Неточные совпадения
Что может быть на свете
хужеСемьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже,
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким
умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?
Я люблю сомневаться во всем: это расположение
ума не мешает решительности характера — напротив, что до меня касается, то я всегда смелее иду вперед, когда не знаю, что меня ожидает. Ведь
хуже смерти ничего не случится — а смерти не минуешь!
Подумаешь, как счастье своенравно!
Бывает
хуже, с рук сойдет;
Когда ж печальное ничто на
ум не йдет,
Забылись музыкой, и время шло так плавно;
Судьба нас будто берегла;
Ни беспокойства, ни сомненья…
А горе ждет из-за угла.
А без
ума перенимать,
И боже сохрани, как
худо!
— Нет еще, мало знаю, — ты так странен, что я теряюсь в соображениях; у меня гаснут
ум и надежда… скоро мы перестанем понимать друг друга: тогда
худо!
Она знала, у кого спросить об этих тревогах, и нашла бы ответ, но какой? Что, если это ропот бесплодного
ума или, еще
хуже, жажда не созданного для симпатии, неженского сердца! Боже! Она, его кумир — без сердца, с черствым, ничем не довольным
умом! Что ж из нее выйдет? Ужели синий чулок! Как она падет, когда откроются перед ним эти новые, небывалые, но, конечно, известные ему страдания!
Ну, в ином случае много
ума хуже, чем бы его совсем не было.
— Евгений Васильев, — отвечал Базаров ленивым, но мужественным голосом и, отвернув воротник балахона, показал Николаю Петровичу все свое лицо. Длинное и
худое, с широким лбом, кверху плоским, книзу заостренным носом, большими зеленоватыми глазами и висячими бакенбардами песочного цвету, оно оживлялось спокойной улыбкой и выражало самоуверенность и
ум.
— Профессор Захарьин в Ливадии, во дворце, орал и топал ногами на придворных за то, что они поместили больного царя в
плохую комнату, — вот это я понимаю! Вот это власть
ума и знания…
С пребеглыми
умами видим мы
худых мужей,
худых отцов,
худых граждан.
Я утверждаю, что он именно в своем
уме, но что это-то и всего
хуже: был бы не в своем, то оказался бы, может быть, гораздо умнее.
Дмитрий Федорович
хуже всякого лакея и поведением, и
умом, и нищетой своею-с, и ничего-то он не умеет делать, а, напротив, от всех почтен.
Я уже упоминал в начале моего рассказа, как Григорий ненавидел Аделаиду Ивановну, первую супругу Федора Павловича и мать первого сына его, Дмитрия Федоровича, и как, наоборот, защищал вторую его супругу, кликушу, Софью Ивановну, против самого своего господина и против всех, кому бы пришло на
ум молвить о ней
худое или легкомысленное слово.
Конечно, если бы Марья Алексевна знала хотя половину того, что знают эти писатели, у ней достало бы
ума сообразить, что Лопухов
плохая компания для нее.
Кокетство, — я говорю про настоящее кокетство, а не про глупые, бездарные подделки под него: они отвратительны, как всякая
плохая подделка под хорошую вещь, — кокетство — это
ум и такт в применении к делам женщины с мужчиною.
— Да, сошла, бедная, с
ума… Вот ты и подумай теперь хоть о положении Привалова: он приехал в Узел — все равно как в чужое место, еще
хуже. А знаешь, что загубило всех этих Приваловых? Бесхарактерность. Все они — или насквозь добрейшая душа, или насквозь зверь; ни в чем середины не знали.
— А я тебе вот что скажу, — говорил Виктор Васильич, помещаясь в пролетке бочком, — если хочешь угодить маменьке, заходи попросту, без затей, вечерком… Понимаешь — по семейному делу. Мамынька-то любит в преферанс сыграть, ну, ты и предложи свои услуги. Старуха без
ума тебя любит и даже
похудела за эти дни.
— Это он тебя подтыкает на скорые-то слова, Михей Зотыч… Мирское у тебя на
уме. А ты думай про себя, что
хуже ты всех, — вот ему и нечего будет с тобой делать. А как ты погордился, он и проскочит.
— Чему же смеяться-то тут? — холодно промолвил Марко Данилыч. — Не лиха беда от такого несчастья и совсем с
ума своротить… Шутка сказать, цела баржа судака!.. На
плохой конец, двадцать тысяч убытку.
