Неточные совпадения
В час, когда вечерняя заря тухнет, еще не являются звезды, не горит месяц, а уже страшно ходить в лесу: по деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные
дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам и в широкой крапиве; из днепровских волн выбегают вереницами погубившие свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи, вода, звучно журча, бежит с длинных волос на землю, и дева светится сквозь воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку;
уста чудно усмехаются, щеки пылают, очи выманивают душу… она сгорела бы от любви, она зацеловала бы…
Нет за малыми
детьми ни уходу, ни призору, не от кого им услышать того доброго, благодатного слова любви, что из
уст матери струей благотворной падает в самые основы души
ребенка и там семенами добра и правды рассыпается.
Это невинное извинение, в ее
устах, в такую минуту — меня тогда чуть не рассердило… а теперь я без умиления не могу его вспомнить. Бедное, честное, искреннее
дитя!
Мысль, что она потеряет
ребенка, почти беспрестанно вплеталась в мечты ее; она часто с отчаянием смотрела на спящего младенца и, когда он был очень покоен, робко подносила трепещущую руку к
устам его.
— Кунак Георгий… ты урус, ты христианин и не поймешь ни нашей веры, ни нашего Аллаха и его пророка… Ты взял жену из нашего аула, не спросясь желания ее отца… Аллах наказывает
детей за непокорность родителям… Марием знала это и все же пренебрегла верою отцов и стала твоею женою… Мулла прав, не давая ей своего благословения… Аллах вещает его
устами, и люди должны внимать воле Аллаха…
Не играл ли беззаботно на родном пепелище среди товарищей детства; не бил ли оземь на пирушке осушенную чашу, заручая навеки душу свою другу одного вечера; не принимал ли из рук милой жены резвое, улыбающееся ему
дитя, или, как тать, в ночной глуши, под дубинкой ревнивого мужа, перехватывал с
уст красавицы поцелуй, раскаленный беснующимися восторгами?
— Наташа! милая Наташа! — мог только произнести Волынской, и она в объятиях его. И он увлекает ее к себе на колена, прижимает ее руки к сердцу, целует ее в очи и в
уста. Она прильнула к нему всем существом своим, обвилась около него, как плющ, то прижимает его страстно к груди своей, то посмотрит ему в очи, не веря своему счастию, то милует его, резвится, как
дитя, убирает его кудри, потопив в них свои розовые пальчики, то путает с их черною смолью лен своих кудрей.
Как беззаботно раскидалось прелестное
дитя! Щеки ее горели, райская улыбка перепархивала по
устам. Вот рука горничной под подушкой… Мариорица вздохнула… и Груне показалось, что рука у ней отнялась… «Открой она теперь глаза, — думала невольная сообщница шпионства, — меня, как громом, пришибет». Но рука уж под изголовьем… мысль о заводах, как сильный проводник, дала ей движение… записка схвачена… рука на свободе.
Предмет зависти боярских
детей, окруженный довольством и негою, утешая царевну и придворных ее игрою на гуслях и пением, нередко, среди детских игр, похищая пыл первой страсти с
уст прекрасных женщин, которые обращались тем свободнее со мною, что не опасались ни лет моих, ни ревнивого надзора родственников, не дерзавших следовать за ними ко двору властолюбивой правительницы; вознагражденный тайною любви одной прекрасной, умной, чувствительной женщины, которой имя знает и будет знать только один Бог, — на таком пиру жизни я не мог желать ничего, кроме продолжения его.
Так и срывает с ваших
уст улыбку шаловливый рой пригожих, полунагих
детей, на ней изящно написанных.
— Сам Аллах говорит твоими
устами,
дитя! — прошептал в большом волнении старик.
Таковы известные изображения: нежной дочери короля Лира, Корделии; целомудренной римлянки Лавинии, дочери Тита Андроника; развенчанной Марии Антуанетты в минуту ее прощания с
детьми; Алиции Паули Монти; Орлеанской Девы; св. Марии Магдалины, из русских — Ксении Годуновой, и, наконец, еще так изображена Констанция, вдова,
устами которой Шекспир сказал красноречивейшее определение скорби.
Говорили, что какая-то женщина, еще прелестная, несмотря, что лета и грусть помрачали черты ее лица, прихаживала иногда тайком в дом князя Василия Васильевича, где
дитя прежде живало, а потом в терема царские, целовала его в глаза и в
уста, плакала над ним, но не называла его ни своим сыном, ни родным.
Маменька так и помертвели!.. Через превеликую силу могли вступить в речь и принялись было доказывать, что учение вздор, гибель-де нашим деньгам и здоровью. Можно быть умным, ничего не зная и, всему научась, быть глупу."Многому ли научились наши
дети? — продолжали они. — Несмотря что сколько мы на них положили кошту пану Тимофтею и вот этому дурню, что по-дурацки научил говорить наших
детей и невинные их
уста заставил произносить непонятные слова…"
Барашек был еще цел под лавкою, а в печи под пеплом нашли обгорелое туловище
ребенка, от которого даже не отпали ни голова, ни оконечности. Девочки во всем признались и были отправлены в острог, а из того, что они сделали, посредством пересказа из
уст в
уста, составилась та басня, которую принес к нам в деревню исцеленный Ефимка.
— Мне провидение вверило так много чужих
детей, что некогда думать о собственных, — и это в его правдивых
устах, конечно, была не фраза.
Крик
ребенка освободил
уста старика.
Но неподвижен был мертвец, и вечную тайну бесстрастно хранили его сомкнутые
уста. И тишина. Ни звука в опустевшей церкви. Но вот звонко стучат по камню разбросанные, испуганные шаги: то уходит вдова и ее
дети. За ними рысцой бежит старый псаломщик, на миг оборачивается у дверей, всплескивает руками — и снова тишина.
Между тем имя Степана, хотя ни мы, ни Козловский ничего не говорили о нем, было на всех
устах. В слободе об этом сначала говорили шепотом, в виде догадок, потом с уверенностью. Теперь даже
дети на улицах играли в войну, причем одна сторона представляла татар, другая якутов под предводительством Степана… А по улусам, у камельков, в долгие вечера о белоглазом русском уже складывалась чуткая, протяжная былина, олонхо…
— Русалка! — вырвалось одновременно из
уст всех восьмерых
детей.
И от этого все женщины Канатной казались злыми: они били
детей, забивая их чуть не насмерть, ругались друг с другом и с мужьями; и их
уста были полны упреков, жалоб и злобы.
Ее
уста произнесли эти слова тихим, едва заметным движением, а отозвались они во всех сердцах, точно мы все были ее
дети.
Предчувствия говорили недоброе и самому Дукачу; как он ни был крепок, а все-таки был доступен суеверному страху и — трусил. В самом деле, с того ли или не с того сталося, а буря, угрожавшая теперь кумовьям и
ребенку, точно с цепи сорвалась как раз в то время, когда они выезжали за околицу. Но еще досаднее было, что Дукачиха, которая весь свой век провела в раболепном безмолвии пород мужем, вдруг разомкнула свои молчаливые
уста и заговорила...