Неточные совпадения
Хвостовым и живших, как передавали гиляки, на р.
В настоящее время русские, оставленные
Хвостовым, на Северном Сахалине уже забыты, и об их детях ничего не известно.
На одном из листов, который был в книге заглавным, едва разборчивым почерком было написано: «Мы, Иван, Данила, Петр, Сергей и Василий, высажены в анивском селении Томари-Анива
Хвостовым 17 августа 1805 года, перешли на реку Тыми в 1810 году, в то время, когда пришли в Томари японцы».
Чуткое сердце старухи
Хвостовой угадало причины этого состояния духа выздоравливающего и занялось изысканием средств оказать ему радикальную помощь. Она поняла, что все здесь, в Москве и московском доме должно было напоминать молодому человеку ту, за которую он неустрашимо посмотрел в глаза преждевременной смерти. Его надо было по совершенном выздоровлении удалить из этого дома, из Москвы.
— У нее в Москве мать… Она только один день переночует здесь, а завтра я поеду к
Хвостовой…
В столовой уже сидели Зарудин и Кудрин. До позднего вечера проговорили они, передавая друг другу новости: Наталья Федоровна — петербургские, а остальные — московские, и на разные лады обсуждали случай с дочерью
Хвостовой, Марьей Валерьяновной, и встречу с полковницей
Хвостовой, которая, как продолжал уверять Николай Павлович, была не кто иная, как Екатерина Петровна Бахметьева.
Ей вспомнился рассказ Василия Васильевича о несчастной матери — Ольге Николаевне
Хвостовой, лишившейся своих обоих детей. Она живо вообразила себе ту радость при встрече с сыном, которая наполнит сердце старушки, разделяла заранее с нею эту радость.
«Поздно… — пронеслось в голове
Хвостовой. — Впрочем, она умерла не от известия о смерти сына, а от известия о его преступлении… Она там будет молиться за него и Господь по молитве матери даст ему силу совершить подвиг исправления до конца…»
На другой же день она поехала к Елизавете Федоровне Аракчеевой, но узнала от хозяина дома, где она жила, что старушка переехала на постоянное жительство в Тихвин; Ольга Николаевна послала ей длинное письмо, но оно осталось без ответа, доставив
Хвостовой около месяца маленькой надежды.
То, чего особенно опасалась Ольга Николаевна Хвостова, свершилось. Чуть ли не ранним утром другого дня вся Москва уже знала о разыгравшейся в саду
Хвостовой кровавой драме и о бегстве Марьи Валерьяновны с Евгением Николаевичем Зыбиным.
Власти энергично принялись за розыски пропавшей жены полковника Зои Никитишны
Хвостовой, допросив всю прислугу, не скрывшую пущенного соседским лакеем слуха.
Наконец, генерал-губернаторский курьер привез Ольге Николаевне
Хвостовой письмо, запечатанное траурной сургучной печатью с княжеским гербом.
Это и была несчастная Екатерина Петровна Бахметьева, по официальным розыскам значащаяся под именем жены полковника Зои Никитишны
Хвостовой, урожденной Белоглазовой.
Занятая делом определения сына и другими домашними и хозяйственными заботами, Ольга Николаевна поручила вывозить в московский «свет» свою дочь, Марью Валерьяновну — восемнадцатилетнюю красавицу-блондинку, с нежными цветом и чертами лица и с добрыми, доверчивыми голубыми глазами — жившей в доме
Хвостовой своей троюродной сестре, Агнии Павловне Хрущевой.
Невдалеке от дома Ольги Николаевны
Хвостовой, на том же Сивцевом Вражке, жила издавна известная почти всей Москве того времени одинокая старая дева Ираида Степановна Погорелова, всегда окруженная толпой разношерстных приживалок.
По воскресеньям Екатерина Петровна неукоснительно бывала в своей приходской церкви — святых Афанасия и Кирилла, а по большим праздникам ездила к обедне в Новодевичий монастырь и после службы приходила к могильному склепу
Хвостовых, где служила панихиды об успокоении душ усопших рабов Божиих Ольги, Марии, Ираиды и Василия.
Прошедшие четыре года внесли много перемен в дом Ольги Николаевны
Хвостовой.
Все шло в доме
Хвостовых своим обыденным порядком. Петр Валерьянович с утра до вечера занимался чтением книг и газет, убивая этим казавшееся ему бесконечным время, и лишь в конце недели видимо заскучал, ожидая писем от жены.
Она готовила ему известие о смерти любимого им существа — Марьи Валерьяновны Зыбиной, урожденной
Хвостовой, этой безвременной смерти, сопровождавшейся годами муки и несчастий.
Он, однако, не подошел к склепу
Хвостовых, а скрылся за один из стоявших поблизости высоких надгробных памятников и стал оттуда снова неотводно следить за Екатериной Петровной.
Толки о позорном, из ряда вон выходящем «messaliance» — как московские матроны называли брак полковника Хвостова с приживалкой своей матери — возбудили много сплетен в обществе, но прошло несколько месяцев, явилась новая московская злоба и «молодых»
Хвостовых оставили в покое.
Поединок начался. Сперва медленно и нерешительно, как бы в фехтовальной зале. Оба молодых человека обладали почти одинаковой силой, но на стороне Зыбина была крепость руки и невозмутимое хладнокровие. Очевидно, сперва он не хотел убить или даже тяжело ранить своего противника, который мог оказаться родственником
Хвостовой, но мало-помалу в нем зашевелилась и подавила все соображения ревность.
Это было в тот же день, когда у ней был посланный из Москвы, сообщивший ей о загадочном исчезновении Зои Никитишны
Хвостовой и внезапной смерти ее мужа, пораженного этим исчезновением.