А какова Прасковья
умом вышла, сам не
хуже моего знаешь…
— То-то и есть. На
ум ему не вспадало! Эх ты, сосновая голова, а еще игумен!.. Поглядеть на тебя с бороды, как есть Авраам, а на деле сосновый чурбан, — продолжал браниться паломник. — Знаешь ли ты, старый хрыч, что твоя болтовня, худо-худо, мне в триста серебром обошлась?.. Да эти деньги у меня, брат, не пропащие, ты мне их вынь да положь… Много ли дал Патап на яйца?.. Подавай сюда…
Юность моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно говорила:
«Кто добра не хочет, кто
худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада — силы моей мало,
Сижу на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в руках нету.
По горам по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает,
ум мой потребляет,
Вне
ума бываю, творю что, не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю, как быти, как коня смирити...
Патап Максимыч ушел в свою заднюю, прилег уснуть, но сон не брал его. Настины слова из
ума не выходили: «Девка с норовом, — думал он. — С виду тихоней смотрит, а гляди-ка какая!.. «Уходом!..» Нет, ни окриком, ни плетью такую не проймешь…
Хуже начудит… Лаской надо, делать нечего… «Уходом!..» Эко слово сказала!..»
Писанием умудренному
уму подобает познати каждой вещи извещение — к добру она или к
худу.
А прежде чем отдать, со мной посоветуй — отец я тебе, кровь ты моя —
худо не присоветую, а на
ум молодую волю, пожалуй, добром наведу.
— Нет, Фленушка, совсем истосковалась я, — сказала Настя. — Что ни день, то
хуже да
хуже мне. Мысли даже в голове мешаются. Хочу о том, о другом пораздумать; задумаю,
ум ровно туманом так и застелет.
Медведев. Жулики — все умные… я знаю! Им без
ума — невозможно. Хороший человек, он — и глупый хорош, а
плохой — обязательно должен иметь
ум. Но насчет верблюда ты — неверно… он — животная ездовая… рогов у него нет… и зубов нет…
Паратов. Очень просто, потому что если мужчина заплачет, так его бабой назовут, а эта кличка для мужчины
хуже всего, что только может изобресть
ум человеческий.
Если б мы жили среди полей и лесов дремучих — так, а то жени вот этакого молодца, как ты, — много будет проку! в первый год с
ума сойдет, а там и пойдет заглядывать за кулисы или даст в соперницы жене ее же горничную, потому что права-то природы, о которых ты толкуешь, требуют перемены, новостей — славный порядок! а там и жена, заметив мужнины проказы, полюбит вдруг каски, наряды да маскарады и сделает тебе того… а без состояния так еще
хуже! есть, говорит, нечего!
Чаи́ гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с
ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Черт дернул дерзости мои
орать ему, —
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь — не вышло б
хуже!
— Мечтание это, голубушка!.. Враг он тебе злейший, мочеганин-то этот. Зачем он ехал-то, когда добрые люди на молитву пришли?.. И Гермогена знаю. В четвертый раз сам себя окрестил: вот он каков человек…
Хуже никонианина. У них в Златоусте последнего
ума решились от этих поморцев… А мать Фаина к поповщине гнет, потому как сама-то она из часовенных.
Ведь не съест же она ее в самом деле, ежели у ней и на
уме нет ничего
худого, как у других фабричных девок.
Догадавшись, что сглупил свыше меры, — рассвирепел до ярости и закричал, что «не позволит отвергать бога»; что он разгонит ее «беспардонный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить в бога, «а стало быть, и жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его
ум, даже если б он был и с
плохими способностями (а я вовсе не с
плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..» Он кричал, что женский вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «с казаком-с!».
— Вы с
ума сошли! — пробормотал Степан Трофимович и вдруг точно вышел из себя: — Липутин, вы слишком хорошо знаете, что только затем и пришли, чтобы сообщить какую-нибудь мерзость в этом роде и… еще что-нибудь
хуже!
— Наконец-то догадался. Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов, с вашим
умом, что все одни и те же, что нет ни лучше, ни
хуже, а только умнее и глупее, и что если все подлецы (что, впрочем, вздор), то, стало быть, и не должно быть неподлеца?
Всё ж будет верст до восьмисот,
А главная беда:
Дорога
хуже там пойдет,
Опасная езда!..
