей быстрой и легкой походкой шел
отец.
Я удвоил
шаги и поспел домой перед самым обедом.
Отец уже сидел переодетый, вымытый и свежий, возле матушкиного кресла и читал ей своим ровным и звучным голосом фельетон «Journal des Débats»; [Дословно: «Дневник прений» (фр.).] но матушка слушала его без внимания и, увидавши меня, спросила, где я пропадал целый день, и прибавила, что не любит, когда таскаются бог знает где и бог знает с кем. «Да я гулял один», — хотел было я ответить, но посмотрел на
отца и почему-то промолчал.
Я это думал, я воображал себе эти дорогие черты, эти глаза, эти кудри — в тесном ящике, в сырой подземной тьме — тут же, недалеко от меня, пока еще живого, и, может быть, в нескольких
шагах от моего
отца…
Я не отвечал ему; он попросил у меня табаку. Чтобы отвязаться от него (к тому же нетерпение меня мучило), я сделал несколько
шагов к тому направлению, куда удалился
отец; потом прошел переулочек до конца, повернул за угол и остановился. На улице, в сорока
шагах от меня, пред раскрытым окном деревянного домика, спиной ко мне стоял мой
отец; он опирался грудью на оконницу, а в домике, до половины скрытая занавеской, сидела женщина в темном платье и разговаривала с
отцом; эта женщина была Зинаида.