Неточные совпадения
— Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, [Рыцарскую. (Прим. Н.В. Гоголя.)] чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть
лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери:
молитва материнская и на воде и на земле спасает.
И хотя он тотчас же подумал о том, как бессмысленна его просьба о том, чтоб они не были убиты дубом, который уже упал теперь, он повторил ее, зная, что
лучше этой бессмысленной
молитвы он ничего не может сделать.
— А то я
молитвы читаю, — продолжала, отдохнув немного, Лукерья. — Только немного я знаю их, этих самых
молитв. Да и на что я стану Господу Богу наскучать? О чем я его просить могу? Он
лучше меня знает, чего мне надобно. Послал он мне крест — значит меня он любит. Так нам велено это понимать. Прочту Отче наш, Богородицу, акафист всем скорбящим — да и опять полеживаю себе безо всякой думочки. И ничего!
У тебя, говорят, мысль идти в монастырь; не жди от меня улыбки при этой мысли, я понимаю ее, но ее надобно взвесить очень и очень. Неужели мысль любви не волновала твою грудь? Монастырь — отчаяние, теперь нет монастырей для
молитвы. Разве ты сомневаешься, что встретишь человека, который тебя будет любить, которого ты будешь любить? Я с радостью сожму его руку и твою. Он будет счастлив. Ежели же этот он не явится — иди в монастырь, это в мильон раз
лучше пошлого замужества.
— А чем
лучше хомы твое? Нисколько они богу не
лучше! Бог-от, может,
молитву слушая, думает: молись как хошь, а цена тебе — грош!
Поели татары блины, пришла татарка в рубахе такой же, как и девка, и в штанах; голова платком покрыта. Унесла масло, блины, подала лоханку
хорошую и кувшин с узким носком. Стали мыть руки татары, потом сложили руки, сели на коленки, подули на все стороны и
молитвы прочли. Поговорили по-своему. Потом один из гостей-татар повернулся к Жилину, стал говорить по-русски.
— Вот это я люблю! Нет, вот это
лучше всего! — выкрикивал он конвульсивно, чуть не задыхаясь. — Один совсем в бога не верует, а другой уж до того верует, что и людей режет по
молитве… Нет, этого, брат князь, не выдумаешь! Ха-ха-ха! Нет, это
лучше всего!..
Тихо и ясно стало нá сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила
молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди
лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала добрее и
лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась.
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога
молитва нищего, Максимыч. Сам ты
лучше меня знаешь.
Отбросив заученные
молитвы, я изложил свое желание — иметь два крыла,
хороших, настоящих, как у птиц или ангелов.
Тоже и о всех грешниках, еще живущих: «Господи, ими же сам веси судьбами спаси всех нераскаянных», — это тоже
молитва хорошая.
— Но посредством чего? — допытывался Егор Егорыч. — Посредством того, что вы стремились восприять в себя разными способами —
молитвой, постом, мудромыслием, мудрочтением, мудробеседованием — Христа!.. К этому же, как достоверно мне известно, стремятся и хлысты; но довольно! Скажите
лучше, что еще происходило на обеде у князя?
— Вот это хорошо, молись:
молитва лучше всяких докторов помогает!.. — говорил он, а между тем сам беспрестанно толковал о Павле с Симоновым.
Между тунгусским шаманом и европейским управляющим церковью — прелатом или (взяв для примера простых людей) между совершенно грубым, чувственным вогулом, который поутру кладет себе на голову лапу медвежьей шкуры, приговаривая
молитву: не убий меня, и утонченным пуританином и индепендентом в Коннектикуте, хотя и есть разница в приемах, нет разницы в основах их веры, так как они оба принадлежат к одному и тому же разряду людей, которые полагают свое служение богу не в том, чтобы становиться
лучше, а в вере или в исполнении известных произвольных постановлений.
— А потому, что глупый человек. Что он их эти
молитвы вдолбяжку заставляет учить да побасенки рассказывает! Тут нужно не того: нужно им разъяснять это дело внастоящую! В корень! Нужно здоровую почву подготовить, закваску
хорошую дать.
— Что ж делать! И перед таким помолись! Богу ведь не киот, а
молитва твоя нужна! Коли ты искренно приступаешь, так и перед плохенькими образами
молитва твоя дойдет! А коли ты только так: болты-болты! да по сторонам поглядеть, да книксен сделать — так и
хорошие образа тебя не спасут!
— Тихо? Тем
лучше, — зловеще прозвучал ее голос с порога, и, обведя торжествующим взором воспитанниц, она остановила глаза на Наташе и произнесла, отчеканивая каждое слово: — Наталья Румянцева! Ты по приказанию госпожи начальницы будешь острижена завтра после общей
молитвы в наказание за дерзость и непослушание по отношению меня.
— Девочка что-то больно кричала, как стали ее крестить, но потом росла себе пригожая и смышленая, только смаленька все задумывалась да образов боялась и ладану не любила. А как вошла в пору да в разум, порассказал ей неведомо кто, как отец потерял
молитву ее. С того дня ей попритчилось, и стала она кликать на разные голоса. Вот ее-то, бедную, видели вы. Кажись, теперь нечистому недолго в ней сидеть. Помощь божья велика нам, грешным. А вы помните, други мои, слово дурное и
хорошее не мимо идет.