Два слова нужно вам сказать
По службе, — и притом
Имел я счастье графа знать,
Семь лет служил при нем.
Отец ваш редкий человек
По сердцу, по
уму,
Запечатлев в душе навек
Признательность к нему,
К услугам дочери его
Готов я… весь я ваш…
— Я знаю чему! — подхватила Настенька. — И тебя за это, Жак, накажет бог. Ты вот теперь постоянно недоволен жизнью и несчастлив, а после будет с тобой еще
хуже — поверь ты мне!.. За меня тоже бог тебя накажет, потому что, пока я не встречалась с тобой, я все-таки была на что-нибудь похожа; а тут эти сомнения, насмешки… и что пользы? Как отец же Серафим говорит: «Сердце черствеет,
ум не просвещается. Только на краеугольном камне веры, страха и любви к богу можем мы строить наше душевное здание».
— Светильник без масла долго не горит? — спросила она шепотом Подозерова, садясь возле него на свое прежнее место. Советую помнить, что я сказала: и в поцелуях, и в объятиях
ум имеет великое значение! А теперь, господа, — добавила она громко, — пьем за здоровье того, кто за кого хочет, и простите за
плохой ужин, каким я вас накормила.
Отец Захария, вынужден будучи так этого дерзкого ответа не бросить, начал разъяснять ученикам, что мы, по несовершенству
ума нашего, всему сему весьма
плохие судьи, и подкрепил свои слова указанием, что если бы мы во грехах наших вечны были, то и грех был бы вечен, все порочное и злое было бы вечно, а для большего вразумления прибавил пример, что и кровожадный тигр и свирепая акула были бы вечны, и достаточно сим всех убедил.
— Достаточно по твоему великому
уму… И Шишка дурак, что с таким
худым решетом, как ты, связывается!..
Во всякой толпе есть человек, которому тяжело в ней, и не всегда для этого нужно быть лучше или
хуже её. Можно возбудить в ней злое внимание к себе и не обладая выдающимся
умом или смешным носом: толпа выбирает человека для забавы, руководствуясь только желанием забавляться. В данном случае выбор пал на Илью Лунёва. Наверное, это кончилось бы плохо для Ильи, но как раз в этот момент его жизни произошли события, которые сделали школу окончательно не интересной для него, в то же время приподняли его над нею.
Во-первых, во всем можно сыскать пятна, а во-вторых, если даже вы и дело говорите, вам же
хуже: ваш
ум, направленный на одно отрицание, беднеет, сохнет.
— А ты как думал? Ты думал, он дурак, зверь-то? Нет, он умней человека, даром, что свинья называется. Он все знает. Хоть то в пример возьми: человек по следу пройдет, не заметит, а свинья как наткнется на твой след, так сейчас отдует и прочь; значит,
ум в ней есть, что ты свою вонь не чувствуешь, а она слышит… Она свинья, а все она не
хуже тебя: такая же тварь божия. Эх-ма! Глуп человек, глуп, глуп человек!»
— Соскучился по тебе, Федорыч, — отвечал Митя. — Эх, жаль мне тебя, видит бог, жаль!..
Худо, Федорыч,
худо!.. Митя шел селом да плакал: мужички испитые, церковь набоку… а ты себе на
уме: попиваешь да бражничаешь с приятелями!.. А вот как все приешь да выпьешь, чем-то станешь угощать нежданную гостью?.. Хвать, хвать — ан в погребе и вина нет!
Худо, Федорыч,
худо!
—
Хуже! Совсем с
ума сошел…
Но — ах! — будет еще
хуже, когда этот зверь к своей силе прикопит немножко
ума и дисциплинирует ее!
— И с чего это мне за последнее время так
худо, Дашенька,
ума не приложу… Жжет все нутро огнем, так и палит… Жажда такая, что не приведи Господи, утолить не могу… А кажись ничего не ем такого вредного, вот и у тебя все легкое…
«Вот оно что! Это
хуже слез! Это — смерть!» — мелькнуло в его
уме.
— Теперь, — продолжал граф Купшин, — благословясь, посоветуемся, как повести ловчее речь матушке государыне:
ум хорошо, а два лучше!
Худо только то совещание, где много умничанья — это знак, что совещатели думают более о себе, нежели о благе общем.
Фоминишна (возвращаясь). Ах я дура, дура! Уж не взыщи на
плохой памяти. Холодной-то поросенок совсем из
ума выскочил.