Дня через два после этого письма прислано было на имя
Хвостовой от князя Голицына письмо, в котором излагалась точная справка о судьбе корнета гвардии Василия Васильевича Хрущева.
Таковы были владения вдовы действительного тайного советника Ольги Николаевны
Хвостовой.
Крупная ассигнация перешла из руки
Хвостовой в руку эскулапа.
Старичок Карл Карлович Гофман, годовой врач дома
Хвостовых, не заставил себя ждать.
Отступление было отрезано… Не принять было нельзя, доложить Ольге Николаевне, но она всегда просит ее, Зою, принимать приезжающих гостей вместе… Сослаться на нездоровье, но Наталья Федоровна может приехать и в другой раз, и в третий… верно, ей необходимо ее видеть… Лучше принять ее одной, без свидетелей, без старухи
Хвостовой, и без того подозревавшей, что она, Зоя, знает графиню Аракчееву.
Лидия Павловна опередила мужа в рассказе о странной встрече Николая Павловича Зарудина с дамой на Кузнецком, в которой он признал Екатерину Петровну Бахметьеву, и которая, по справкам у кучера, оказалась полковницею Зоей Никитишной
Хвостовой.
Сознание, что такая встреча может случиться, тяжелое предчувствие, что она должна случиться, отравляло, повторяем, каждую минуту ее безотрадного существования в качестве приживалки у Ираиды Степановны и в доме
Хвостовой и продолжало отравлять и тогда, когда она в этом последнем доме стала равноправной с Ольгою Николаевною хозяйкой.
Провидение как бы укрепляло силы несчастной
Хвостовой, так как вскоре ее ожидало другое, не менее ужасное и тяжелое семейное горе.
Причиною последней был пронесшийся среди прислуги дома
Хвостовых слух о том, что лакей соседнего дома, возвращаясь со своими господами из их подмосковной деревни, встретил Зою Никитишну по петербургскому шоссе в почтовой коляске, в сопровождении какого-то мужчины.
— Да, к
Хвостовой… Насколько я могла добиться от несчастной, в минуты, когда на нее дорогой находило нечто вроде сознания, ее мать зовут Ольгой Николаевной и она живет в собственном доме на Сивцевом Вражке.
Известие об этом отъезде принес дворецкий Ольги Николаевны
Хвостовой, старый грамотный слуга, которому генеральшей поручались некоторые несложные дела.
— Нельзя ли устроить, чтобы тело несчастной доставили в Новгород, а оттуда в Москву, для предания земле в семейном склепе
Хвостовых.
В доме
Хвостовых не было лиц, носящих подобные перчатки, и эта перчатка была, несомненно, перчаткой Зыбина. В сердце и уме Василия Васильевича явилась в этом какая-то безотчетная непоколебимая уверенность.
Среди толпы окружавшей ее молодежи особою благосклонностью молодой
Хвостовой, видимо, пользовался Евгений Николаевич Зыбин.
Наталья Федоровна передала в коротких словах Екатерине Петровне причину ее приезда в дом
Хвостовой.
В доме
Хвостовых запрещено было произносить имя Марьи Валерьяновны, хотя среди прислуги шепотком передавались московские сплетни.
На этот раз эти сплетни были отголоском истинных происшествий. Говорили, что в сельской церкви имения Евгения Николаевича Зыбина в Новгородской губернии — имения, доставшегося ему от его тетки, — состоялась скромная свадьба его и Марьи Валерьяновны
Хвостовой и что молодые тотчас же после венца уехали за границу.
К числу таких домов принадлежал и дом Ольги Николаевны
Хвостовой, в котором, как мы знаем, жила Агния Павловна Хрущева — несчастная мать не менее несчастного сына.
При свидании перед своим отъездом в первопрестольную столицу, она угадала сердцем, что Хрущев желал бы получить сведения о том, что делается у
Хвостовых, куда, по его словам, ему самому тяжело было ехать, а потому она не решилась при вторичном его к ней визите скрыть от него известные ей роковые новости.
Жизнь в доме
Хвостовой после этих эпизодов снова вошла в свою обычную печальную колею.
Дом вдовы действительного тайного советника Ольги Николаевны
Хвостовой находился в Москве на Сивцевом Вражке — в местности между Арбатом и Пречистенкой.
На кладбище было пусто и тихо. Только яркое солнце по-прежнему весело играло на крестах монастырского храма и некоторых надгробных памятников, внося жизнь в это царство смерти и далеко не гармонируя ни с печальным видом ряда могил, ни с настроением одиноко сидевшей на скамье
Хвостовой, в душе которой были тоже и смерть, и могила.
Но и новая работа была окончена и так же благополучно, как и предшествовавшая, с тем же благоволением строгого начальника, и результатом ее была новая награда, полученная
Хвостовым.
— Нет! — скорей угадала по губам, нежели услыхала она ответ
Хвостовой.
Недели две спустя после описанного нами бала, во время утренней прогулки в обширном саду, окружавшем дом
Хвостовых, Хрущев направился к калитке, выходившей в один из бесчисленных переулков, пересекающих Сивцев Вражек; вдруг глаза его остановились на предмете, лежавшем на траве, которая сохраняла еще капли утренней росы.
Радость, говорят, молодит, и это всецело оправдалось на старушке
Хвостовой. Приезд сына, которого она в течение двух лет считала мертвым, положительно влил в ее скорбную душу живительный бальзам, вдохнул в нее прежнюю силу и энергию.
Все дворовые
Хвостовых присоединились к негодованию повара на «охального сплетника», осмелившегося говорить об их «доброй барыне» непутевые речи.