— Чем так-то говорить, помолись-ка
лучше богу: попроси у него облегчения, продлил бы дни твои! Теплые наши
молитвы, по милосердию божию, дойдут до господа…
— А так! У них пению время, а
молитве час. Они не требуют, чтоб люди уродами поделались за то, что их матери не в тот, а в другой год родили. У них божие идет богови, а кесарево кесареви. Они и живут, и думают, и любят, и не надоедают своим женщинам одною докучною фразою. Мне, вы знаете, смерть надоели эти наши ораторы! Все чувства боятся! Сердчишек не дал бог, а они еще мечами картонными отмахиваются. Любовь и привязанность будто чему-нибудь
хорошему могут мешать? Будто любовь чему-нибудь мешает.
Сестра Елены вытаращила глаза, начала произносить какую-то
молитву на французском языке. Все поникли головами. Эффект был самый глупый. Им бы уж
лучше взять себе какого-нибудь аббата, чтоб он им католические проповеди читал… Какая аффектация! Боже ты милосердный!.. Все как-то в нос и с воздыханиями. Я сначала подумала, что это нарочно.
Если бы они с детства знали такую нужду, как дьякон, если бы они воспитывались в среде невежественных, черствых сердцем, алчных до наживы, попрекающих куском хлеба, грубых и неотесанных в обращении, плюющих на пол и отрыгивающих за обедом и во время
молитвы, если бы они с детства не были избалованы
хорошей обстановкой жизни и избранным кругом людей, то как бы они ухватились друг за друга, как бы охотно прощали взаимно недостатки и ценили бы то, что есть в каждом из них.
— А со мной в поход, кабы и женой моей была, идти нельзя. Какой уж поход с бабами… Мало ли ратных людей в поход идет, а невесты и жены их дома сидят, молятся за них… Твоя чистая
молитва девичья
лучше всякой помощи, всегда будет со мной и от всякой опасности меня вызволит. Будешь молиться обо мне?
— Молчи
лучше! Душа твоя темна, как дно чернильницы, и чернота ее пробивается иногда наружу. Так уж и быть, докончу я наше дело, а там пойду поклониться могиле святого Савватия, если только
молитвы заступника Божия спасут меня от смерти… Услыши, Господи, обет мой и помоги исполнить его.
— Молчи
лучше! Душа твоя темна, как дно чернильницы, чернота ее пробивается иногда наружу. Так уж и быть, докончу я наше дело, а там пойду поклониться могиле святого Савватия, если только
молитвы заступника Божия спасут меня от смерти. Услыши, Господи, обет мой и помоги исполнить его.
— Что может быть этого
лучше, — говорил он, — как встретить утро
молитвою к Богу, днем послужить царю, а вечер провести в образованном и честном семейном доме. Вас, мой юный друг, сюда привел Божий перст, а я всегда рад это видеть и позаботиться о таком благонравном молодом человеке.
Учителя немецкого языка, все как на подбор, были педантичны, строги и до смешного скупы на
хорошие отметки. Их ненавидели и травили. Зато с живыми, веселыми французами жили по-дружески, смеялись, острили на их уроках, хлопали их по плечу. Если французский язык был в начале и в конце классных занятий, то особенным шиком считалось вместо
молитвы до и после ученья прочитать, например, «Чижика» или «Эндер бэндер козу драл».
Молитва моя без содержания была, вроде птичьей песни солнцу, — стал я молиться за него и за жену, а больше всего за Ольгуньку, — очень
хорошая девочка росла, тихая, красивая, нежная.
— Разумеется, нельзя ждать, а все бы
лучше, да он же и службу, голубчик мой, любит и, бывало, сам чашу перед священником по всем комнатам носит и сам
молитвы поет. Как без него это и делать — не знаю, и кого звать — не вздумаю.
— Обмолвился, Полуехт Степаныч… Есть
хорошее средствие от неплодия: изловить живого воробья, вынуть из него сердце, сжечь и пеплом поить воеводшу по три утренних зари, а самому медвежьей желчью намазаться. Помогает, особливо ежели с
молитвой… На всякое любовное дело способствует и от неплодия разрешает.
И я все шел вперед, лепеча богу, точно перепуганный ребенок, несвязные, нелепые
молитвы: «Миленький бог, добрый,
хороший бог, спаси меня, прости меня.
Три оставшиеся пресвитера хотели подражать епископу: они тоже чувствовали себя умершими и намеревались удалиться для
молитвы, но народ окружил их и в смятении требовал, чтобы они молились при всех и научили бы всех остальных, как
лучше молиться, чтобы гора непременно сдвинулась и пошла, а если она не пойдет, так чтобы были налицо виноватые.
Трое певцов пели, сами себя очаровав песней, и она звучала, то мрачная и страстная, как
молитва кающегося грешника, то печальная и кроткая, как плач больного ребёнка, то полная отчаянной и безнадёжной тоски, как всякая
хорошая русская песня.
— Хорошо… — ответил брат Павлин на тайную мысль Половецкого. —
Лучше места нет… Отишие у нас. Очень уж я возлюбил нашу тишину… Душа радуется к
молитве.
— «Бог-то все заранее расчислил! — набожно и злорадно думал Наседкин, косясь на степную нишу, в которой едва темнела высокая женская фигура. Кабы не нашлись вовремя добрые люди, ты бы и теперь, вместо
молитвы и воздыхания сердечного, хвосты бы с кем-нибудь трепала. А так-то оно
лучше, по-хорошему, по-христиански… О господи, прости мои согрешения… Ничего, помолись, матушка. Молитва-то — она сердце умягчает и от зла отгоняет…»
— Ну чтό, mоn cher, [милый,] ну чтό достали манифест? ― спросил старый граф. ― А графинюшка была у обедни у Разумовских,
молитву новую слышала. Очень
хорошая, говорит.